natusik197

В Париже было относительно спокойно и можно было не опасаться внезапного нападения обезумивших врагов. Он ни раз приглашал свою племянницу в гости, а ежели она захочет, то и остаться в Париже навсегда. Дохода дяди и его очаровательной жены с лихвой хватило бы на достойное содержание молодой девушки и на хорошее приданое. А жених для такой златокудрой синеглазой молодой красавицы как Мария нашелся бы без труда.

Вот только Мария даже и не думала покидать родную Волынь, разве она могла оставить больного отца одного? Кроме нее у него никого не было, мать Марии почила очень давно, а других детей Господь чете Василевских не дал. Единственная дочь была отрадой для глаз и смыслом жизни пана Казимира Василевского. Он не желал, чтобы она покидала отчий дом и слишком рано выходила замуж, хотя претендентов на руку юной пани Василевской хватало с лихвой.

Но Мария ни о ком не мечтала, никто не пробуждал в ее юном сердце трепета любовных желаний, никто не заставлял его биться быстрее, а нежно-розовые щеки внезапно вспыхивать стыдливым алым румянцем. Она просто желала быть рядом с отцом, быть ему опорой и утешением на старости лет.

Увы, судьба не часто спрашивает о людских желаниях и беда пришла, когда ее ожидали менее всего. В течение нескольких лет на границе царили мир и спокойствие. Нападения гайдамаков и запорожцев прекратились, татары не совершали набеги, и казалось, что наконец-то можно вздохнуть спокойно, без опасения за свою жизнь и свободу. Но, как это часто бывает, спокойствие оказалось лишь временным штилем — затишьем перед страшной неминуемой бурей, сметающей всё на своем пути.

Татары вновь совершили набег под предводительством хана Крым-Гирея. Они пожгли хутора, дома, разрушили усадьбы, угнали скот, захватили пленников и пленниц. В числе пленников оказалась и Мария. Пан Василевский был убит, усадьба разграблена, а замок сожжен. Отныне, у нее не было ни отца, ни дома. Ее повезли по Дикому полю в Крымское ханство, в Бахчисарай.

Когда-то Мария и сама мечтала гулять по ковру цветущей бескрайней степи, вдыхая дурманящий аромат пряных трав, поражающих своей яркостью цветов, касаться босыми ногами блестящей в свете майского солнца изумрудной травы и белоснежного, мягкого, словно облако ковыля. Но отец никогда не дозволял ей этого делать, ведь степь, какой бы прекрасной она ни казалась, таила в себе множество опасностей: там хозяйничали татары, гайдамаки и казаки. Юной девушке там было делать нечего, да и вообще, место знатных шляхтичей и магнатов в особняках и замках, а гулять в степи — прерогатива простолюдинов.

Нынче же, ее мечта сбылась странным и страшным образом. Мечта превратилась в прах и пыль под ногами, а сама она — в пленницу.

***

Увидев невысокого, но стройного темноволосого мужчину с карими раскосыми глазами Мария не испытала ничего, кроме отвращения и брезгливости. Почувствовав подступающую к горлу тошноту, она невольно прикрыла рот рукой. Этим мужчиной оказался крымский хан Гирей и он вовсе не был безобразен, на вид ему было около тридцати лет, у него были правильные черты лица и чуть раскосые темно-карие глаза. Возможно, кому-то он мог показаться красивым, возможно для кого-то он был самым желанным мужчиной на всем белом свете, но сама мысль о том, что этот человек может овладеть ею против ее воли вызывала у Марии чувство омерзения.

— Здравствуйте, пани. Мир Вам. — Хан знал обращение к польской шляхтянке.

— Мир?! — его слова возмутили Марию до глубины души. — Это Вы-то смеете говорить о мире? После того, что вы устроили? — несмотря на безукоризненное воспитание, ей отчаянно захотелось сказать ему что-нибудь очень грубое, — Идите Вы к дьяволу!

— К дьяволу? — усмехнулся хан. — Быть может, я туда и отправлюсь, когда придет мой час покидать этот бренный мир. Я грешен. А вот Вам предстоит отправиться в более приятное место… ясновельможная пани, — протянув руку, он приподнял ее лицо за подбородок.

— Здесь не может быть приятного места. Уж лучше умереть, чем находиться здесь. — Гневно сверкнув синими глазами, Мария резко отвернулась.

— Это Вы всегда успеете, — холодно отчеканил хан и распорядился отвести ее в гарем.

***

В гареме Марии выделили отдельные покои и дали девушку-прислужницу, ей так же было позволено молиться перед иконой Божьей матери — Пресвятой Девы Марии. Вероятно, хан, все же, испытывал некое уважение к происхождению Марии, к ее гордому непокорному нраву. Сначала она почти не спала, а только горько рыдала ночами в подушку, отказывалась от еды, даже швырнула об стену кувшин с каким-то странно пахнущим, дурманящим разум напитком. Она твердо решила, что ни за что не даст над собой надругаться, что лучше умрет, чем позволит этому мерзкому хану к себе прикоснуться, ведь все двадцать лет своей жизни она хранила невинность для единственного, для любимого, для того, кто навеки станет ей супругом. Если бы они только послушались дядюшку Станислава и вовремя уехали во Францию, то ничего бы этого не случилось.

***

— Мой повелитель. Отчего ты нынче столь мрачен? — юная девушка со стройным станом, копной длинных, черных, как вороново крыло волос и большими темными глазами с поволокой с тревогой глядела на своего господина.

— Я не грущу, Зарема. — Хан попытался улыбнуться своей любимой наложнице, но улыбка получилась печальной и вымученной. — Все хорошо.

Зарема — первая красавица ханского гарема попала в Бахчисарай еще девочкой, она была захвачена в Грузии и подарена хану Гирею десять лет назад, когда ей было всего восемь лет. Она росла и расцветала среди дурманящих восточных благовоний и расписных стен бахчисарайского дворца, впитывала традиции и обычаи магометан, приняла ислам и будто была рождена, чтобы стать изящным редким украшением садов и покоев ханского двора. О своей Родине она уже почти ничего не помнила, да и не желала помнить.

Когда Зареме исполнилось шестнадцать, хан Гирей признал ее самой прекрасной среди всех своих жен и наложниц. Он сделал ее своей любимой наложницей, жемчужиной своей души, и отныне никакая другая женщина не могла вытеснить ее из сердца сурового повелителя Крыма. Зарема ответила на его чувства со всем сердечным пылом и со всей страстью, какая только возможна в юные шестнадцать лет. Она хотела стать его законной женой, а в своих самых смелых и потаенных мечтах грезила о том, чтобы ее возлюбленный хан распустил свой гарем и оставил при себе лишь ее одну, единственную.

Зарема знала, что у гяуров, проживающих на близлежащих территориях принято иметь лишь одну жену, а гаремы запрещены вовсе. У христиан и иудеев не было гаремов, и порой, она втайне завидовала их женщинам, которым не нужно делить мужей с соперницами. А потом стыдилась своих греховных мыслей, ведь хан выбрал ее и с тех пор, как они впервые соединились друг с другом на ложе любви, он более ни с кем не был близок так, как с ней.

Но после того, как в гарем привезли пленную гяурку из Речи Посполитой, ее обожаемый повелитель начал вести себя странно: на его чело легла печать задумчивости, он больше не призывал ее по ночам так часто, как бывало до этого злополучного дня. Быть может, именно эта полька является причиной его тревоги и грусти?

— Все же, ты печален. Но я знаю, что сделать, дабы тебе стало легче, — сбросив с головы голубое полупрозрачное, расшитое золотой нитью покрывало, Зарема расстегнула пояс на шароварах и скинула их, затем сняла парчовый кафтан, обнажив стройное гибкое гладкое тело.

Она провела рукой по его щеке, на ее запястьях блестели золотые, подаренные ханом браслеты, ее глаза, вся ее поза выражали бесконечную любовь, преданность и полную покорность. Хан глядел ласково, но не шевелился, не изъявлял готовности и желания начать их привычную любовную игру. Видя это, Зарема опустилась на колени и горячими сочными губами приникла к его смуглой руке. Раньше он всегда был доволен, когда она так делала.

Но его глаза не зажглись привычной страстью и пылким желанием, он глядел на Зарему ласково, но яркой искры, так долго горящей в его глазах при виде возлюбленной наложницы уже не было, она угасла.

«Идите Вы к дьяволу!»

Глядя на покорную и готовую на все Зарему, хан вспоминал метавшие гневные молнии ярко-синие глаза Мари, ее прямую осанку, ее манеру держаться, ее смелые речи. Ему отчаянно захотелось, чтобы в эту минуту на месте Заремы была она — неверная гяурка, гордая шляхтянка Мария. Он желал обладать ею, покрывать жаркими поцелуями ее лицо и нежное белое тело, слиться с ней воедино, слышать ее стоны в минуты величайшего наслаждения.

Но как возможно осуществить эти желания, если прекрасная пани не желала сдаваться без боя? А любовь и преданность Заремы невольно вызывали стыд и чувство вины, хотя великому хану не пристало испытывать перед женщинами подобные чувства. Он — повелитель и только он сам всегда решает судьбу своих подданных, и уж тем более судьбу женщин, которыми он владеет с соизволения Всевышнего.

— Иди к себе, Зарема, — быстрым движением хан встал с ложа и указал на лежащую у подножия кровати одежду. — Оденься и иди. Я теперь занят.

— Мой повелитель… — в глазах Заремы мелькнуло отчаяние, по щеке скатилась слеза. — Ты прогоняешь меня из-за нее. Из-за гяурки с берегов Днепра? Ведь она даже старше меня!

— Сдается мне, что Всевышний лишил тебя слуха, — мрачно ответил хан. — Что ж, тогда я повторю свой приказ: Оденься и иди.

***

Черная ночь постепенно вступала в свои права, за окном дворца одна за другой зажигались серебряные звезды так низко, что до них можно было дотронуться рукой — легонько прикоснуться кончиками пальцев и обжечься об их строгий холодный свет. Мария лежала в постели и ее мысли были такими же черными и беспросветными. Зачем ей жить, если жизнь кажется хуже смерти, если ее собирается обесчестить ненавистный ей человек? Мария была абсолютно уверена, в том, что рано или поздно он это сделает, хан не станет ждать, пока его законная добыча сама соизволит пойти на заклание. Так не лучше ли прекратить это до того, как над ее телом и душой грязно надругаются, у нее уже не было сил оказывать сопротивление. Но как это сделать? Самоубийство есть страшный грех, хотя, можно просто заморить себя голодом, тем более, что и есть ей совершенно не хотелось.

Спустя полчаса Мария все же погрузилась в тревожный сон, как вдруг почувствовала легкое прикосновение к своей руке. Открыв глаза, она увидела перед собой необычайной красоты девушку, которая с мольбой и немым укором смотрела на нее.

Девушку звали Зарема и она была возлюбленной хана. Звездой его очей и красой гарема. Она рассказала Марии о том, как попала во дворец из Грузии, о том, что в детстве тоже исповедовала христианскую веру, что два года была для хана единственной желанной женщиной, пока не появилась она — пленная шляхтянка. Она умоляла вернуть ей любовь хана, отвергнуть его притязания. Слушая ее, Мария лишь усмехалась про себя. Она с первой же встречи дала понять хану, что испытывает к нему лишь отвращение и презрение, она уже отвергла его, чего же еще от нее нужно? Что она может сделать? В ответ на мольбы Заремы она лишь молчала и думала о том, что хочется спать, да и просто умереть, чтобы больше не видеть ничего и никого. Возможно, Зарема неверно истолковала молчание Марии и начала угрожать ей кинжалом.

— Вы угрожаете мне смертью? — печально улыбнулась Мария. — Я буду благодарна Вам, если поможете мне умереть, ибо смерть для меня лучшая участь, нежели позволить хану над собой надругаться. Мне не надобен Ваш господин. Я его презираю и он не вызывает во мне никаких чувств, кроме отвращения.

— Верно ли это? — в глазах Заремы загорелись огоньки надежды. — Вы готовы умереть?

— Я готова, — решительно ответила Мария.

— Тогда, позвольте помочь Вам, Мария. Я принесу яд. От кинжала останутся следы, а мой повелитель не должен меня заподозрить. Вы не будете мучиться, яд подействует мгновенно. Скоро мой повелитель уезжает в Стамбул, на встречу с Великим Османским падишахом. И тогда я приду к тебе.

— Я буду ждать, — спокойно ответила Мария.

Она будет свободна.

***

За окном пробивались первые лучи теплого июньского солнца, и как-то по особенному звонко пели птицы. Но, кроме пения птиц, Марии показалось, что она слышит какой-то странный шум — гул, который, будто бы нарастал все больше и больше. Впрочем, не стоило отвлекаться на посторонние звуки, а следовало помолиться, прежде чем встретится с матушкой и отцом на небесах, ежели Господь ее туда допустит. Но Господь милостив, он видел, насколько велики ее страдания.

— Я принесла. — Зарема поставила на стол маленький флакончик с прозрачной, похожей на воду жидкостью.

— Странно выглядит. Как вода… — задумчиво произнесла Мария. — Что там за шум? Что происходит? Кто во дворце, ты слышишь? — она нахмурилась, теперь ей явственно слышался звон мечей и крик, все это очень походило на шум битвы.

На дворец напали? А если напали, то кто? Хотя, это уже не имело никакого значения. Подрагивающими пальцами Мария открыла флакон. Внезапно дверь ее дальней комнаты резко распахнулась и с треском ударилась о стену. От неожиданности, Мария выронила флакон на пол и он разлетелся на тысячи маленьких блестящих осколков, яд тонкой струйкой полился к ногам того, кто распахнул эту дверь.

— Глянь, Микола! Шо це таке? — украинскую речь Мария услышала будто в тумане.

Подняв глаза от черных сапог по направлению к которым текла струйка яда, она увидела и хозяина этих сапог. Перед ней стоял молодой рослый запорожский казак в широких алых шароварах, белой рубахе, кафтане и черной меховой шапке с выпущенным красным тканевым шлыком. Он с интересом, вопросительно смотрел на нее своими темными, красивыми глазами, а Мария точно так же смотрела на него и пыталась осознать произошедшее.

Из оцепенения ее вырвал другой мужской голос. Рядом с молодым казаком стоял еще один — чуть постарше, с длинными пшеничными усами и окровавленной саблей в руке.

— Какие гарны дивчины! — рассмеялся он, глядя на Марию и Зарему.

Мария наконец поняла, что на дворец в отсутствие правителя напали запорожские казаки, что их, должно быть, очень много, коли они перебили ханскую охрану. Вероятно, они совершили рейд для того, чтобы захватить богатую добычу, в том числе и пленников. Но ведь она и сама была здесь пленницей. Яда у нее больше не было, казаки захватили ненавистный дворец, наверняка разграбили его. Да и поделом. Ей нужно было что-то сказать им, объяснить кто она и откуда. От необходимости подбирать слова ее избавил все тот же молодой красивый казак.

— Пани, Вы кто? — он встревоженно вгляделся в белое как снег, лицо Марии. — Вы разумеете шо я говорю?

— Я разумею. Я — Мария Василевская, я здесь пленница, меня привезли сюда больше месяца назад. Я из Волыни. А сегодня я хотела отравиться.

— Та Вы шо, пани Марыся, на кой ляд травиться, — широко улыбнулся казак. — Мы зараз домой поедем. Все добре будет.

— Домой… — Мария слегка пошатнулась. — У меня больше нет дома. Они разрушили мой дом. Они убили моего отца, — из ее глаз потоком хлынули слезы.

— У меня есть, — порывисто обняв Марию, он успокаивающе погладил ее по спине. — Меня Стецко кличут, а це мой побратим — Микола. Все кончилось. Не плачьте, пани, не журитесь. Все добре. А это кто? — обернувшись, он указал пальцем на Зарему.

— Это Зарема — любимая наложница хана, — ответила Мария, вытирая слезы.

— Наложница? — приподнял бровь казак с длинными усами. — Ну нехай тоже с нами едет.

Он попытался взять застывшую от ужаса Зарему за руку, но она отдернула ее и зарыдала.

— Я не поеду с вами, лучше убейте меня! Я дождусь своего повелителя.

— Не нужно его ждать, Зарема. — Подойдя к ней, Мария решительно взяла ее руки в свои. — Ты желала мне смерти, хотела меня отравить, но я тебя не виню. Ты безумно любишь человека, который тебя и твоей любви недостоин. Что ты видела, кроме этого гарема? Ты увидишь иную жизнь, другие места, уютные дома и цветущие степи. Ты найдешь другую любовь — настоящую, подлинную. Ты станешь единственной женой тому, кого полюбишь, тому, кто полюбит тебя.

— Единственной? — всхлипнула Зарема, вспомнив свои потаенные мечты — быть единственной для своего возлюбленного. — И он не оставит меня ради другой наложницы или жены?

— Не оставит, милая. У нас — христиан, это не принято. Мы выходим замуж один раз и навсегда. Вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии.

— Я тоже это слышала. А мой повелитель разлюбил меня. У меня больше никого нет на этом свете. Кто утешит меня? Я поеду туда… где нет гаремов.

— Добре, дивчина. — Казак, которого звали Миколой, подошел к Зареме и взял ее под руку.

— У вас такие длинные усы, — заметила она, с интересом разглядывая Миколу.

— А еще у меня длинный… чуб, — вновь рассмеялся он.

— Вы очень веселый, — невольно улыбнулась Зарема.

Доселе она не слышала, чтобы мужчины так громко и весело смеялись. Ее повелитель лишь сдержанно улыбался. Но она больше никогда не увидит его улыбки.

***

Степь пестрела яркими летними цветами и дышала всеми ароматами пряных трав. Мария поняла, что ее мечта гулять в бескрайней цветущей степи наконец-то по-настоящему сбылась. Она была счастлива вернуться на Родину и гулять с тем, кого полюбила всем сердцем — того, кто спас ее от смерти и увез из ненавистного гарема. Мария жила на уютном, утопающем в зелени хуторе Стецко и с нетерпением ожидала дня их свадьбы. Его родители приняли Марию благосклонно и благословили их брак при условии, что она примет православие. Она была согласна, ведь даже перекрестившись в православие, она оставалась верна христианской вере.

— Сколько ты хочешь детей, мой казак? — Мария нежно погладила длинный черный чуб Стецко.

— Много, мое серденько. Хочу казаков и маленьких ляшечек. — Приобняв Марию, он крепко поцеловал ее в губы.

— Экий ты вредный, — она легонько дернула его за чуб. — Не называй нас ляхами.

— Это я любя, Марысенька. Я дюже тебя кохаю, голубонько.

— А я тебя. Я думала, что умру там. Господь послал мне тебя. А Зареме — Миколу. Как хорошо, что будет сразу две свадьбы — наша и их.

Спустя несколько дней состоялись свадьбы Марии и Заремы. Зарема приняла православие и крестилась под именем Зоя. Она вышла замуж за Миколу — соседа и друга детства Стецко. Лишь только встретив Миколу, она поняла, что такое настоящая взаимная любовь. Она любила хана — своего повелителя, но так до конца и не могла быть уверенной в ответном чувстве с его стороны и не знала сколько продлится его любовь к ней. С Миколой все было иначе, в его чувствах она была абсолютно уверена, его не отвратило от нее то обстоятельство, что она была наложницей в ханском гареме. Он сказал Зареме, что все прошлые грехи смываются святой водой и отныне для нее начинается новая жизнь.

Мария стала женой Стецко и через год родила очаровательных малышей — мальчика и девочку, близнецов Оксану и Остапа. Наконец-то приехавший из Франции дядя Станислав обещал помочь с восстановлением усадьбы — наследством детей Марии и Стецко.

Крымский хан Гирей вернулся из Стамбула и обнаружил свой дворец разграбленным, а гарем разоренным. Две прекраснейшие жемчужины гарема — Зарема и Мария — исчезли, как и некоторые другие женщины. Старый преданный евнух рассказал повелителю о том, что произошло в его отсутствие, ведь дворец был недостаточно укреплен.

— Эта гяурка могла бы ходить в золоте и шелках, дышать ароматами благовоний, жить в неге и быть обласканной одним из величайших правителей Востока, а вместо этого проведет жизнь на грязном хуторе среди свиней и диких немытых, дурно пахнущих казаков!

— Это слабое утешение, — губы хана чуть дрогнули в горькой усмешке.

Хотя яркость этих прекрасных цветов отнюдь не символизировала ни счастья, ни радости, которые, казалось, должна была испытывать эта худощавая миниатюрная женщина, обреченно глядящая на двух юных черноволосых красавцев, мирно и безмятежно спящих в ароматной душистой летней, чуть подернутой блестящими серебром капельками росы траве. Остап и Андрий. Ее любимые дорогие ненаглядные сыновья, которых она не видала целый год. Ровно год прошел с прошлых каникул, как они приезжали погостить домой на хутор из Киева, где обучались в бурсе.

Находящийся в трех днях езды от Запорожья хутор, которым владел ее муж — казачий полковник Тарас Бульба, включал в себя обширные земельные угодья, хозяйственные постройки, загоны для скота. С рассвета до зари на благо хозяев трудились многочисленные слуги. Там было все для безбедной и беззаботной жизни. Занимающий высокое положение муж, дом — полная чаша, прекрасные сильные сыновья. Что же еще нужно для счастья?

Вдалеке, где бескрайняя зеленая, покрытая летними цветами, словно волшебным ковром, степь сливалась с небом, забрезжил рассвет, погасла последняя, одиноко горящая утренняя звездочка. Степь осветили первые, робкие золотистые лучи солнца. Один из юношей — Андрий — открыл такие же большие и темные, как у матери, но еще не таившие в себе ни печали, ни грусти, а блестевшие молодым задором глаза.

— Мамо… Уже утро? — сладко потянулся он, приветливо улыбаясь матери.

Сев на траву, он обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Мне бы умыться, пока батьку с Остапом не бачат, а то скажут, что я как баба, — протирая сонные глаза, рассмеялся заливистым смехом Андрий.

— Да, сынку, добре. Я зараз принесу воды, — с нежной улыбкой ответила мать, поглаживая его густые, темные, остриженные полукругом волосы.

Младший сын Андрий всегда был с нею ласков, своим нравом он больше напоминал мать, нежели сурового отца. Но и старшего, более жесткого характером Остапа она любила не меньше, ведь он был похож на мужа — того, кого она любила когда-то так безумно, так страстно, со всем жаром своего молодого пылкого сердца, так, как только может любить женщина. Осталось ли хоть что-нибудь от того огромного чувства, целиком охватившего ее душу много лет назад? Она знала, что осталось, несмотря ни на что, даже несмотря на то, что столько лет муж, будто бы специально, старательно уничтожал ее любовь своим несправедливым отношением и жестоким обращением.

Вот и нынче ни уговоры, ни горькие слезы, ни отчаянные мольбы жены не смогли повлиять на твердое решение Тараса увезти сыновей в Запорожскую Сечь. Увезти на следующий же день после их прибытия из Киева. Обучение в бурсе подошло к концу, и теперь из желторотых юнцов им должно было превратиться в настоящих казаков, коим являлся он сам. Да и незачем попусту время терять — разнеживаться, сидя подле женской юбки. Тарас искренне полагал, что это совершенно ни к чему.

— Едем на Сечь. Сечь-мать — вот где наука! — объявил он домочадцам, не терпящим возражений тоном.

Впрочем, таким тоном он говорил всегда. Тарас был жесток и страшно упрям, переспорить его не удавалось никому, тем более слабой женщине. Но все еще оставалась малая толика надежды упросить его повременить с отъездом, хотя бы на несколько дней.

— Неужто ты не уступишь мне несколько дней? Прошу, Тарас. Дай мне побыть с ними хотя бы немного, подывиться на них. — Она попыталась пригладить его длинный поседевший чуб, как делала много лет назад, как пыталась делать снова и снова, но нынче Тарас был глух к ее мольбам.

— Уйди, стара! — лишь раздраженно отмахнулся он. — Бабье дело у печки, иди собери нам еды в дорогу, да поживее!

***

— Мамо, а я такую дивчину в Киеве встретил, — мечтательно улыбнулся собирающей припасы в дорогу матери Андрий. — Така гарна.

— Так привези ее, сынку, свадьбу справим, — погладила его по щеке мать.

Быть может, если Андрий женится, то будет реже покидать отчий дом?

— Но она не наша, — смущенно опустил глаза он. — Она ляшка.

— Так и что же, коль ты ее кохаешь? Окрестим в православие.

— Ежели она захочет, — с сомнением в голосе ответил Андрий.

— Твой брат бы ее не спрашивал, — горько усмехнулась мать.

Прервав их разговор, на пороге горницы появился Тарас:

— Все готово? — строго взглянул он на поникшую от скорой разлуки с сыновьями жену. — Давай, стара. Неси все сюда, мы зараз едем.

А ведь она не была старухой, но иначе, как «стара», Тарас жену уже давно не называл. Помнил ли он ее имя, которое много лет назад жарко шептал ночами?

***

В девять часов утра диск яркого июльского солнца поднялся уже высоко, освещая хутор своими дарящими тепло, но пока еще не палящими летним зноем лучами. Олесе не терпелось пойти с подружками на речку — искупаться в чистой холодной воде, да и Одарку напоить водицей и оросить освежающими прохладными капельками. А пока она сидела на пеньке под большим раскидистым вишневым деревом, длинными белыми пальцами срывая с темно-зеленых ветвей крупные, спелые, алые и такие манящие ягоды. Вкус вишни пьянил, словно молодая домашняя наливка, которую строгий отец дозволял пить лишь по большим праздникам. Негоже девице пить хмельные напитки, вот выйдет замуж, а там, ежели муж позволит: после свадьбы власть отца над дочерью кончается и начинается власть мужа над женой.

Своему отцу — богатому казачьему полковнику — Олеся привыкла во всем повиноваться, к тому же она восхищалась его силой, смелостью и удалью. Она мечтала, что и у нее будет такой же красивый, храбрый и сильный муж, и конечно же, он тоже будет казачьим полковником. Она была старшей из шести детей — трех дочерей и трех сыновей, а значит первой из дочерей должна выйти замуж. Нынче же, сидя под тенью развесистой вишни, Олеся пыталась представить себе будущего мужа. Каким он будет? Быть может, отец уже кого-то подыскивает; в хуторе проживало немало бравых парубков, желавших посвататься к дочери полковника, да еще такой красавице.

Сама же Олеся привлекательной себя не считала, несмотря на прекрасные темные глаза и густые, шелковистые, каштановые, отливающие золотом волосы. Она обладала маленьким ростом и весьма худощавой фигуркой, а ведь в девице ценятся рост и пышные округлые формы. Верно, кто-нибудь и так полюбит. Вдоволь наевшись ароматной травы с клевером, Одарка — любимая коза Олеси — подошла и уткнулась ей мордой в колени. Поправив колокольчик на ее шее, Олеся поглядела вдаль — туда, где простирались бесконечные зеленые волны степного моря. Она желала пойти туда прогуляться, полной грудью вдохнуть запах летних трав и цветов, но подобная прогулка была невозможна без дозволения отца, а он строго следил за тем, чтобы дочь не уходила далеко от дома, тем более в одиночестве.

Неожиданно она заметила рослого казака, приближающегося к ней. Она хотела было встать и убежать домой, но не успела вскочить с пенька, как казак оказался рядом, с интересом глядя на нее с высоты своего немалого роста.

— Здоровеньки булы! А как зовут Вашу козу? — без церемоний спросил казак и пристально посмотрел Олесе в глаза.

Он был очень высок, статен, из-под вышитой белой рубахи проглядывали стальные мускулы, на поясе широких алых шаровар висела чуть искривленная казачья сабля. Длинный черный чуб на выбритой голове был заложен за левое ухо, а глубокие синие, васильковые, чуть прищуренные глаза насмешливо глядели на нее. Олеся хотела возмутиться подобной бесцеремонностью и уйти, но небесная синева его глаз, весь его мужественный облик заставляли сердце биться быстрее, а щеки пылать обжигающим огнем. Быть может, остаться и поговорить с ним, ведь их подворье совсем недалеко, опасности не будет. Это же православный казак, а не басурманин, лях или жид, чего ей бояться?

— Ее зовут Одарка, коль Вы интересуетесь, — смущенно улыбнулась Олеся.

— Гарное имя, — усмехнулся казак. — А тебя, дивчина?

— Олеся, — опустила глаза она.

— А я Тарас. Я с Сечи пришел, своего дядьку побачить — Свирида Сирко, — ответил казак.

— Я его знаю! — оживилась Олеся.

Свирид Сирко жил на окраине хутора бобылем, никогда не был женат и лишь двое старых слуг проживали вместе с ним в хате. В прежние времена он был бравым казаком, славно рубился с врагами, ходил на турок и татарву, а нынче здоровье было уже не то, он мог лишь вспоминать о былых подвигах и, несомненно, немного приукрашивая действительность, рассказывать о них юным парубкам. Ведь впоследствии им тоже предстояли битвы.

В тот день Олеся так и не пошла с подружками на речку, она еще долго проговорила со своим новым знакомым — запорожским казаком Тарасом Бульбой. Ей было хорошо с ним, впервые в жизни она чувствовала такое сильное влечение к мужчине. Тарас был уже не так юн, как вертящиеся вокруг нее и желающие засватать парубки, ему минуло двадцать пять лет и за плечами был немалый боевой опыт. Он был сыном запорожского казака и с детства бывал в Запорожской Сечи. Когда Тарас заговорил о Сечи, его синие глаза загорелись таким огнем, что Олесе стало не по себе.

— Там поди, дюже хорошо живется? — невольно вырвалось у нее.

— Сечь — мать, а вольный луг — батько, — с улыбкой ответил Тарас.

На следующий день у Свирида Сирко устраивали гулянье в честь приезда племянника и последней победы в битве с татарами, в которой принимал участие Тарас. Олеся пришла с родителями, двумя сестрами и шестнадцатилетним братом Данилом. Младшие дети остались дома под присмотром старой няни-татарки. Ее еще много лет назад подарил отцу Олеси его побратим, привезший пленницу из похода в Крым. Она покорно приняла православие, всем сердцем привязалась к детям и верно служила своим хозяевам.

Под впечатлением от рассказов старых казаков Данил тоже изъявил желание поехать на Сечь. Сидя за столом, Олеся чувствовала на себе горящий огнем и решимостью взгляд Тараса. Чуть подрагивающими пальцами коснувшись пылающих щек, она незаметно вышла в сад, дабы вечерняя прохлада могла остудить их и унять биение бешено колотящегося сердца. Порядком захмелевшие и начавшие горланить песни гости не заметили, как она выскользнула из-за стола, но от одного человека ее исчезновение не укрылось.

Выйдя из хаты, Олеся подошла к яблоне и дотронулась рукой до одной из раскинувшихся над землей тяжелых, под грузом недавно поспевших крупных плодов, ветвей. Круглая серебряная луна уже высоко поднялась в темно-синем небе над хутором, ночь медленно, но неотступно вступала в свои права. Неужели Господь послал ей любовь? Ведь это так называется, когда при виде человека не можешь вздохнуть, не можешь унять бешено бьющееся сердце, когда жарким огнем пылают щеки, когда желаешь видеть и слышать лишь его одного. Олеся подумала, что слишком мало знает Тараса, они познакомились только вчера. Но какое теперь это имеет значение?

— Олеся, — услышала она тихий голос за спиной и сразу поняла, кому он принадлежит.

— Тарас… — она растерянно улыбнулась. — Я подышать вышла, мне душно. Там надымили люльками…

— Ни, не говори ничего, — Тарас крепко обнял ее и закружил в воздухе. — Яка ты худенька. Ты як деток родишь? Ты мне сыновей родишь?

От неожиданности Олеся не могла вымолвить ни слова, она будто онемела и, не моргая, смотрела на Тараса во все глаза. Когда он склонил голову к ее лицу, она ощутила жар его дыхания, сквозь густую темноту сада она видела его пылающие страстью синие глаза. Спустя мгновение он впился своими обветренными губами в ее нежные розовые губы и увлек в долгий поцелуй. Голова кружилась от наслаждения, Олеся желала, чтобы этот первый в ее жизни волшебный поцелуй длился бесконечно, чтобы этот блаженный миг навеки запечатлелся в потаенных глубинах памяти, чтобы они оставались такими всегда. Такими, как сейчас.

— Скоро приду свататься, — наконец оторвавшись от ее губ, твердо сказал Тарас. — Твой батьку мне не откажет, у нас тоже хозяйство справное и хутор добрый.

— Приходи… — только и смогла тихо вымолвить в ответ Олеся.

«Он не сказал, что любит», — мелькнуло где-то в глубине сознания, но эта мысль была немедленно отогнана чувством всеобъемлющего, переполняющего сердце, разум и душу, рвущегося наружу, внезапно нахлынувшего счастья.

***

Ровно месяц прошел с тех пор, как Олеся впервые увидела запорожского казака Тараса Бульбу, сидя вместе со своей козой Одаркой на пеньке у раскидистой вишни. А нынче они уже муж и жена, свадьба отгуляла, и теперь они были одни в просторной горнице хаты Тараса.

— Во всем будь покорна мужу, не то отведаешь его нагайки, — напутствовал ее отец.

— Я так кохаю тебя, я так счастлива… — тихо прошептала Олеся, когда Тарас снял с нее расшитое цветами и причудливыми узорами свадебное платье.

И сам он, скинув с себя шаровары и рубаху, предстал перед ней совершенно обнаженным. При виде его крепкого, мускулистого, кое-где отмеченного боевыми шрамами тела у Олеси перехватило дыхание, и страх перед тем неизведанным, что должно произойти в первую брачную ночь, отступил сам собой. Ей немедленно захотелось обнять мужа, прижаться к нему, поцеловать каждый дюйм его сильного и такого желанного тела. Будто почувствовав ее желание, Тарас сел рядом на мягкую перину и обнял ее, обдавая жарким дыханием.

— Олеся, — он ласково провел широкой ладонью по ее нежной щеке. — Серденько мое. И я тебя дюже кохаю, ягодка моя — вишенка.

— Обещай, что всегда будешь меня кохать. Ты ведь будешь? — с надеждой в голосе спросила Олеся.

— Я буду, серденько, буду, — порывисто обняв ее, Тарас стал покрывать ее лицо и белое обнаженное тело страстными поцелуями, и ночь унесла их в неведомую даль неземных наслаждений.

***

— Убери-ка ее отсель из хаты, не то прикажу посадить ее в клетку, — нахмурился Тарас, глядя на Одарку, которую Олеся взяла с собой в мужнину хату и в свою новую жизнь.

— Но, коханый мой, она же чистая, — попыталась робко возразить мужу Олеся. — Молоко дает исправно. А скоро оно дюже нужно будет, когда Остап подрастет.

— Ей место в хлеву, — жестко ответил Тарас.

— В хлеву, но не в клетке же, — улыбнулась Олеся. — Какой ты гарный, когда хмуришься. — Подойдя к Тарасу, она ласково пригладила его чуб — ему нравилось, когда она так делала.

— Коль захочу, и тебя в клетку посажу, я — муж. Идем покохаемся, — улыбнувшись, подмигнул он Олесе, — Остапу братик потребен.

— Идем, ридный мой, — с готовностью согласилась она с намерениями мужа.

Рождение первенца Остапа отмечали бурно. Не счесть, сколько горилки было выпито, сколько съестных припасов съедено, сколько песен спето, да сколько башмаков, танцуя гопак, стоптали хмельные гости. Мальчик родился крепким, здоровым и очень красивым. Когда счастливый Тарас склонился над его колыбелькой, Остап своей маленькой ручонкой схватил его за чуб.

— Добрый казак будет! — перекрестив сына, одобрительно воскликнул Тарас.

***

— А вот этот не такой. Нежный больно, пищит, як кошка. В тебя пошел, — глядя на Олесю, чуть прищурив синие глаза сказал Тарас об Андрие — их втором сыне, появившемся на свет через два года после рождения Остапа.

Двухлетний Остап уже вовсю бегал по хате, размахивая подаренной отцом игрушечной деревянной сабелькой.

— И что же, я мать ему, — рассмеялась Олеся.

— Замолчи, — резко оборвал ее Тарас. — Сын в отца потребен быть, не в бабу!

Закусив губу, она перестала смеяться. Вглядываясь в любимое лицо, она впервые за три года их брака ощутила медленно, будто змеей вползающий в сердце страх, дурное предчувствие сковало тело и прочно поселилось в душе.

— Прости, Тарас. Верю, что из Андрия казак не хуже будет, чем из Остапа, — тихо проговорила она и обняла Тараса.

***

Дни складывались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Все так же вставало на Востоке и заходило на Западе золотистое, дарящее всем свое ласковое тепло, солнце, все так же ночами освещала крыши хуторских хат холодная серебряная луна, встречались парубки с дивчинами, игрались свадьбы, рождались и подрастали дети.

Вот и Остап с Андрием уже достигли того возраста, когда пора было подумать об их дальнейшей судьбе. Остапу минуло двенадцать лет, а Андрию исполнилось десять. Тарас принял решение об их обучении в Киевской бурсе, где было самое лучшее образование во всей Речи Посполитой и на Гетманщине. Мнение Олеси его, естественно, вовсе не интересовало. Даром, что она их мать, кого волнует мнение бабы? Обучение длилось круглый год, и видеть сыновей отныне ей предстояло лишь на летних каникулах.

А ведь последние годы именно сыновья стали для Олеси смыслом всей жизни и главной отрадой глаз. После рождения Андрия отношения с мужем начали постепенно охлаждаться, дурное предчувствие не обмануло ее. Тарас все больше времени стал проводить вне дома — на Сечи, оставляя жену для бражничества, сабли и товарищей. «Сечь — мать, а вольный луг — батько», — говорил он ей еще при первой их встрече. Случалось, что он даже поднимал на нее руку, правда, затем ласкал ночью в постели, но скорее из милости, нежели из искренней любви. Их чудесные мальчики были для Олеси спасением, они скрашивали долгие часы ее одиночества. Остап был очень похож на отца — и нравом, и лицом, а Андрий был нежным и ласковым, чем немало огорчал отца, который считал, что мальчик не должен походить на бабу.

И вот нынче ей придется расстаться со своими милыми мальчиками, а увидеть их суждено лишь через год. Что она будет делать без них весь этот год? Быть может, забыться, занимаясь хозяйственными делами, не беречь руки, не беречь красоту, ведь Тарас все одно ее красоту уже не ценит, так, как прежде. Олеся решила провести этот год, занимаясь хозяйством и тогда, он пролетит быстро. А затем еще год… и еще… и так, пока сыновья не окончат свое обучение и не вернутся к ней навсегда.

***

Стоя на ветру, в открытом поле, Олеся печально смотрела вслед удаляющимся на гнедых конях сыновьям. Их фигуры становились все меньше, меньше и меньше, пока наконец окончательно не исчезли за размытой дымкой лазоревого горизонта. Они уезжали от нее на Сечь, как раньше постоянно уезжал их отец. Но нынче об отъезде Тараса она не горевала, не сожалела, не грустила. Возможно… лишь самую малость. Когда-то он обещал любить ее вечно, а вместо этого посадил в клетку.