Спасибо @Moch1Bun, @Scriptic и @DeadIIuxto за донаты, отправленные в поддержку моего блога!

Предыдущая часть лежит здесь - Герои Дюма в реальной жизни: Человек в железной маске. Герцогиня де Шеврёз против кардинала Ришелье и кардинала Мазарини

В марте 1661 года, после смерти кардинала Мазарини, 23-летний французский король Людовик XIV наконец-то смог приступить к самостоятельному управлению в своем королевстве. Освободившись от контроля своей матушки, королевы Анны Австрийской и ее любовника кардинала Мазарини, фактически правивших Францией с 1643 года, Людовик заявил, что он упраздняет должность Первого министра и отныне будет править государством единолично. Первые указы в своем новом статусе король посвятил финансовым реформам, призванным помочь наполнить государственную казну, которая к 1661 году вследствие бесконечных смут, войн, а также оголтелой коррупции в период власти Мазарини оказалась пуста. Одним из главных виновников фактического банкротства Франции в глазах Людовика XIV был ее министр финансов Николя Фуке.

Николя родился 27 января 1615 года в семье крупного судовладельца Бретани Франсуа Фуке, который в 1628 году сумел втереться в доверие к Ришелье и благодаря протекции всесильного кардинала стал исполнительным сотрудником Компании Американских островов, отвечавшей за колонизацию Нового Света, включая миссионерскую деятельность, торговлю и инвестиции. Хорошие отношения его отца с Первым министром Франции положительно сказались и на карьере Николя, который, получив юридическое образование в Парижском университете, уже в 19 лет с головой нырнул в политическую жизнь королевства.

В 1634 году Ришелье поручил юноше весьма деликатную задачу по проверке счетов Карла IV Лотарингского с целью найти незаконно присвоенные герцогом деньги. В то время отношения между Францией и Лотарингией были крайне напряженными, так как Карл IV поддерживал Габсбургов - главных врагов Франции, а Ришелье, в свою очередь, искал любые рычаги, чтобы прижать герцога к стенке. По феодальному праву часть доходов Лотарингии должна была отчисляться французской короне, но Карл IV мастерски скрывал реальные суммы. В результате проведенного расследования юный Фуке нашел доказательства того, что герцог систематически недоплачивал огромные суммы во французскую казну, что дало Ришелье еще один рычаг давления на Лотарингию.

В 1642 году после смерти Ришелье, Фуке удалось произвести впечатление на его преемника на посту Первого министра Франции кардинала Мазарини, что поспособствовало стремительному взлету его карьеры. В 1648 году Фуке был назначен генеральным интендантом финансов Парижа, а после той преданности, которую Фуке проявил к Мазарини во время Фронды (во время изгнания Мазарини в период "Фронды принцев", Фуке защищал его имущество и сообщал кардиналу о происходящем при дворе), в 1653 году кардинал назначил Николя на должность суперинтенданта финансов Франции, что открыло ему доступ к французской казне.

В то время королевские финансы уже находились в катастрофическом состоянии, что, впрочем, не помешало Фуке извлечь выгоду из своего назначения. Пользуясь своей безупречной кредитной историей, он часто брал у ростовщиков личные займы для нужд государства под огромные проценты, в результате чего государство становилось должно ему самому, а он выписывал себе возврат средств из налоговых поступлений. Также Фуке получал взятки от "откупщиков", которые собирали налоги по стране и платили в казну фиксированную сумму, а всё, что собирали сверху, оставляли себе. Фуке брал с этих людей огромные откаты за право заниматься таким бизнесом. При этом, стремительно обогащаясь за счет казны, Фуке не только не пытался скрыть свой незаконный доход, а наоборот - словно показательно купался в роскоши. Так он построил замок Во-ле-Виконт, который по красоте и масштабам превосходил все королевские резиденции того времени. На свой герб Фуке поместил устремлённую вверх белку с девизом - "Куда не взберусь?" - что можно интерпретировать как "Каких высот не достигну?".

17 августа 1661 года Фуке устроил в этом дворце грандиозный праздник в честь Людовика XIV, который включал в себя щедрый обед, сервированный на золотых и серебряных тарелках, а также фейерверки, балет и световые шоу. Однако вместо восторга король испытал от увиденного гнев и решил, что если Фуке может позволить себе такое, значит, он крадет в промышленных масштабах. В скором падении министра финансов сыграл важную роль и его будущий преемник на данном посту, Жан-Батист Кольбер, который методично собирал на Фуке компромат, постоянно нашептывал королю о дырах в бюджете и демонстрировал доказательства двойной бухгалтерии министра. Кольбер был сыном зажиточного купца из Реймса, благодаря связям которого он получил доступ на государственную службу, где вскоре обратил на себя внимание Мазарини, назначившего его своим управляющим. На этом посту Кольбер оставался 10 лет и с такой ревностью и изобретательностью отстаивал интересы своего патрона, что тот усердно рекомендовал его Людовику XIV.

В конечном итоге, опираясь на информацию, полученную от Кольбера, и на то, что он увидел собственными глазами в замке Во-ле-Виконт 4 сентября 1661 года, король вызвал к себе лейтенанта королевских мушкетеров Шарля д’Артаньяна и отдал ему приказ арестовать Фуке. На следующий день д’Артаньян, отобрав 40 своих мушкетёров, попытался арестовать опального министра при выходе из королевского совета, но тот затерялся в толпе просителей и, успев сесть в карету, уехал. Кинувшись с мушкетёрами в погоню, д’Артаньян нагнал карету на городской площади перед Нантским собором и произвёл арест. Под его личной охраной Фуке был доставлен в тюрьму в Анже, оттуда в Венсенский замок, а оттуда в 1663 году - в Бастилию.

Начавшийся судебный процесс над Фуке длился три года и закончился 21 декабря 1664 года. Бывший министр финансов был присужден к вечному изгнанию и конфискации имущества. Однако Людовик XIV посчитал этот приговор слишком мягким и заменил вечное изгнание пожизненным заключением. Фуке был отвезен в замок Пиньероль, где и прожил оставшиеся 15 лет своей жизни.

Тюрьма Пиньероль также знаменита тем, что в 1669 году в нее был доставлен узник под именем Эсташ Доже, которого держали в строжайшей секретности более 30 лет, а чтобы его личность оставалась неизвестной, его лицо всегда закрывала маска из черного бархата, которая благодаря преувеличениям в литературе позже превратилась в железную. Существует версия, что "Железной маской" и был Николя Фуке. Согласно же официальным записям, Фуке умер в Пиньероле 23 марта 1680 года в результате апоплексии после продолжительной болезни.

Раз уж именно д’Артаньян стал тем человеком, который арестовал Фуке, грех будет не рассказать подлинную историю его жизни. Шарль Ожье де Батс де Кастельмор родился в 1611 году в провинции Гасконь на юге Франции в семье худородного дворянина Бертрана де Батса. Гасконская знать смотрела на Бертрана свысока, ведь он был не аристократом в 10-м колене, а всего лишь потомком зажиточного торговца, который в 1565 году купил замок Кастельмор, после чего начал называть себя дворянином. Бертран унаследовал новообразованную сеньорию Кастельмор в 1594 году и всю жизнь старался повысить свой статус. Главным достижением Бертрана в плане социального лифта стала его женитьба в 1608 году на Франсуазе де Монтескью, которая принадлежала к древнему и очень уважаемому роду д’Артаньян.

Хотя род Франсуазы был несравненно знатнее фамилии де Батс, денег у ее семьи было еще меньше, чем у Бертрана, а поэтому союз с ним в глазах Монтескью был не такой плохой идеей. Тем более, что замок Кастельмор и владения Монтескью находились в относительной близости, что делало этот союз логичным еще и с точки зрения местной политики. Тут стоит заметить, что, по всей видимости, дела у семьи Франсуазы в 1608 году были совсем плохи, раз она считала брак своей дочери с Бертраном де Батсом выгодной партией. Несмотря на звучный титул "сеньор де Кастельмор" Бертран жил очень скромно, а сам замок Кастельмор больше напоминал укрепленную ферму, чем роскошный дворец.

Основным доходом семьи стало сельское хозяйство и виноделие, что, впрочем, не приносило большой прибыли. За годы брака у Бертрана и Франсуазы родилось четыре сына и три дочери. Так как Бертран не мог оставить сыновьям богатого наследства, единственным выходом для них была военная служба, на которую все они смогли поступить благодаря знатности рода своей матери: хотя по закону дети должны были носить фамилию отца (де Батс), в обществе они предпочитали именоваться д’Артаньян, так как это имя давало зеленый свет при дворе.

Старший сын Бертрана Поль де Батс, в районе 1630 года уехал в Париж и сумел вступить там в роту мушкетеров. В дальнейшем он участвовал во многих сражениях Тридцатилетней войны и дослужился до звания капитана в гвардейском полку. После смерти Бертрана в 1635 году именно Поль унаследовал родовое гнездо - замок Кастельмор. Несмотря на участие в огромном количестве сражений, разгул болезней при отсутствии лекарств и прочие "прелести" жизни того времени, Поль умудрился прожить аж до 90 лет, став свидетелем эпохи трех королей - Генриха IV, Людовика XIII и Людовика XIV.

Именно по примеру Поля его младший брат Шарль, также присвоивший себе фамилию д’Артаньян, в 1633 году отправился покорять Париж. Прибыв во французскую столицу, юноша благодаря протекции родственника своей матери, господина де Тревиля, капитан-лейтенанта роты королевских мушкетеров, поступил на службу в полк Французской гвардии, в рядах которой он участвовал во множестве осад и сражений Тридцатилетней войны. В мушкетеры же д'Артаньян был зачислен лишь в 1644 году, что означало его повышение по службе, так как переход из гвардейцев в мушкетёры позволял приблизиться к королю. Это событие также произошло благодаря стараниям господина де Тревиля, который предпочитал набирать к себе на службу своих земляков и родственников из числа беарнских и гасконских дворян. В результате такой стратегии де Тревиля мушкетерами оказались его племянники Анри д’Арамитц, Арман д’Атос и Исаак де Порто, послужившие прототипами для знаменитых персонажей Дюма Арамиса, Атоса и Портоса.

Тут стоит сказать несколько слов о личности начальника королевских мушкетеров. Де Тревиль был глубоко и искренне предан Людовику XIII и одновременно с этим также искренне ненавидел кардинала Ришелье, видя, в какую зависимость от того попал король. Для Тревиля кардинал был тираном, который "украл у монарха власть и превратил его в тень". Также де Тревилю не нравился тот новый порядок, который активно строил Ришелье, создавая абсолютизм. В частности, кардинал запретил дуэли, а де Тревиль, как типичный гасконский дворянин, считал, что честь дворянина и его право обнажать шпагу выше любых государственных указов, поэтому активно укрывал у себя в роте дворян, обвиняемых в проведении поединков. Существовал в реальности и конфликт между мушкетерами и гвардейцами кардинала. Создание Ришелье своего собственного полка гвардейцев в 1629 году стало для Тревиля личным оскорблением. Он воспринимал это как попытку создать теневую армию, противостоящую королевским мушкетерам, и постоянные стычки их подчиненных были лишь отражением ненависти начальников.

В конце концов, де Тревиль однажды решил, что пора прекратить терпеть тиранию кардинала, и настало время его убрать. В 1642 году капитан королевских мушкетеров присоединился к заговору маркиза Сен-Мара, юного фаворита короля, который также ненавидел кардинала и мечтал занять его место на посту Первого министра. Хотя вообще-то Сен-Мар был обязан своему возвышению именно Ришелье, который ввел его в ближайший круг Людовика, в надежде оказывать через юношу свое влияние на короля. Сен-Мар действительно скоро расположил к себе короля и был осыпан милостями. Как говорили, монарх каждый вечер уводил Сен-Мара к себе в спальню в семь часов, осыпая его руки поцелуями. Такое расположение Людовика вскружило голову его фавориту, который вскоре замыслил совершить во Франции что-то вроде переворота. Заговорщики планировали убить Ришелье и даже заключили тайный договор с врагом Франции - Испанией, чтобы та прислала им войска для поддержки переворота. Однако Ришелье, обладавший феноменальной сетью шпионов, перехватил копию секретного договора с Испанией и разоблачил заговор. Сен-Мар был арестован и позже казнен.

Де Тревиля тоже постигла расплата за его интриги - хотя прямых улик против него не было, Ришелье поставил королю ультиматум: "Либо я, либо Тревиль". Людовик XIII, понимавший, что без Ришелье государство рухнет, был вынужден изгнать своего любимца Тревиля из Парижа. Однако уже спустя полгода Ришелье умер, и сразу после его смерти Людовик вернул Тревиля ко двору, вновь восстановив его на посту начальника королевских мушкетеров, на котором он в скором времени стал враждовать уже с новым Первым министром Франции - кардиналом Мазарини.

В 1646 году Мазарини решил распустить роту королевских мушкетеров. Это произошло в результате упертости де Тревиля, не желавшего уступать свою должность капитан-лейтенанта мушкетеров в пользу племянника Мазарини Филиппа Манчини. Немалую роль в решении кардинала сыграла и банальная экономия. Как уже было сказано выше, французская казна вследствие участия страны в Тридцатилетней войне оказалась пуста, а содержание элитной роты королевских мушкетеров обходилось очень дорого, ведь они требовали лучших лошадей, дорогое снаряжение и высокое жалованье. Мазарини, будучи прагматичным итальянцем, сокращал расходы везде, где это не касалось его личной безопасности, так что роспуск роты под предлогом "экономии в военное время" выглядел логичным шагом для государственного совета. Тревиль после этого удалился в свое родовое имение Труа-Виль, где и скончался в 1672 году.

Оставшийся же без работы после роспуска мушкетеров д’Артаньян перешел на личную службу к Мазарини в качестве офицера для поручений. В годы Фронды, когда Мазарини был вынужден отправиться в изгнание, именно д’Артаньян сопровождал его и в качестве курьера обеспечивал связь кардинала с королевой Анной Австрийской, доставляя депеши через линии врага. После подавления смуты во французском королевстве д'Артаньян продолжил верой и правдой служить Мазарини уже в должности капитана роты Французской гвардии.

В 1658 году Людовик XIV решил восстановить роту королевских мушкетеров. Ее капитан-лейтенантом король назначил племянника Мазарини Филиппа Манчини. Это назначение, однако, носило исключительно формальный характер, так как Манчини в том же году получил в свое управление Морской полк и отправился в его расположение в форт Мардик. Реальное же управление ротой королевских мушкетеров было отдано в руки Шарля д’Артаньяна, который получил должность суб-лейтенанта. Д'Артаньян оказался способным командиром, вследствие чего под его руководством рота мушкетеров стала образцовой воинской частью, в которую стремились попасть многие молодые дворяне не только из Франции, но и из-за рубежа. На посту фактического командира мушкетеров д'Артаньян продолжал верно служить сначала Мазарини, а затем и Людовику XIV, выполняя их щекотливые поручения, среди которых был и вышеописанный арест министра финансов Фуке.

В 1665 году за заслуги перед королем д’Артаньян был награжден титулом графа де Кастельмор. Спустя два года, в 1667 году, д'Артаньян наконец, официально стал командиром роты королевских мушкетеров, получив должность капитан-лейтенанта, которую освободил ушедший на повышение Филипп Манчини. В этом же году мушкетеры под командованием д'Артаньяна отличились при штурме города Лилля, за что их капитан-лейтенант был назначен губернатором этого города. Однако спокойная жизнь в качестве губернатора Лилля д'Артаньяну оказалась не в радость, и он попросил у Людовика XIV разрешения вернуться в армию, на что вскоре получил добро.

В 1672 году французский король, движимый желанием присоединить к Франции территории современной Бельгии и ослабить позиции голландского торгового флота, объявил Голландии войну. В мае 120-тысячная французская армия перешла Рейн, за несколько недель захватила несколько десятков крепостей и уже в июне подошла к Амстердаму. Спасая свою столицу, голландцы пошли на отчаянный шаг - они открыли шлюзы и затопили собственные земли, что создало непреодолимый для вражеской пехоты водный барьер. Людовик XIV, который рассчитывал на быструю и элегантную победу, был в ярости. Его армия, считавшаяся лучшей в мире, стояла в бессилии перед огромным болотом. Французам пришлось ждать зимы, надеясь, что вода замерзнет и они смогут пройти по льду, что они и попытались сделать позже, но внезапная оттепель снова сорвала их планы.

Этот маневр спас Амстердам, однако ценой за него стало то, что тысячи фермеров потеряли свои дома, скот и урожай, а земля еще долго оставалась соленой и непригодной для сельского хозяйства. Плачевное положение голландцев привело к перевороту в стране, в ходе которого к власти пришел молодой Вильгельм III Оранский (будущий король Англии), ставший душой сопротивления.

В 1673 году у Соединенных провинций (Голландия) появился неожиданный союзник в лице Испании, с которой голландцы еще недавно вели ожесточенную 80-летнюю войну, добиваясь своей независимости. Именно в ее ходе Нидерланды и развалились на две части - Голландию и Испанские Нидерланды (современная Бельгия). Испанцы, прекрасно понимавшие, что если Людовик XIV захватит Голландию, то ее собственные владения будут следующими на очереди, подписали союзный договор с голландцами и объявили Франции войну.

Вскоре на голландский театр боевых действий приехал и д’Артаньян, возглавлявший роту мушкетеров. Летом 1673 года французские войска, овладевшие к тому времени Гентом и Брюсселем, двинулись на город Маастрихт, который стоял на реке Маас и был важнейшим транспортным узлом - тот, кто владел городом, контролировал переправы и снабжение армий. Без его взятия французы не могли безопасно продвигаться по Голландии, так как Маастрихт оставался бы в тылу и угрожал бы их коммуникациям.

24 июня лично командующий войсками Людовик XIV отдал приказ начать масштабное наступление на город. Одним из полков, пошедших в атаку, командовал д’Артаньян. Прославленный герой, будучи в почетном статусе командира мушкетеров, не был обязан лично идти в атаку, однако он сам вызвался добровольцем, чтобы поддержать молодых солдат. Это его решение оказалось роковым. Во время штурма крепости, находясь на открытом пространстве, д'Артаньян получил ранение в голову, от которого и скончался в этот же день на 61-м году жизни. Штурм крепости, в конечном счете, оказался неудачным, и французы были вынуждены отступить. Однако в дальнейшем, увидев, что французы подводят к стенам тяжелые пушки, жители Маастрихта, опасаясь полного разрушения своего города, все же решили капитулировать.

Узнав о гибели д'Артаньяна, Людовик XIV был искренне опечален и в письме своей жене, королеве Марии-Терезии, написал: "Мадам, я потерял д’Артаньяна, которому в высшей степени доверял и который годился для любой службы". Тело легендарного капитан-лейтенанта королевских мушкетёров было погребено у стен Маастрихта.

Голландская война продолжалась до 1678 года и закончилась подписанием Нимвегенского мира, по которому Франция получила провинцию Франш-Конте и ряд городов в Испанских Нидерландах. Нимвегенский договор стал первым международным документом, написанным на французском языке вместо латыни, что ознаменовало начало эпохи доминирования французской дипломатии в Европе. Однако главной своей цели - полного уничтожения Голландской республики - Людовик XIV достичь так и не сумел. Более того, французский король был вынужден вернуть Соединенным провинциям все их земли, включая Маастрихт, а также отменить невыгодные для голландских купцов французские тарифы. По сути, единственным проигравшим в Голландской войне стали выступившие на стороне голландцев испанцы, вынужденные передать французам огромный кусок своих территорий в Нидерландах, что стало еще одним гвоздем в крышку гроба некогда великой Испанской империи.

В заключении данной статьи надо бы сказать и пару слов о том, как сложилась жизнь Анри д’Арамитца, Армана д’Атоса и Исаака де Порто, послуживших прототипами для книжных персонажей Арамиса, Атоса и Портоса.

Исаак де Порто родился в 1617 году в городе По на юго-западе Франции в семье богатого нотариуса и важного чиновника при дворе Генриха IV. Род де Порто являлся одним из древнейших во французской области Беарн, а его фамилия происходила от названия пиренейских горных замков porthaux. Военную службу Порто начал кадетом в гвардейском полку Александра дез Эссара, двоюродного брата графа де Тревиля, где служил и д'Артаньян. Вероятнее всего, они познакомились в походах Тридцатилетней войны начала 1640-х годов. Позже Порто, как и д'Артаньян, перешел в роту королевских мушкетеров.

Нет никаких исторических свидетельств того, что Исаак обладал сверхъестественной силой или был одержим едой. Вероятно, Дюма наделил его этими чертами для создания яркого контраста с утончённым Арамисом и меланхоличным Атосом. Исаак прожил долгую и вполне мирную жизнь. После расформирования роты мушкетёров в 1646 году он вернулся в родной Беарн, где занял должность хранителя боеприпасов в крепости Наварренс. Исаак де Порто скончался в 1712 году в возрасте 95 лет, что было феноменальным долголетием для тех лет, да и для нынешних тоже.

Анри д’Арамитц родился в области Беарн около 1620 года в семье Шарля д’Арамитца, служившего в роте королевских мушкетеров. Пойдя по стопам своего отца, в мае 1640 года Анри прибыл в Париж и вступил в роту мушкетеров, которой командовал его дядя Тревиль. Он прослужил в полку около шести лет, а после расформирования мушкетеров вернулся в Беарн, где вследствие кончины своего отца принял на себя обязанности главы поместья и титул светского аббата Арамитца - это был наследственный титул, позволявший дворянину получать доходы с монастырских земель, не принимая при этом священного сана. 16 февраля 1650 года Анри женился на Жанне де Беарн-Бонасс, в браке с которой у него родилось трое детей. Точная дата смерти Арамитца неизвестна. Разные источники указывают либо на 1655 год, либо на 1674 год.

О жизни Армана д’Атоса практически нет документальных свидетельств. Известно, что он родился около 1615 года в семье мелкого беарнского дворянина. Отец Армана происходил из купеческого рода, а мать была дочерью буржуа, но приходилась двоюродной сестрой капитану мушкетеров де Тревилю. Благодаря покровительству последнего Арман был зачислен в роту королевских мушкетеров в 1640 году. Родственные связи Атоса с Исааком де Порто и Анри д’Арамитцем способствовали их тесному общению в Париже.

Жизнь реального Атоса оборвалась внезапно в возрасте около 28 лет. Согласно полицейским записям, 21 декабря 1643 года он был убит в Париже. Существует легенда, что он погиб в результате стычки на рынке Пре-о-Клер - популярном месте для поединков того времени. Атос якобы пришел на помощь д’Артаньяну, на которого напали наемные убийцы, и принял смертельный удар на себя, чем спас своего прославленного друга.

Продолжение следует.

Я остановился, наблюдая как девицы помогали своим кавалерам подняться. Не то, чтобы драка была для меня чем-то необычным. Особенно в этом парке. Меня поразили быстрота и точность действий нападавших. Обратиться с вопросами к пострадавшим было бы опрометчиво, поэтому я продолжил свой путь к причалу лодочной станции.

У меня был друг «с песочницы» - Костик. Мы уже давно жили в разных дворах – я на 1-й Звенигородской, возле Шмитовского проезда, он на Литвина Седого, это на Красной Горке. Красная Горка в те годы – окраина Пресненского района. Ребята с этой окраины были главными на Пресне.
При случае я рассказал Костику о поразившем меня событии.
- А! Это Скула с Копчей были – неожиданно проявил осведомленность Костик – Те пацаны отбили у них девчонок.
Странно показалось мне: Копча был известным шпаной в районе. И ему было девятнадцать лет, он собирался идти в армию. Но Скула-то, по словам Костика, всего лишь мой ровесник!
- Ты, что, не знаком со Скулой? – продолжил друг – Ведь ваши матери дружат!

Я знал, точнее, слышал, что на Пресне появился новый «король» – Скула. Но я не знал, что женщина, с которой моя мама иногда болтала по телефону – мать этого короля. На мой вопрос мама пояснила, что ее приятельница, мать-одиночка, растила двоих сыновей. И когда-то, по линии райотдела народного образования, мама оформляла ей материальную помощь: путевки в пионерлагерь, деньги на одежду детям. Так завязались приятельские отношения, хотя они почти не видятся.

Через пару дней Костик позвонил мне и предложил познакомить с Скулой. В назначенное время я приехал во двор к Костику. Он и Скула ждали меня. К шестнадцати годам я уже почти дорос до своего, обычного в последствие роста. Скула был примерно такого же роста. Но тело его было крупнее моего, а лицом он был похож на человека постарше нашего возраста. Еще раньше Костик рассказал мне, что Миша Скула занимается борьбой и его ставят бороться со взрослыми спортсменами.
Скула приветливо поздоровался со мной и сказал:
- Кобра о тебе наговорил много хорошего.
Так я узнал, что у моего друга есть кличка.

- Мы еще одного ждем – сказал Скула - Будем с ним знакомиться. Интересный парень. Он недавно перешел в нашу школу. Ну, ребята решили его «прописать». Вызвали в сортир, прижали к стенке и стали с ним блатовать угрожающе. А он прижался спиной к стене, поднял одну руку, растопырил пальцы и крикнул: Коммунары погибают, но не сдаются! Ребята ослабли от смеха, и теперь я хочу с этим пацаном познакомиться.

К нам подошел парень среднего роста, крепко сложенный. Его светлые волосы имели странный, серый оттенок. Мы назвались друг другу. Скула посмотрел на него пристально и сказал:
- Зваться ты будешь Сизарь!
Парень закатил свои голубоватые глаза, скорчил гримасу, которая должна была изобразить глубокое раздумье. И, широко улыбнувшись, сказал:
- Согласен!
- А меня как назовешь? – поинтересовался я.
- У тебя такое имя, что и клички не надо – ответил Скула.

Так, на несколько лет вперед, сложилась наша четверка.

Мы подрастали, и подрастал авторитет нашего друга, Миши Скулы. В семнадцать лет он весил под сто килограммов и был кандидатом в мастера спорта по классической борьбе в тяжелом весе. При этом он пробегал стометровку за одиннадцать с половиной секунд и хорошо прыгал в высоту.

На Шмитовском проезде располагалось общежитие Московского института физкультуры, в котором жили студенты-специалисты спортивных единоборств. Они организовали для подростков спортивные секции. Как результат, среди пресненских хулиганов, через одного, были то борцы, то боксеры. Лишь позже стало понятно, что известный в стародавние времена рэкетир Отари Квантришвили таким образом готовил своих бойцов.

В девятый класс Миша не пошел, поступил в техникум, где проучился всего год. Обычно мы проводили время втроем: Костик, Сизарь и я. Миша часто бывал занят. При этом, неоднократно убеждался я, что Скула всегда был в курсе всего, что происходило в районе. Видимо, информаторов у него было немало.

Однажды поздним вечером мы трое гуляли по Пресненскому валу и, возвращаясь домой, проходили мимо кафе «Гвоздика», что было на площади им. 1905 года. Как раз когда мы поравнялись со входом в кафе, оттуда вышли четверо парней в сопровождении девиц. Компания была в приподнятом настроении и одна из девиц что-то не очень приветливое сказала в наш адрес. Скорый на слова Сизарь ответил ей в том же духе, и у ее спутников уже не было возможности не отреагировать.
Мне удалось хорошим крюком отправить одного из них в сугроб, Сизарь молотил другого, а я поспешил на помощь Костику, который махался с двумя, похожими друг на друга, парнями. Впрочем, моя помощь не понадобилась, потому что один из близнецов, потеряв зуб, выбыл из борьбы. Второй тоже остановился, мы обменялись угрозами и разошлись.

Я пришел домой с ссадиной под глазом. Мама дала мне перекись водорода. Мои родители спокойно относились к подобным случаям со мной, которые время от времени происходили. Причина такого поведения родителей осталась мне не известна. Может потому, что мой папа был сиротой и «вырос на улице». Благодаря такому отношению родителей я научился решать все свои проблемы самостоятельно.

На другой день нас собрал Скула.
- Поздравляю! – сказал он – Вас ищет кодла с Магистралки! Вы вчера окучили братьев Б., а они там короли.
Район Магистральных улиц и Силикатных проездов расположен между Пресней и Хорошевским шоссе. В те годы там еще были жилые дома, преимущественно барачного типа. Позже этот жуткий район стал полностью промзоной.
- Рассказывайте, как было дело? Ведь мне теперь это как-то придется разруливать – продолжил наш вожак.
Рассказом нашим Скула остался доволен и пообещал решить проблему. Кодла с Магистралки нас не побеспокоила.

Король был последовательным противником массовых драк. Если такое случалось, зачинщикам предстояло тяжелое объяснение с Мишей. При нем такие побоища, каким мы бывали свидетелями в детстве, прекратились. Скула допускал лишь разборки один на один, например, на танцах в парке, из-за девчонки. Такие стычки он считал делом житейским. Но, не дай бог вмешаться друзьям соперников. Однажды Кобра попал в конфликт, сделав неудачное приглашение на танец. У его конкурента оказались друзья. Миша тоже присутствовал в тот вечер на танцах, но не вмешался. Вмешались мы с Сизарем. Мы повели словесную пикировку (это тогда называлось «блатовать»). То ли те ребята знали, кто мы, то ли просто испугались, но они запросили перемирия. Только после этого Скула подошел к нам и похвалил за грамотно проведенную дискуссию.

Невозможно было москвичам не гулять в парке им. Горького. Но нужно было быть готовым к неприятностям. В том парке хозяйничали ребята с Калужской заставы. Обычно было так: гуляющих останавливала группа ребят и жертвам сообщалось: Яга просит двадцать копеек!
Двадцать копеек для пацанов 60-х годов не были мелочью! Кто такой был этот Яга – никто не знал, но местные обозначали его как своего короля.
Скуле надоело слушать жалобы на происходившее в парке Горького. Не знаю, с кем он отправился однажды в тот парк. С кем-то из ребят с Красной Горки. Нас он на разборки никогда не приглашал. Он приехал в парк, разыскал местных и потребовал познакомить его с Ягой. После отказа все произошло быстро, в его стиле. По итогам этой экспедиции все ребята Пресни были оповещены, что в парк Горького можно ходить спокойно, нужно лишь при случае говорить, что – пресненские.

Чем занимался Скула, чем жил, кем работал – меня не интересовало, мне было достаточно нашего эпизодического общения. Однажды он спросил у меня в долг десять рублей, до ближайшей субботы. Таких денег у меня, десятиклассника, не было. Но, желая выполнить Мишину просьбу, я обратился к маме. Узнав, кто просит в долг, мама дала мне деньги. Дальше началось странное.
В субботу, ближе к вечеру, в дверь позвонили. Я открыл, и незнакомый парень вручил мне купюру – долг за Скулу. Я отдал десятку маме.
Прошла неделя. В следующую субботу, когда я вернулся из школы, папа протянул мне десять рублей и сказал, что мне вернули долг от имени Миши. Я забрал деньги с мыслью, что произошла ошибка, и деньги надо будет вернуть другу. Но встретиться нам не удалось, а через неделю мама обратилась ко мне с вопросом, почему нам принесли уже третью десятку, если в долг давалась только одна!

Переговорить со Скулой по телефону мне удалось не сразу. Выслушав меня, Миша хохотнул и сказал:
- Ну, если ты отказываешься, то четвертую, положенную тебе, не получишь.
Так я узнал, что мой червонец «работал» в теневом тотализаторе ипподрома.

Позже, сильно позже, когда от нашей юности остались лишь воспоминания, мне стало казаться, что уже на первой встрече с Сизарем он мне не понравился. То ли из-за хитроватого выражения его глаз, то ли из-за того, что его губы странно двигались, когда он говорил. Впрочем, наверное, я это себе надумал.
Среди подростков во все времена существовали определенные правила поведения. В нашем маленьком коллективе, в дополнение к общим, были еще и свои, внедренные Скулой, правила. Например, нам строжайше запрещалось "надираться". Это не про пьянство. Так назывались действия, провоцирующие конфликт. И в то же время мы были обязаны драться, если кому-то из нас нанесено оскорбление. Скула учил: сначала врежь, потом мирись! Позже, интересуясь историей международной политики, я неоднократно обнаруживал, что принцип этот применяется и в дипломатии.

Поздним вечером, в последнюю нашу школьную зиму, гуляли мы - Сизарь, я и девочка, наша ровесница. Не помню уже как и кто из нас с ней познакомился. Мы гуляли в парке им. Павлика Морозова. Этот мини-парк располагался на крутом склоне одного из Трехгорных холмов, позади нынешнего Белого Дома. Там была длинная ледяная горка, и мы с нее катались. В этом парке по вечерам бывало пусто. Нечастые прохожие лишь пересекали его, сокращая свой маршрут. В нем по вечерам промышляла банда девочек. Охотилась на проходивших парком запоздалых соплеменниц. Однажды мне пришлось отбить у них двух своих знакомых, живших в другом районе и попавшихся разбойницам. Девочки меня запомнили и не мешали нашей прогулке. Мы остановились перекурить у подножия горки, когда сверху к нам грубо обратился какой-то парень. Он назвал меня очкариком и потребовал подать курево ему наверх.
Парень был постарше нас, одет в полупальто и, несмотря на морозец, он был не в шапке, а в шляпе с полями. Этакий шпанистый пацан, гуляющий в своем районе.

Впрочем, он нас не испугал, а лишь разозлил. Выслушав мой ответ, лишенный дипломатических изысков, парень двинулся вниз, в нашу сторону. Я стал подниматься ему навстречу. Внимательно следя за сокращающимся расстоянием между нами, чтобы не пропустить момент, когда он начнет действовать. Наивный, он думал, что раз он сверху, то у него преимущество. Когда мы сблизились на расстояние вытянутой руки, он нанес удар. Я поднырнул под его руку, обхватил его пониже спины и через плечо кинул вниз, к ногам Сизаря.

Назад я спускался не спеша, уверенный, что к моему приходу со злодеем будет покончено. Но, надев по пути очки (их я заблаговременно снял), увидел, что Сизарь разговаривает о чем-то с неприятелем. Мне он сделал знак не вмешиваться. Они рассказывали друг другу о том, кто они и откуда. То есть, по уличным практикам, дело шло к перемирию! Парень ушел, вежливо попрощавшись. Мне неудобно было предъявить претензию Сизарю при девочке, которую мы видели всего-то второй раз.

Сизарь, видимо, сболтнул о происшедшем Костику. А тот донес Мише. Когда по вызову Скулы я приехал к нему домой, Сизарь уже сидел у него в комнате.
- Ну, расскажи! – обратился Скула к Сизарю.
Тот, косясь на меня глазом, рассказал все событие в точности.
- Он тебя ударил? – спросил меня Скула, выслушав рассказ.
- Пытался, но промахнулся.
- Значит, ударил! – констатировал Скула.
- А ты мной перед этим пацаном хвастал вместо того, чтобы отомстить – это было сказано Сизарю. Вслед за чем, от легкого шлепка по уху, Сизарь слетел на пол с дивана, на котором сидел.

Костик был на год старше нас и был уже студентом, когда и мы с Сизарем закончили школу. Тут-то Скулу пробрало.
- Вот вы все будете студентами, один я дураком останусь! – однажды посетовал он. Но тут же добавил:
- Буду вас догонять!
Я поступил в институт. Сизарь провалил экзамены в какой не помню вуз, куда ему, наверное, и не следовало поступать. И тут Миша объявил:
- Я буду сдавать экзамены за десятилетку экстерном, и мы с Сизарем в следующем году поступим в Плехановский!
Сизарь занимался с репетиторами. Миша боролся и к следующему лету стал мастером спорта. Сизарь успешно сдал вступительные экзамены, Скула поступил через спортивную кафедру. Оба они поступили на самый престижный тогда факультет Плешки – торгово-экономический.

Аббревиатура названия их факультета была ТЭФ. Аббревиатура факультета, где я учился, была ТЭФ – тепло-энергетический. Поэтому, когда по приглашению моих друзей, я пришел на новогодний вечер в Плешку, имея на лацкане пиджака значок моего факультета, это было замечено и вызвало интерес. Но, ненадолго.
Мои друзья отсутствовали. У Миши были соревнования, Сизарь простудился. Но он позвонил мне накануне и сказал, чтобы я шел один, «все будет в порядке». Я не уточнил, что он имел ввиду.

Со свойственной мне в те годы общительностью я был не прочь завести новые знакомства. Ребята-первокурсники, соученики моих друзей, общались со мной приветливо, но кратко. И, обменявшись парой фраз, спешили меня покинуть. Еще я заметил, что вызываю интерес у ребят с красными повязками – институтский оперотряд дежурил на мероприятии. Я в буфет – они рядом. Я в туалет – кто-то из них трется поблизости. Что за фигня? Так ни с кем не познакомившись, я поспешил рано уехать.
За объяснениями я обратился к Сизарю, и он мне поведал:
- Когда Миша узнал, что будет занят, он предупредил однокурсников, что ты – его друг и главный кулак на Пресне. И что даже он тебя побаивается. Это чтоб с тобой на чужом празднике ничего не случилось.
Я рыдал!

Мы взрослели, жизнь менялась. Я переехал в другой район и перешел на вечерний факультет. Учился и работал, свободного времени было мало. С Костиком мы иногда встречались, с Сизарем и Скулой лишь изредка созванивались.

Вспоминаю, как Костик пожаловался мне:

- Зашел вчера в пивную на Тестовке. Разговорился там с пацанами. Когда прощались, они назвали мне свои клички и заверили, что если со мной что случиться в районе, я могу сослаться на знакомство с ними. Я ответил, что без надобности, так как дружу со Скулой. А они спросили, кто это такой! Представляешь, и трех лет не прошло, как мы ушли с улиц, а о нас уже забыли!

Однажды теплым днем шел я по Новому Арбату ( тогда - Калининскому проспекту), когда меня окликнули. В уличном кафе возле кинотеатра «Октябрь» сидели оба мои друга. Они только что получили дипломы и отмечали это событие. В Плехановском учились всего четыре с половиной года, поэтому они меня обогнали. Мне предстоял еще шестой курс. Сизаря оставили работать на кафедре, и он готовился поступить в аспирантуру. Скула ждал оформления на работу, причем сразу главным инженером одного неслабого Торга! Я не удивился, помня его ипподромные связи.

Мы пили коктейль, беседовали, и ничто не подсказало мне, что вижу я Скулу в последний раз.
Это произошло в следующем году. Мне позвонил Костик и сказал, что Мишу похоронили неделю назад, и он только сегодня узнал о его гибели. Работая у продовольственной кормушки, Скула уже через полгода купил автомобиль Жигули последней модели, на котором и разбился.
- Сизарь его похоронил, а нам не сообщил! Я узнал от ребят во дворе. – ругался Костик.
Когда не стало Костика, я позвонил доктору экономических наук, которого когда-то на Пресне называли Сизарем, и сообщил ему день похорон.
- У меня в этот день лекция – ответил Сизарь.

Ita omnia finita sunt.

В 1817 году он получил привилегию на строительство частных паровых судов в европейской части России. По сути, Берд стал контролировать всё частное паровое судостроение империи. И делал он это в свою пользу.

А власть сосредоточилась на том, что ей было знакомо, — на прокладке каналов. В 1822 году был открыт Северо-Екатерининский канал между Верхней Камой и рекой Вычегдой — впрочем, его почти не использовали.

В 1825–1829 годах был сооружён канал герцога Вюртембергского между Шексной и Кубенским озером. Два этих новых канала соединили бассейны Волги и Северной Двины: Петербург, Макарьевская ярмарка и горнозаводский Урал получили выход к Архангельску.

В 1825–1839 годах шли работы по созданию Виндавской системы каналов и шлюзов; эта система позволила бы судам с Немана попадать в порт Вентспилс на Балтике в обход территории Пруссии; на строительство израсходовали огромные средства, но система не заработала, и её забросили.

Между тем количество пароходов на реках России всё возрастало. Пароходы потребовали наведения порядка в «дорожном движении». Сначала такой порядок разработали для каналов, потом стали применять и на прочих речных маршрутах.

В 1837 году были изданы первые «Правила плавания для паровых судов». В них были узаконены многие важные вещи: пароходы должны расходиться левыми бортами; пароход должен пропускать парусное судно, убавив скорость, «дабы не подать справедливой причины к опасению»; пароход без груза должен брать балласт; ночью пароход должен зажигать огни.

Этот свод установлений стал основой для всех последующих кодексов парового судоходства на реках. В 1843 году появились ещё и первые «Правила предосторожности» для эксплуатации паровых машин. Речфлот получил нормативную базу.

Реки России нуждались и в более основательном изучении. В 1840 году начались работы по составлению лоций Волжского и Камского бассейнов. Этот труд был завершён через пять лет.

К 1843 году правительству стало очевидно, что привилегия, выданная Чарльзу Берду, давно превратилась в препятствие для прогресса. Частное лицо не имеет права определять стратегию развития всего транспорта. И привилегия была отменена. 2 июня 1843 года был утверждён закон, предоставляющий всем желающим право свободно заводить пароходы и пароходства. Для речного флота открылся путь к расцвету.

Повелитель стимботов. Первый пароход Берда

В августовский день 1807 года на реке Гудзон царила паника: лодочники налегали на вёсла и поворачивали паруса, убираясь ближе к берегу, — по реке пёрло чудовище с двумя мачтами и высокой трубой, изрыгающей дым. По бортам чудовища в пене вращались гребные колёса. Это из Нью-Йорка в Олбани шёл первый в мире корабль на паровом ходу — стимбот North River Steamboat, другое название — Clermont («Клермонт»). Его построил изобретатель Роберт Фултон. Так на реках и озёрах, на морях и океанах началась эра пароходов.

В России о стимботах одним из первых задумался шотландский инженер Чарльз Берд. Он приехал в Россию в 1786 году в числе работников, приглашённых Екатериной II для реконструкции Олонецких заводов. В 1792 году Берд перебрался из Петрозаводска в Петербург и вместе с компаньоном оборудовал на Матисовом острове литейную мастерскую, производившую печи для выпаривания сахара и чугунные решётки для оград. Вскоре Берд стал единоличным владельцем предприятия и в 1800 году изготовил первую паровую машину. Чарльз Берд оказался весьма деятельным бизнесменом.

Пароходы в России появились раньше паровозов. Опыт Чарльза Берда показывает, что индустриальный бизнес приехал в Россию на пароходе. Железные дороги для паровозов могли построить только магнаты-феодалы или государство, а пароход был по карману и частному предпринимателю

Морским портом Петербурга был Кронштадт. На него приходилось две трети внешней торговли России. Здесь пассажиры и товары перегружались с морских судов на речные. Берд подсчитал: сообщение стимботами между Кронштадтом и Петербургом сулит хозяину судов неоспоримые выгоды.

Он взял барку-тихвинку и установил в ней паровую машину системы Уатта. Устройство машины Берд изменил, чтобы занизить центр тяжести. Чугунные гребные колёса поместил в дощатые футляры. На тонкую железную трубу высотой 7,5 метра подцепил рей для паруса — пусть ветер помогает двигать судно. Настелил палубу, на корме под тентом из парусины поставил скамейки для пассажиров. Получился пароход. Названия он не имел. Он был вдвое короче «Клермонта» (18 метров против 40), его колёса были меньше (2,4 метра против 4,9), а машина слабее (16 сил против 20).

Летом 1815 года диковинный стимбот Берда ходил туда-сюда по Неве, неизменно вызывая интерес у публики. Его увидели из окон Зимнего дворца. Императрица Мария Фёдоровна изъявила желание прокатиться на стимботе. Берд только этого и ждал. Пароход целых полчаса аккуратно и ловко возил императрицу по Таврической гавани — бассейну шириной всего 85 метров.

Столичная газета сообщила: «Движение столь большого судна в таком малом пространстве воды представляло приятное зрелище и показывало, сколь удобно оно в управлении». Чарльз Берд умел заручаться благосклонностью сильных мира сего.

Дело его налаживалось. В штормовом ноябре Берд испытал своё судно в рейсе до Кронштадта. На борт вместе с командой взошёл корреспондент издания «Дух журналов» Пётр Рикорд — капитан II ранга и будущий адмирал. Стимбот отчалил от заводской пристани Берда на речке Пряжке. «Ход его так же скор, как бег лошади лёгкой рысью», — отметил потом Рикорд.

Через три часа, окружённый чухонскими лайбами, которые пытались с ним потягаться в быстроте, стимбот пришвартовался в Купеческой гавани Кронштадта. На берегу его ждали флотские офицеры и матросы. Берд любезно прокатил адмиралов: «в угождение им пароход помощию механизма останавливаем был, то опять приводим в движение». Командир порта устроил соревнование между лучшим своим гребным катером и стимботом — и вышла ничья.

Потом пароходик Берда отправился обратно. Разгулялась непогода, однако стимбот уверенно карабкался по высоким волнам. В общем, успех парохода стал очевиден для всех. «Изобретение Берда обещает отечеству несравненно вящую пользу и составит эпоху в нашем судоходстве», — подвёл итог Рикорд. В этом отчёте впервые было использовано слово «пароход».

В 1817 году завод Берда спустил на воду второй стимбот с машиной мощностью в 16 сил. А вскоре Берд получил десятилетнюю государственную привилегию на все пароходы в европейской России. С точки зрения Берда, это было правильно, а с точки зрения государства — нет, потому что отныне любой человек, желающий построить пароход, обязан был платить Берду немалые деньги. Эта привилегия затормозила развитие парового флота страны, однако правительство почему-то потом ещё дважды продляло её.

Едва Берд показал свой стимбот, сразу нашлись знатоки поумнее Берда. В 1818 году некий Томас Раби, «парусных дел мастер», изобрёл агрегат, где гребные колёса приводились во вращение лошадьми.

В 1820 году парусный мастер тоже получил привилегию на своё детище. В документе значилось: «Выгоды сего изобретённого судна состоят в том, что оное не подвержено такой опасности, как с паровой машиной». Разумеется, господин Раби не повернул прогресс вспять, и его чудо-изобретение осталось курьёзом.

А Чарльз Берд продолжал строить стимботы. Благодаря привилегии к 1825 году со стапелей его заводика сошло уже 15 паровых судов (на одном из них плавал до Кронштадта Пушкин). Заводик Берда превратился в крупное предприятие. В 20–30-е годы XIX века практически на всех пароходах России работали машины, изготовленные у Берда. Волшебная сила привилегии иссякла только в 1843 году в связи с кончиной повелителя стимботов.

Соперник. Пароходы Всеволожского

Такого соперника Чарльз Берд не ожидал никак. Соперник объявился не в столице, а на далёкой Каме. И объявился очень быстро — уже в 1816 году.

Князю Всеволоду Всеволожскому в предгорьях Урала принадлежал мощный индустриальный комплекс: шесть заводов с рудниками, соляные варницы и золотые промыслы. Сиятельный владелец поселился в медвежьей глуши на заводе Пожва и задумал преобразовать свои промышленные вотчины сообразно высшим достижениям науки и техники — только так можно было выбраться из долгов.

Князь пригласил на Каму знаменитого инженера Петра Соболевского и поставил ему задачу: перевести хозяйство на каменный уголь и паровые машины. Предполагалось, что баржи с продукцией заводов на Макарьевскую ярмарку потащат пароходы.

Конструкцию паровых агрегатов Берд копировал с английских образцов, а Соболевский разработал сам. Детали и механизмы изготовили мастера Пожвы. Не зная терминов, они называли гребные колёса «размахами», плицы — «крыльями», шестерни — «репьями», а штурвальную рубку — «фонарём».

Машину мощностью в 24 лошадиные силы смонтировали в бархоте — барке для перевозки соли. Стимбот Соболевского оказался первым по-настоящему русским пароходом. Он ходил по Каме и её притокам от завода Пожва до завода Майкор. На дальние плавания он ещё не решался.

Но Соболевский сразу же заложил ещё два стимбота. Один — малый, длиной 16 метров и с машиной 6 сил, а другой — большой, длиной 30 метров и с машиной 36 сил. Летом 1817 года эти пароходы курсировали по акватории завода, имея на траверзе кирпичную громаду новой доменной печи, а потом князь Всеволожский возымел желание совершить большой вояж с семьёй. Задымив погуще, пароходы двинулись в Нижний Новгород.

В губернской Перми маленькая флотилия произвела большой фурор. Князь радушно пригласил чиновников на борт и прокатил по Каме. Потом судёнышки бодро погребли дальше — мимо Осы, Сарапула и Елабуги. В середине сентября они прибыли в Казань. И здесь князя Всеволожского ошеломили известием, что он не имеет прав на свои пароходы. Все права на все пароходы России принадлежат господину Берду из Петербурга.

Князь был сокрушён. Вояж сорвался. Всеволожские сошли с палубы на берег и в каретах покатили в столицу, а беззаконные стимботы отправились домой. Увы, дойти они не сумели. Зима выдалась ранней, возле села Тихие горы пароходы попали в ледостав и еле добрались до затона в Сарапуле. А там в крещенскую стужу примёрзли ко дну. Работники вытащили машины из судов и увезли в Пожву, а пустые корпуса весной затопило половодьем.

Но князь Всеволожский желал и дальше строить стимботы, а потому затеял тяжбу с Бердом, обладателем привилегии. Берд пожаловался в Департамент путей сообщения: мол, жадный вельможа «ввергает его в невозвратные убытки». Судебная волокита тянулась три года. В итоге за дозволение построить новый пароход Всеволожский заплатил Берду выкуп: 49 тонн листового железа на сумму 18 тысяч рублей.

Инженер Соболевский не дождался завершения дела и покинул Пожву. Четвёртый княжеский стимбот строили ученики Соболевского — заводские механики Иван и Пётр Казанцевы. Надев прожжённые кожаные фартуки, они сами отлили чугунные котлы и «репья» для двух паровых машин.

Весной 1821 года Казанцевы решительно спустили в Каму своё колёсное судно с агрегатами в 32 лошадиные силы. Пароход задымил и зашлёпал плицами. Но вышло не ахти. Против течения казанцевское чудо едва делало две версты в час, то есть двигалось со скоростью бурлаков.

Чтобы исправить недостатки стимбота, князь Всеволожский выписал из столицы более сведущего мастера — техника Данилу Вишнякова. Тот поколдовал над агрегатами пожвинских самоучек, изготовил другие шестерни, увеличил высоту трубы, и стимбот пошёл быстрее. В честь хозяина судёнышко назвали «Всеволодом».

Князь решил опробовать тёзку в рейсе от Пожвы до Рыбинска. В середине июня «Всеволод» отчалил от пристани, намереваясь преодолеть две тысячи вёрст. Вёл стимбот крепостной капитан Николай Беспалов; его команда состояла из 16 человек — лоцманов, механиков, кузнецов, столяров и рабочих. Полтора месяца, и в дождь, и в вёдро, маленький упрямый пароходик полз вниз по огромной Каме, а потом вверх по огромной Волге.

Речные ветра трепали дымовой хвост. Пароходик был отчаянно одинок — его теплокровное племя ещё не народилось на свет. Со встречных судов народ с любопытством глазел на пыхтящую диковину. В самый разгар межени, когда барки обсыхают на перекатах, «Всеволод» прибыл в Рыбинск.

Князь Всеволожский внимательно изучил опыт этого путешествия. И выводы сделал неутешительные. Тяга у машин была очень слабенькая — на Волге против течения этому пароходику ни за что не вытащить гружённую железом баржу. По приговору князя с пароходика сняли оба агрегата и отправили в столицу — там они ещё могли пригодиться. А само судно просто бросили. И больше князь Всеволожский не порывался строить пароходы.

Историк речного флота Семён Неуструев в 1914 году заключил: «Всеволожский не придавал серьёзного значения своим опытам с пароходами, и они были для него не столько делом, сколько забавой».

«Подвиг на пользу науки». Исследования Базена

В 1810 году Александр I ещё дружил с Наполеоном, а потому попросил французского императора помочь организовать в России Институт инженеров путей сообщения. Наполеон прислал для Института четырёх лучших учёных, выпускников Парижской политехнической школы. В числе этих специалистов был молодой математик Пьер-Доминик Базен.

В 1815 году столичное общество взволновали слухи о стимботе Берда. Генерал де Воллан, главноуправляющий путями сообщения, порекомендовал инженерам своего Корпуса заняться пароходами, дабы улучшить движение по Мариинской системе, где казне приходилось тратить большие средства на содержание бурлацких дорог — бечевников. Генерал Августин де Бетанкур, руководитель Института, поручил этот вопрос инженеру Базену.

Базена снабдили материалами о видах русских судов, о реках России и о коноводных машинах. Базен должен был выяснить, где выгоднее применять паровой двигатель: на стимботах с «гребками», то есть с гребными колёсами, как сделал Берд, или на судах типа коноводок, когда судно по тросу подтягивается к якорю.

Теории движения паровых судов ещё не существовало. Базен до всего доходил своим умом. Он высчитал оптимальное соотношение мощности машины, диаметра колеса и количества плиц. Из уравнений следовало, что самым быстрым будет верповальное судно, то есть огромная коноводка, на которой паровой агрегат заменит лошадей, а лодка-завозня при этом тоже будет маленьким пароходиком. Таким образом, Пьер-Доминик Базен разработал новый тип судна: кабестан — гибрид коноводки и парохода.

Доклад о преимуществах кабестана Базен сделал в 1816 году. Генерал де Воллан был впечатлён и ходатайствовал о награде для Базена «от щедрот Государя, поощряющего всякий подвиг на пользу науки». Власти также постановили выделить 105 тысяч рублей на создание опытного судна. Базен должен был построить его на Охте в 1818 году. Увы, проект не состоялся: деньги ушли на другие цели, и казённый кабестан остался только в чертежах.

Замысел Базена осуществил всё тот же Чарльз Берд. В 1821 году на плёсе между Рыбинском и Нижним инженер Павловский опробовал новый «джаггернаут» Берда. Гремя цепями и дымя трубой, кабестан, как гигантский паук на паутине, грузно подтягивался на якорях вверх и вниз по течению. Но Павловский заключил, что Базен ошибся: пароход эффективнее кабестана.

Парадоксальным образом правы были оба — и Павловский, и Базен. Конечно, пароходы по своим возможностям превосходили кабестаны, но превосходили только потенциально, так как мощных паровых машин ещё не строили. А Базен сделал свои выводы на основе тех агрегатов, которые Берд производил здесь и сейчас. И важную роль играла скорость течения реки.

Опыт Берда не имел последствий, и кабестаны пока не заинтересовали судоходчиков. Победили, как и должно, пароходы. Но кабестаны ещё явятся на реки Отечества, хотя их торжество будет лишь временным. А вычисления Базена по динамике гребного колеса прослужат флоту гораздо дольше.

Крах энтузиаста. Пароходы Евреинова

За появлением пароходов по логике должно было последовать и появление пароходств. Разумеется, так и случилось.

Стимботы заинтересовали ярославского помещика Дмитрия Евреинова — представителя славной купеческой фамилии. Любознательный и деятельный Евреинов в 1820 году купил у Берда два паровых агрегата по 30 лошадиных сил каждый. Для просвещённого барина в селе Юршино на реке Шексне плотники построили большое деревянное судно, поместили в евонное нутро адские печи с чёрными трубами и снабдили сего диавола растопыренными гребными колёсами. Получился пароход. Евреинов назвал его «Волга».

Испытания «Волги» прошли в городе Молога. Робкая провинциальная публика не осмелилась взойти на борт, и судно в одиночку повёл машинист Николай Иванов — крепостной Евреинова. Но «расшива с печкой» не утонула и не взорвалась, и тогда зеваки толпой ломанулись кататься на стимботе.

Потом две навигации «Волга» бодро бегала от Нижнего до Астрахани, и Евреинов влюбился в стимботы. В 1822 году за 260 тысяч рублей он купил у Берда весь его волжский флот (5 пароходов и 22 барки) и право в течение 15 лет строить пароходы самостоятельно. Оставшись без капитала, в 1823 году Евреинов учредил акционерное общество «Компания парового судоходства по реке Волге, Каме и Каспийскому морю».

Неукротимый ярославский помещик задействовал фамильный ресурс и вовлёк в свою Компанию графа Михаила Воронцова — новороссийского генерал-губернатора (и любителя пароходов), графа Карла Нессельроде — министра иностранных дел и графа Сергея Уварова — президента Императорской Академии наук. Озарённая блеском сиятельных персон, Компания выпустила акции, но подписка на них провалилась. Пароходы в России казались ещё бесполезной блажью.

Евреинов крутился сам, как мог, а дела его шли всё хуже и хуже. Да и пароходы, по правде говоря, оказались не ахти. У них была большая осадка, и они то и дело застревали на перекатах. Двигались медленно. Груза брали мало. Паровые машины жили собственной жизнью: могли ни с того ни с сего затихнуть, а потом заработать вновь. При каждой поломке суда вставали на якорь, а гонец отправлялся за помощью к Чарльзу Берду в Петербург.

Евреинову кругом не везло. 1824 год выдался таким засушливым, что прекратилось всякое судоходство выше Нижнего Новгорода. Евреинов снял двигатели с двух малых пароходов, обсохших намертво, и поставил на большое судно, которое ходило в низовьях Волги, но этой меры оказалось недостаточно. Несчастный энтузиаст бросился просить у правительства заём на поддержание дела, но министр финансов Егор Канкрин отказал, потому что считал паровые агрегаты «вредной болезнью века».

В общем, Дмитрий Евреинов разорился. Он продал свои суда и навсегда исчез из истории речного флота. А пароход «Волга», первенец Евреинова, претерпел переделку и честно проработал ещё 25 лет.

(Отрывок из книги Алексея Иванова «Речфлот: История речного флота Российской империи и Советского Союза». М.: Издательство Альпина нон-фикшн, 2024)

Расцвет российского пароходства

Он начался во второй половине XIX века - при Александре II. И при нем же российские пароходы вышли в море. 3 августа 1856 года император Александр II утвердил Устав акционерной компании РОПиТ. Предприниматели Николай Аркас и чиновник Николай Новосельский предложили создать на Чёрном море частное пароходное общество «с целью развития торговли и почтовых сообщений южного края с иностранными и русскими портами». Перевозки грузов и пассажиров РОПиТ начало 21 мая 1857 года. К 1869 году компания совершала регулярные рейсы на 20 направлениях, в том числе на шести заграничных, включая Египет и Францию. К 1910 году РОПиТ стало крупнейшей пароходной компанией России.

А уж на Волге из-за обилия речных паровых судов  было тогда даже не протолкнуться.

"Корабли штурмуют бастионы-2"

В сентябре 1918 года Волжская военная флотилия совершила дерзкую операцию, высадив десант и освободив имевший стратегическое значение Хвалынск от интервентов Антанты из Чехословацкого корпуса. В трилогии Алексея Толстого "Хождение по мукам" описан этот эпизод с участием Телегина, одного из главных героев книги.

Спустя два с лишним десятилетия Волжская военная флотилия во время боев за Сталинград оказывала частям Советской армии огневую поддержку и обеспечивала их снабжение по воде, создав для Сталинграда водную "Дорогу жизни".

После войны из-за интенсивного развития железнодорожного и шоссейного сообщения экономическая значимость речных грузоперевозок начала довольно быстро снижаться.

День сегодняшний. Современные российские теплоходы

________________________________________________________________________________________

Из серии "Поволжье": фото-путеводитель по Ярославлю и Рыбинску -  https://www.litprichal.ru/work/625757/