Кафедральная опека
Глава 1. Порог
В первый день сентября холл Высшей Академии Фундаментальных Наук стоял такой гул, что вибрировали даже подлокотники коляски. Среди мраморных колонн и бюстов нобелевских лауреатов Саша в своей потёртой складной коляске чувствовал себя ошибкой компиляции.
Он поступил сюда после областного колледжа по внутренним экзаменам и за полгода закрыл разницу в программах, переведясь на индивидуальный учебный план сразу на второй курс. Саша говорил вполголоса, старался занимать минимум места в коридорах и в уме брал тройные интегралы быстрее, чем старый кафедральный сервер прогружал страницу с расписанием.
Проблема возникла на гранитном пороге главного корпуса. Ступенька оказалась неприлично высокой, пандуса не было, а левое переднее колесо упрямо упёрлось в камень. Саша прикинул центр тяжести, собираясь дёрнуть раму на себя, но не успел.
Трое пожилых мужчин, стоявших у доски объявлений, прервали разговор на полуслове.
Первым подошёл завкафедрой теоретической физики Аркадий Вениаминович, грузный человек с седой бородой лопатой и тяжёлым взглядом начальника цеха, привыкшего разговаривать только с министрами и уравнением Шрёдингера. Следом шагнул Лев Маркович с квантовой оптики, сухопарый педант с остроконечной рыжеватой бородкой, а за ним декан матфака Пётр Ильич.
Со стороны могло показаться, что академики оценивают нового студента. На деле все трое страдали дальнозоркостью, а очки оставили на кафедрах. Подойдя ближе, они разглядели худого парня с синяками под глазами и слишком тонкой для сентября ветровкой. У Аркадия Вениаминовича дети двадцать лет назад уехали в Мельбурн. Лев Маркович полжизни делил двушку с коллекцией дифракционных решёток. Пётр Ильич и вовсе с трудом вспоминал, когда последний раз покупал домой что-то кроме кефира и овсянки.
Аркадий Вениаминович молча ухватил коляску за боковые стойки, с глухим кряхтением перенёс её через порог, с грохотом поставил колёса на паркет и демонстративно отвернулся к люстре, рявкнув:
— Тьфу, развели бардак! Не думай, парень, что я тут из жалости надрываюсь! Просто ты мне проход к стенду загородил, а завхоза давно пора под расстрел, я докладную ещё в апреле писал!
Лев Маркович опустился рядом на одно колено. Суставы сухо хрустнули, но на лице оптика не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на Сашу так, словно калибровал прецизионный лазер, и зафиксировал ровным, почти роботизированным тоном:
— Частота сердечных сокращений в покое около восьмидесяти пяти. Бледность кожных покровов указывает на гемоглобин ниже ста десяти. Температура окружающей среды семнадцать градусов, теплоизоляция верхней одежды неудовлетворительная. Вопрос: приём пищи утром осуществлялся?
Саша вжался в спинку сиденья, прижимая к груди папку с конспектами, словно та могла защитить его от этого внезапного консилиума, и выдавил:
— Чай пил. С сушкой.
Пётр Ильич медленно покачал головой, глядя на студента с такой обволакивающей, тревожной нежностью, от которой у секретарей обычно начинали дрожать руки, и произнёс медовым, вкрадчивым голосом:
— Ай-яй-яй, Сашенька, ну разве ж так можно? Пустой желудок снижает когнитивную проводимость на восемнадцать процентов. После третьей пары зайдёте ко мне в деканат. Я уже подписал приказ о вашей материальной помощи, заварил нормальный крупнолистовой чай и достал домашнее варенье. Явка строго обязательна, прогул приравнивается к академической задолженности.
Лев Маркович поднялся, отряхнул брюки и бесстрастно отрезал:
— Отклонено, Пётр. В тринадцать ноль-ноль у объекта запланирована моя консультация по нелинейной оптике, совмещённая с белковой компенсацией в профессорском буфете. Твои углеводные булки нарушат ему гликемический индекс.
Аркадий Вениаминович сердито засопел в седую бороду, сунул Саше в руки литровый термос из потёртого портфеля и проворчал:
— Да пошли вы оба к чёрту со своими графиками! На, держи, не смотри на меня так! Дома жена сварила, мне всё равно девать некуда, выливать жалко! И вообще, в пятницу в мастерскую ко мне приедешь, я тебе раму из титана вычерчу. Эта твоя телега весит много, смотреть тошно, оттого и руки охудели!
К концу октября в академии перестали оборачиваться на эту процессию. Трое светил науки, десятилетиями не уступавших друг другу ни абзаца в рецензируемых журналах, вели позиционную войну за право проводить второкурсника до общежития.
В одну из пятниц Саша специально пересидел в читальном зале до семи вечера. Ладони устали от холодного металла ободов, спина ныла, и хотелось одного: молча доехать до комнаты и лечь спать. Но стоило ему выкатить из дубовых дверей на крыльцо, как в сумерках синхронно вспыхнули фары. У бордюра стояли две потрёпанные иномарки, старая серебристая Камри и серая Октавия, а между ними блестел чёрным боком служебный Форд из гаража академии. Профессора замерли у открытых дверей, перекрывая тротуар.
Пётр Ильич поправил на заднем сиденье клетчатый плед и мягко сказал:
— Садитесь ко мне, Сашенька. Я вчера специально на сервис заехал, подвеску проверил и салон прогрел заранее. Доедем плавно, без единой кочки. Отказа не принимаю, распоряжение уже в журнале.
Лев Маркович даже не взглянул на конкурента и сухо констатировал:
— В моём салоне климат-контроль зафиксирован на отметке двадцать два и четыре градуса при влажности пятьдесят процентов. Ноябрьская сырость провоцирует спазм периферических сосудов. Садиться ко мне единственно рациональное решение.
Аркадий Вениаминович скрестил руки на груди, отвернулся в сторону и буркнул:
— У меня маршрут на сто сорок метров короче, и мне вообще по пути за хлебом! Садись давай, пока я добрый, а то мне заднее сиденье пылью занесёт без балласта!
Саша посмотрел на академиков, потом на подъезд общежития ровно через дорогу, в ста шагах от крыльца, и сжал ручки коляски. На плечах у него уже висел кашемировый шарф декана, а в боковом кармане рюкзака грела бок термокружка с шиповником от квантовика. Он сказал чуть громче, чем планировал:
— Хватит. Правда, хватит. Тут сто метров. Я не хрустальный, я сам доеду. Мне руки разминать надо, а не в пледах сидеть.
Профессора переглянулись. На секунду показалось, что сейчас начнётся лекция о пользе режима, но Аркадий Вениаминович только хмуро хмыкнул, захлопнул дверцу и фыркнул, но тут же скомандовал:
— Ну и катись, больно надо было тебя возить! Так, коллеги, дистанцию держим пять метров. Пётр идёт головным, прикрывает от сквозняков, Лев держит левый фланг, я замыкаю с аварийкой. По машинам, живо!
По пустой вечерней аллее со скоростью пешехода тронулась колонна: впереди с мрачным видом катил Саша, а следом, синхронно моргая огнями, автомобили.
Глава 2. Негласное соперничество
К ноябрю парта Саши в первой поточной аудитории напоминала прилавок букинистического магазина. Стоило ему занять место у прохода, как рядом бесшумно материализовался Пётр Ильич. Декан положил на край стола свежее переиздание своего трёхтомника по нелинейным операторам, по-матерински поправил воротник Сашиной рубашки и вполголоса промурлыкал, мягко улыбаясь:
— На полях мои пометки карандашом, Сашенька. Просмотрите на досуге за чаем с ромашкой. Это куда полезнее тех сказок про струны, которыми вам забивают голову на теорфизике. И не вздумайте засиживаться за расчётами до утра, я предупредил вахту в общежитии, чтобы после одиннадцати вечера проверяли, горит ли у вас свет. Увижу в журнале ночные выходы в библиотеку, лично заберу пропуск.
Дверь аудитории распахнулась, и вошёл Аркадий Вениаминович. Увидев декана у парты, он нахмурился, подошёл и с глухим стуком опустил поверх учебника математики два увесистых тома в тёмном коленкоре. Физик прогремел, не глядя на студента и делая вид, что проверяет крепления доски:
— Не читай эту канцелярскую схоластику, Саша. У математиков одна абстракция, ни одного живого эксперимента. Вот здесь мои расчёты по рассеянию частиц, просто черновики, выбросить жалко было, вот и притащил. И я перенёс наш семинар из четвёртой аудитории сюда, мне там самому из щелей дует, ясно тебе? А не потому что ты в одной ветровке ходишь!
Мягкость из голоса Петра Ильича мгновенно испарилась, отчего аудитории стало не по себе:
— Вы не имеете права самовольно кроить расписание под одного студента, Аркадий. И вчера он до девяти вечера просидел в вашей лаборатории без ужина. Я вынужден буду поставить вопрос о вашем несоответствии санитарным нормам.
Теоретик явно смутился и огрызнулся:
— Потому что у нас интеграл сходился, бюрократ ты несчастный!
Из-за кафедральной доски неспешно вышел Лев Маркович. На его лице не отражалось ни капли эмоций. Он молча положил перед Сашей тонкую серую папку с гербовой печатью и ровно, словно зачитывая инструкцию к прибору, произнёс:
— Я подписал приказ у проректора по науке. С первого числа вы оформлены лаборантом на полставки по нашему хоздоговору. Плюс документы на повышенную стипендию уже в стипендиальной комиссии. Также прилагается дубликат ключа от лаборантской в библиотечном крыле. Температура воздуха стабильные двадцать один градус, уровень шума ниже тридцати децибел, посторонние исключены. Это оптимальная среда для сохранения вашего интеллектуального ресурса.
В аудитории стало тихо. Аркадий Вениаминович и Пётр Ильич посмотрели на коллегу так, словно тот внёс в уравнение деление на ноль. Декан прищурился и тихо переспросил:
— Через Учёный совет, Лев? В обход моего деканата?
Оптик поправил очки и невозмутимо ответил:
— Эмоциональные споры неэффективны, Пётр. Предлагаю разрешить конфликт интересов строго научным методом. Кто первый найдёт ошибку в выкладках оппонента, тот и сопровождает Александра на обед.
Трое академиков шагнули к доске, и через минуту грифельная поверхность покрылась плотными рядами дифференциальных уравнений. Спорили они вполголоса, сухо постукивая мелками, но с таким остервенением, будто решали судьбу гранта на ускоритель.
Пока у доски шёл этот тихий поединок, Саша аккуратно сдал назад и выкатил в коридор. Там, прислонившись к батарее со штангенциркулем в руке, его ждал заведующий кафедрой биомеханики Геннадий Павлович, поджарый мужчина с густыми усами и широкой улыбкой старшего брата, который всегда готов прикрыть в любой авантюре. Он усмехнулся, подмигивая и кивая на закрытую дверь аудитории:
— О, сбежал из-под конвоя, мелкий? Душно там от их заботы, да?
Саша выдохнул, растирая затёкшую шею:
— Минут на сорок, Геннадий Павлович. Пока они до теоремы о неполноте не дошли.
Биомеханик одобрительно хлопнул его по плечу:
— Красавчик. Тогда погнали в мастерскую, я тебя прикрою. Собрал новый узел на газовых упорах, хочу проверить развесовку под нагрузкой. Только этим троим ни слова, задушат же насмерть своими инструкциями, да ещё и мне смету на реактивы урежут из чистого упрямства.
Глава 3. Вечер в четвёртом корпусе
В пятницу вечером Саша всё же вырвался в гости к одногруппникам, те жили на четвёртом этаже их общего общежития, куда можно было подняться на старом лифте. Ребята скинулись на шаурму из ларька у метро, нажарили полную сковородку картошки на общей кухне и достали потрёпанную колоду карт…
В комнате на четвёртом этаже было душно, шумно и пахло варёной картошкой. Саша пил горячий чай из пластикового стакана, смеялся над чужими провалами и впервые за два месяца не чувствовал себя музейным экспонатом под стеклом.
Он не знал, что через сорок минут в пустом коридоре у пожарной лестницы появились трое пожилых мужчин. Аркадий Вениаминович прижимал к груди бумажный пакет с горячими пирожками, Пётр Ильич держал термос и запасные шерстяные носки, а Лев Маркович сверял номер комнаты со схемой эвакуации.
Аркадий Вениаминович покраснел, спрятал пакет за спину и недовольно пробормотал:
— Басы долбят. Не подумайте, что я за него переживаю! Просто мне завтра в этом районе на рынок ехать, вот и зашёл проверить, не спалят ли они тут общагу! Половина десятого, ему спать пора, а они тут балаган устроили!
В глазах Петра Ильича читалась готовность немедленно расформировать весь четвёртый курс, но спросил он мягко:
— Постучим? Я могу деликатно напомнить им о правилах внутреннего распорядка. И о том, как легко вылететь за нарушение режима тишины.
Лев Маркович взглянул на секундомер и покачал головой:
— Нерационально. Прямое вмешательство вызовет у объекта острый стресс и отторжение. Я запросил у коменданта ключ от соседней сушильной комнаты под расписку. Проведём двадцатиминутный акустический мониторинг, убедимся в отсутствии угрозы здоровью и покинем периметр.
Трое лауреатов государственных премий молча прошли в тесную сушилку и уселись на старые табуреты между бельевыми верёвками. За тонкой перегородкой зазвенели кружки, кто-то громко предложил сыграть на желание. В сушилке профессоры мгновенно замерли, прислушиваясь к стене.
Пётр Ильич поднялся, поправил галстук и произнёс шёпотом:
— Они берут Сашеньку на слабо. Я завтра же подпишу приказ о выселении всей этой комнаты в общежитие на окраине.
Аркадий Вениаминович уже расстёгивал верхнюю пуговицу пиджака и хмурил брови, но всё же остановил коллегу:
— Сядь, Пётр, не позорь пацана. Я сам зайду под видом проверки проводки... просто проводка старая, я ж физик, мне положено...
Дверь сушилки скрипнула и открылась. На пороге стоял Саша со стаканом воды в руке. За его спиной в полумраке коридора замерли двое одногруппников, Костя и Димон, у которых на лицах застыло выражение людей, увидевших в подъезде живого тираннозавра. Саша перевёл взгляд с одного профессора на другого, и в голосе его зазвенело плохо скрытое раздражение:
— Аркадий Вениаминович? Вы же сказали, что уехали на симпозиум в Пущино.
В тесной каморке повисла долгая пауза. Первым самообладание вернул Аркадий Вениаминович. Он шумно выдохнул, дёрнул себя за лацкан пиджака, тут же напустил на себя максимально суровый вид и уставился в потолок:
— А я и был в Пущино! Вернулся раньше! И вообще, не зазнавайся, больно ты мне нужен, мы тут проводим внеплановый замер акустического фона в жилом секторе! Прикладная задача!
Лев Маркович поправил очки и невозмутимо отчеканил:
— Вероятность случайного совпадения составляет ноль целых две сотых процента. Однако мы действительно тестируем распространение низких частот через бетонные перекрытия.
Пётр Ильич ласково улыбнулся, протягивая ему шерстяные носки:
— И мимо проезжали, Сашенька. Вы же совсем босиком по холодному линолеуму ездите, я же чувствую.
Саша посмотрел на этих троих, упрямых, нелепых и абсолютно непробиваемых. Спорить было бесполезно: выгнать их можно было только с охраной. Он вздохнул и отъехал в сторону:
— Заходите в комнату. Нам всё равно игроков в «Монополию» не хватает. Только условие: вероятность броска кубика вслух не считать, никого не отчислять и пирожками меня насильно не кормить.
В комнате на полминуты стало тихо, слышно было только шум закипающего электрического чайника. Димон медленно убрал со стола пакет с сухариками, а Костя молча протянул завкафедрой теоретической физики кружку со сколотым краем. Через четверть часа вся компания с серьёзным видом слушала, как Аркадий Вениаминович ворчит, что покупка Арбата нарушает второй закон термодинамики, пока Пётр Ильич незаметно подкладывал Саше на салфетку самый румяный пирожок.
Глава 4. Регламент оптимизации
В понедельник в академии появился Станислав Геннадьевич Скворцов, заместитель директора департамента по реструктуризации. В идеально сидящем сером костюме, с усталым лицом технократа, привыкшего видеть за каждой ставкой строку в экселе, он собрал руководство в зале Учёного совета.
Саша, зашедший в приёмную отдать справку для стипендии, услышал разговор через неплотно прикрытую дверь. Скворцов ровно говорил, листая распечатки:
— Коллеги, я не враг фундаментальной науки, но цифры упрямы. У вас три дублирующие лаборатории с загрузкой ниже сорока процентов. Кафедра физики списывает гранты на титановые заготовки, а студент второго курса... Александр, верно? По документам он числится на очном, но требует индивидуального сопровождения и переоборудования корпуса. Логичнее перевести его на дистанционный формат по месту регистрации. Бюджет не резиновый.
В зале стало тихо. Затем раздался тихий, почти ласковый смешок Петра Ильича. Голос декана звучал так вкрадчиво и пугающе вежливо, что в приёмной стало прохладно:
— Вы путаете оптимизацию и ампутацию, Станислав Геннадьевич. Сашенька решает задачи уровня аспирантуры. Если завтра выйдет приказ о его переводе, я лично проведу полный аудит ваших прошлых контрактов через Счётную палату. А заодно подам официальное экспертное заключение на вашу методику расчёта эффективности кафедр. В ней допущена грубая системная ошибка.
За дверью зарычал Аркадий Вениаминович:
— Да я этому чиновнику сейчас сам голову отвинчу! Титан ему мой поперёк горла встал?! Это научный эксперимент, понял?!
Лев Маркович ровно вмешался:
— Аркадий, снизьте уровень агрессии, это контрпродуктивно. Станислав Геннадьевич оперирует некорректной математической моделью.
Скворцов усмехнулся, но без злости, скорее с профессиональным интересом:
— Я не из тех, кого пугают проверками, Пётр Ильич. И методичку эту писала не бухгалтерия, а институт системного анализа при министерстве. Можете спорить с ней сколько угодно. Завтра в девять утра я выступаю на расширенной коллегии с участием замминистра. Найдёте в алгоритме реальную математическую брешь, я отзову проект приказа и заморожу реорганизацию до следующего года. Не найдёте, с первого числа начинаем сокращать ставки, а студент поедет учиться по удалёнке.
Когда профессора вышли в приёмную, их невозмутимость куда-то исчезла. Аркадий Вениаминович тяжело дышал, сжимая кулаки так, что побелели суставы. Пётр Ильич смотрел в одну точку, машинально перебирая пальцами край пиджака. Увидев Сашу, теоретик попытался рявкнуть, но голос сорвался, и он глухо бросил, отводя глаза:
— Иди в общежитие, парень. Не твоя это война. Мы тут сами... разберёмся.
Саша подъехал к столу секретаря, перехватил увесистый том министерской методики и положил себе на колени:
— Вы не разберётесь за ночь в одиночку. Там сто восемьдесят страниц матричных коэффициентов. У вас нет вычислительных мощностей на кафедре, а вручную вы упрётесь в тупик к трём часам ночи. Открывайте первую поточную.
К восьми вечера в академии погас свет во всех крыльях, кроме первого. В пустой поточной аудитории гудели три ноутбука, принесённые из лаборантской, а на столе горой высились пустые стаканчики из-под кофе и пачки исписанных черновиков.
Прежнее соперничество забылось само собой. Четверо людей работали как единый отлаженный механизм на грани перегрева.
Лев Маркович, с растрёпанной бородкой и снятым галстуком, быстро чертил граф на доске. Мелок сломался, но оптик даже не заметил и продолжил писать огрызком, царапая ногтем грифель:
— Нет, Аркадий, здесь не сходится! Они заложили сюда нелинейную регрессию с плавающим порогом. При стандартной проверке функция выглядит гладкой.
Аркадий Вениаминович, сидя прямо на первой парте без пиджака и с засученными рукавами, водил пальцем по таблице, щуря покрасневшие от недосыпа глаза, и рявкнул:
— Значит, бьём по граничным условиям! Смотри сюда, Лев! Они привязали финансирование к публикационной активности, но не учли вес цитирования в закрытых сборниках!
Саша хрипло отозвался, не отрываясь от экрана. Пальцы у него летали по клавиатуре, а под глазами залегли тёмные тени:
— Мало. Чиновники отмахнутся от этого как от погрешности. Нужен такой сбой, чтобы их собственная формула начала работать против них же. Пётр Ильич, продиктуйте мне базисные веса из седьмого приложения.
Декан, обычно безупречный и подтянутый, сидел рядом в расстёгнутой жилетке и сдвинутых на лоб очках. Голос его охрип, но привычная властность в нём никуда не делась:
— Пункт четыре: коэффициент амортизации оборудования ноль целых восемьдесят пять. Пункт пять: индекс инклюзивной нагрузки единица... Сашенька, вы три часа без воды сидите, выпейте хоть глоток.
— Потом, Пётр Ильич. Диктуйте шестой.
К трём часам ночи у Саши занемели плечи, а пальцы от перенапряжения начали путаться в клавишах. Написанный на питоне скрипт в четвёртый раз выдал ошибку переполнения памяти: министерский алгоритм был составлен грамотно, с многоуровневой защитой от прямых подстановок.
В аудитории повисла тяжёлая, вязкая тишина. Слышно было только, как за окном шумит ноябрьский дождь.
Аркадий Вениаминович медленно опустился на стул, вытер лицо ладонью и глухо выдохнул:
— Замуровали. Грамотно, черти, закрыли систему. Там же симметричная матрица, её в лоб не вскроешь.
Саша тихо ответил, откинувшись на спинку коляски, закрыв глаза и потерев виски. В голове гудело от цифр, но перед внутренним взором вдруг всплыла вчерашняя лекция по квантовой оптике:
— Не в лоб. Лев Маркович... ваша задача про интерференцию в неоднородной среде. Если мы не можем обнулить матрицу, мы можем ввести фазовый сдвиг на малых значениях?
Оптик замер с куском мела в руке и медленно повернул голову:
— Продолжайте, Александр.
Саша резко подался вперёд, вбивая новые строчки кода:
— Они ввели коэффициент полезного выхода на квадратный метр площади, но не поставили отсечку при нулевых затратах на расходники. При штатной работе это незаметно. Но если подставить сюда ваш оператор сдвига и прогнать данные за пять лет... смотрите!
На экране поползли зелёные столбцы цифр. График дёрнулся, выгнулся крутой параболой и резко ушёл в бесконечность.
Пётр Ильич медленно спустил очки на нос, вгляделся в монитор и впервые за всю ночь хищно, по-матерински улыбнулся:
— По их же формуле самым рентабельным подразделением академии выходит кулер в коридоре. Какая прелесть.
Уголки губ Льва Марковича дрогнули, хотя добавил он бесстрастно:
— А если применить обратную матрицу переходов, при попытке закрыть нашу лабораторию программа перераспределит фонд оплаты труда департамента на баланс столовой.
К шести утра распечатка доказательства на сорока листах лежала на столе. Академики сидели на первых партах, помятые, сонные, с испачканными мелом рукавами, но в глазах у всех троих горел тот самый азарт, с которым они сорок лет назад защищали свои первые диссертации.
Ровно в девять утра в большом зале коллегии было не протолкнуться. За длинным столом сидели чиновники министерства, ректоры соседних вузов и сам замминистра. Когда вместо ожидаемых заведующих к трибуне выехал Саша, бледный, в помятой рубашке, но с идеально ровной спиной и тяжёлой папкой на коленях, Скворцов чуть нахмурился, но кивнул, давая слово.
Двадцать минут в зале никто не проронил ни слова. Саша говорил тихо, сухо и жёстко, без единой шутки или жалобы на судьбу. За его спиной Лев Маркович молча переключал слайды с графиками, Аркадий Вениаминович стоял у доски, недобро прищурившись и нервно постукивая пальцами, а Пётр Ильич смотрел на комиссию с такой безупречной вежливостью, что секретарь невольно вжал голову в плечи и уронил ручку.
Саша просто прогнал тестовые данные чиновника через его же модель с учётом фазового сдвига. По расчётам выходило, что главный корпус выгоднее сдать под склад зерна, а сам департамент реструктуризации по собственным критериям подлежит немедленному сокращению как статистическая погрешность.
В зале сначала сдерживали кашель, потом зашептались. Замминистра медленно снял очки и выразительно посмотрел на Скворцова.
Скворцов молча листал распечатку, сверяя формулы на третьей странице приложения, и всё сильнее хмурился. Спустя минуту он закрыл папку, поднял взгляд на Сашу и произнёс глухо, но без попыток выкрутиться:
— Коэффициент действительно не нормирован на малых величинах. Вы нашли уязвимость, которую пропустили три независимых эксперта. Снимаю проект реорганизации и приказ о переводе с повестки. Но к весенней сессии я вернусь с переработанной моделью, коллеги. И в следующий раз так просто вы меня не поймаете.
Когда комиссия вышла, в зале на секунду повисла тишина. Аркадий Вениаминович подошёл к Саше, насупился ещё сильнее обычного, молча положил тяжёлую, тёплую ладонь ему на плечо, сжал на секунду и тут же отдёрнул руку. Он глядел в пол, пряча перепачканные мелом пальцы в карманы, и пробурчал:
— Ну... нормально посчитал. На троечку с плюсом. Пошли в буфет, у меня талон лишний пропадает, а ты, дурак, с вечера крошки во рту не держал.
Глава 5. Весна
Обещанный апрельский реванш Скворцова закончился, не успев начаться.
Замминистра, впечатлённый ночным разбором алгоритма, прислал вместо ревизоров запрос на совместную публикацию по оптимизации бюджетных моделей, а Пётр Ильич, воспользовавшись моментом и своим фирменным вкрадчивым напором, выбил из министерства целевой грант на полную модернизацию корпуса.
К концу мая в академическом саду зацвела сирень, а у главного входа появился узкий металлический подъёмник: декан всё же дожал завхоза и пожарную инспекцию.
Но для Саши весна выдалась непростой. С осени его старая складная коляска служила в мастерской биомеханики полигоном для отработки отдельных узлов, пока профессора втайне проектировали для него принципиально новый аппарат. Однако после бессонной ночи перед коллегией и весенней сессии старый металл окончательно устал: в апреле на брусчатке лопнула левая втулка, и последние три недели до каникул Саше пришлось передвигаться на скрипящем, перекошенном каркасе, который Аркадий Вениаминович каждый вечер осматривал с таким мрачным видом, словно собирался расстрелять производителя.
В последнюю субботу месяца, когда последний экзамен был сдан досрочно, Сашу позвали в мастерскую биомеханики. Геннадий Павлович торжественно распахнул ворота бокса, и Саша на пару секунд замер.
В центре стояла коляска, непохожая ни на одну серийную модель. Матовая титановая рама с выверенной геометрией, компактный мотор-редуктор, нормальные литые диски и складной телескопический пандус, убранный под сиденье. На левом подлокотнике была выгравирована тонкая линия: знак интеграла, переходящий в орбиту атома.
Рядом, стараясь выглядеть максимально невозмутимо, стояли трое: Аркадий Вениаминович, Лев Маркович и Пётр Ильич, а сбоку широко ухмылялся Геннадий Павлович.
Аркадий Вениаминович спрятал перепачканные руки за спину, нарочито сосредоточенно пнул носком ботинка гайку на полу и тут же рявкнул:
— И не смотри на меня так, будто я ради тебя ночами не спал! Раму варили аргоном по моим чертежам просто потому, что студентам-сварщикам практика нужна была, а на твоём старом драндулете смотреть тошно было! Титан лёгкий, лет тридцать прослужит, так что попробуй только сломать, я тебе уши оторву!
Лев Маркович бесстрастно отчитался, словно защищая диссертацию:
— Я откалибровал контроллер плавного хода и интегрировал систему подогрева рукояток. В осенне-зимний период это предотвратит спазм сосудов кистей на восемьдесят четыре процента. Пользоваться.
Пётр Ильич сиял так, словно лично собрал ребёнка в первый класс, и ласково пропел:
— А сиденье с ортопедической поддержкой, потайной плед и закрытый пенал под термос это уже моя забота, Сашенька. И даже не думайте спорить, я уже оформил приказ: вы зачислены в штат кафедры биомеханики как главный испытатель с приличным окладом. Отказ не предусмотрен уставом академии.
Геннадий Павлович подмигнул, помогая Саше пересесть:
— Давай, братишка, зацени аппарат. Я там ещё амортизаторы подкрутил, чтобы по кочкам летал как внедорожник.
Саша провёл пальцем по холодному матовому титану и тихо хмыкнул:
— С окладом это хитро, Пётр Ильич. От такого не откажешься.
Декан довольно кивнул:
— Вот именно, мой хороший. А теперь грузимся. На моей даче баня уже истоплена, и ваши ребята из группы уже там, мясо маринуют, я им лично пообещал зачёт автоматом, если они всё нарежут ровно.
Через полтора часа под старыми яблонями накрыли длинный дощатый стол. Костя с Димоном спорили с Львом Марковичем о скорости остывания шашлыка по формуле Ньютона-Рихмана, Геннадий Павлович с азартом проверял работу подвески на садовых дорожках, а Саша сидел во главе стола в новой титановой коляске.
Пётр Ильич поднялся с кружкой домашнего морса, призывая к тишине, и торжественно начал, глядя на Сашу с безграничной теплотой:
— Коллеги, всю жизнь мы искали фундаментальные константы в формулах и монографиях. Но в этом учебном году мы убедились, что любая наука теряет смысл, если...
Аркадий Вениаминович вдруг перебил его, хмуро глядя на верхушки яблонь и краснея ушами:
— Пётр, заткнись со своей лирикой! Ветер с северо-запада потянул, к вечеру на четыре градуса упадёт, мне самому холодно, понял?! Неси свой кашемировый шарф! Лев, включи ему подогрев ручек! Геннадий, глянь на пульс, он же без шапки сидит, дурак молодой!
За столом дружно расхохотались. Саша вздохнул, тронул джойстик на подлокотнике и молча отъехал на метр в тень яблони, ровно настолько, чтобы до него не сразу дотянулись с шарфом.






