НЕ ХОДИ В ПОДВАЛ!!!

Свет телефона умер окончательно.

Но Варвара уже увидела достаточно.

В дальнем углу подвала стоял свинцовый гроб.

Не старинный вампирский саркофаг из дешёвых фильмов. Хуже. Гораздо хуже. Обычный, тяжёлый, уродливый свинцовый гроб с мутным овальным стеклом в крышке. Такие делают для людей, которые хотят даже после смерти продолжать участвовать в чужой жизни.

За стеклом лежала Марфа.

Платье в цветочек. Идеальная причёска. Лицо серое, сухое, будто смерть пыталась стереть её, но передумала. И глаза.

Господи.

Глаза были закрыты. Но Варваре казалось, что ещё секунда - и веки дрогнут. Потому что в этом подвале всё было пропитано чужой ненавистью. Она стояла здесь, как сырость. Как плесень. Как старый яд, въевшийся в стены.

Воздух давил на грудь.

Казалось, Марфа даже мёртвая продолжала кричать:

"Это мой дом. Мой сын. И ты здесь лишняя".

Варвара молчала несколько секунд. Потом нервно усмехнулась.

- Ой, да брось. Ты меня не впечатлишь.

Тишина.

Только где-то в трубах шумела вода. Так шумит кровь в ушах перед панической атакой.

Варвара подошла ближе.

- Слушай, Марфа… У меня был бывший, который однажды пытался продать мой ноутбук, чтобы купить металлоискатель и искать на пустыре золото масонов. А моя мать умудрилась устроить драку на похоронах своей матери из-за хрустальной салатницы. После такой школы жизни меня уже трудно напугать.

Марфа молчала.

Но подвал будто нет.

Стены давили. Темнота шевелилась по углам. Дом наверху тихо скрипел, словно прислушивался.

Варвара посмотрела в стеклянное лицо гроба.

- Знаешь, что самое грустное? Ты умерла - и всё равно пытаешься испортить сыну личную жизнь. Это уже не материнская любовь. Это бессрочная подписка на безумие.

Она помолчала.

Потом показала Марфе средний палец.

- Всего плохого.

И пошла наверх.

На середине лестницы она вдруг остановилась.

Потому что вспомнила:

щиток.

Через двадцать минут, матерясь сквозь зубы, она нашла его на чердаке.

Разумеется.

Потому что домом, очевидно, занимался человек, который проектировал лабиринты для психиатрических больниц.

Когда свет вернулся, Варвара первым делом налила себе виски. Большой стакан. Без льда.

А потом открыла ноутбук и закончила отчёт.

Потому что взрослая жизнь - это когда ты сначала находишь труп свекрови в подвале, а потом доделываешь таблицу по НДС.

Арнольд вернулся через два дня.

Варвара встретила его молча.

Поставила перед ним стакан виски.

Потом второй - себе.

И сказала:

- Твоя мать живёт в подвале.

Арни устало потёр переносицу.

- Варя, я слишком стар для метафор.

- А я слишком трезвая для галлюцинаций.

Через десять минут они спускались вниз вместе.

Арнольд шёл первым с фонарём в руке.

Луч света упал на свинцовый гроб.

И Арни остановился так резко, будто налетел на стену.

Несколько секунд он просто смотрел.

Потом тихо произнёс:

- Сука…

В его голосе не было страха.

Только смертельная усталость человека, которого мать сумела достать даже после собственной смерти.

Ритуальное агентство называлось "Ну наконец". "Вы удивитесь, как мало проблем остаётся после хороших похорон".

Кабинет владельца выглядел солидно. Шторы, массивный дубовый стол. Фотография в чёрной деревянной раме "Выпуск 1887". Картон пожелтел, серебро выцвело. Группа людей в викторианских сюртуках стоят ровными рядами. В центре второго ряда - человек, с которым они разговаривали. Те же очки с толстыми линзами. И взгляд - точно такой же, как сейчас: усталый, насмешливый, с прищуром человека, который смотрит на тебя сквозь полтора века и уже знает, какую дату на твоём свидетельстве о смерти он поставит.

На столе стояла скромная табличка:

"Похороны (не задаём лишние вопросы). Юридическое сопровождение. Комплексное закрытие вопросов".

- Почему юридическое? - спросила Варвара.

Хозяин пожал плечами.

- Вы удивитесь, сколько людей даже после смерти продолжают портить родственникам жизнь.

Он открыл папку.

- Марфа обратилась к нам за три месяца до смерти. Диагноз уже был известен. Она знала, что скоро умрёт.

Арнольд мрачно молчал.

- Она сказала, что её бросил муж, что ещё можно было вытерпеть. Но сын тоже её предал… И попросила организовать особое захоронение.

- В подвале собственного дома? - уточнила Варвара. - А это вообще законно?

-Конечно, незаконно, - изрёк владелец агентства, поправляя галстук с рисунком из черепов, -но у нас связи. Согласно завещанию дом переходил сыну. Но с условием: подвал всегда остаётся закрытым. Никто и никогда не должен был туда заходить. Разумеется, вы могли нарушить условие, но Марфа была уверена, что вы сдержите слово.

-Зачем? - тихо спросил Арни.

Собеседник его понял.

- Если честно? Думаю, ваша мать очень боялась остаться одной. Некоторые люди настолько не умеют любить, что пытаются заменить любовь контролем. Даже после смерти.

В кабинете стало тихо.

Только старый кондиционер гудел под потолком, как уставший комар.

Марфу хоронило агентство "Ну наконец".

Разумеется. Потому что если человек всю жизнь превращал чужое существование в психологический триллер, логично, что и похороны у него должны были организовывать профессионалы с лицами потомственных гробовщиков.

День был серый. Небо висело низко, как неоплаченный долг. Моросил дождь - мелкий, липкий, из тех, что не мочит, а медленно портит настроение. У агентства был собственный мини крематорий.

У входа их встретил тот самый директор агентства. Безупречный чёрный костюм, расшитый крошечными серебряными черепами. И взгляд человека, который видел слишком многое.

-Мои повторные соболезнования, - произнёс, будто сообщал о задержке автобуса. -Перед началом церемонии прошу подписать вот здесь.

Варвара мельком посмотрела на бланк. "Подтверждение окончательной утилизации".

Она нервно усмехнулась.

- Звучит как акт списания токсичных отходов.

Директор чуть заметно улыбнулся.

- Опыт показывает, мадам, что некоторые люди после смерти становятся значительно безопаснее.

Арнольд молча кивнул.

Он приехал вместе с отцом.

Высокий седой мужчина долго смотрел на урну.

- Ну что, - сказал он наконец. - Кажется, она всё-таки отпустит нас. С третьей попытки. Мы не оставим ей выбора.

Прах высыпали ночью над городской канализацией.

Марфа всегда любила быть в центре чужой жизни.

Теперь она навсегда смешалась с тем, что город ежедневно смывал в трубы.

Арни сказал, что это символично.

Отец впервые за двадцать лет рассмеялся.

Подвал перестроили в винный погреб.

Убрали старые трубы.

Поставили свет.

Деревянные стеллажи.

Хороший французский коньяк.

Итальянское вино.

Иногда Варвара всё ещё чувствовала там холод.

Но, возможно, это была просто память.

Дом наконец затих - как затихают старые психиатрические больницы после того, как из них вывозят последнего пациента.

Они поженились тихо. Без пафоса. Без родственников - сделали исключение только для отца Арни.

Без белых голубей, которым обычно приходится наблюдать чужие ошибки с высоты.

После свадьбы они сидели вечером на террасе.

Варвара - в его старом свитере.

Арни - с сигарой.

Дождь снова висел над домом, но не шёл.

Как неприятности.

Как прошлое.

Как память.

- Знаешь, - тихо сказала Варвара, - у нас с тобой очень странный роман.

Арни усмехнулся.

- В нашем возрасте хорошие отношения - это когда ни один из партнёров не хранит труп матери в подвале.

Она рассмеялась.

Потом взяла его за руку.

И впервые за долгое время дом перестал скрипеть.

Через месяц они завели кота.

Огромного рыжего мерзавца с лицом профессионального вымогателя и взглядом человека, который однажды уже сидел в тюрьме и остался недоволен сервисом.

Кота назвали Коломбок.

Потому что он совал нос во всё подряд, ходил по дому с видом детектива и смотрел на людей так, будто уже знал, кто из них врёт.

Подвал кот ненавидел. Однажды всё-таки спустился, и дрожа от омерзения, пометил место, где стоял гроб.

Зато каминный зал кот полюбил сразу.

По вечерам они сидели там втроём.

Коломбок - возле камина, наблюдая за огнём с видом философа, разочаровавшегося в человечестве ещё в прошлой жизни.

Дождь тихо шуршал за окнами.

Пламя потрескивало.

Дом дышал спокойно.

Словно наконец перестал ждать беду.

Варвара медленно выдохнула дым сигары и посмотрела на кота.

- Забавно, — сказала она. - Похоже, это первый мужчина в моей жизни, который сразу почувствовал плохую энергетику и не полез разбираться.

Арнольд усмехнулся.

Почесал кота за ухом.

И тихо ответил:

- Потому что коты умнее людей. Они сразу понимают, где лучше не хоронить тёщу.

Дом согласно скрипнул.

Он, наконец, успокоился.

На этот раз - окончательно.

https://dzen.ru/id/6203ae7545ecba65bf5a3187

Чтобы понимать творчество Егора Летова, необходимо знать предысторию (если вы предысторию знаете, листайте вниз).

ПРЕДЫСТОРИЯ

Е. Летов: Началось все в 1982 году. Когда я приехал из Москвы и решил собирать свою команду. До 1983 года занимался тем, что собирал информацию. Много читал, смотрел фильмы, слушал музыку, изучал философию, разные духовные практики. Я постепенно пришел к тому, что хотел услышать определенную музыку и определенные тексты. Но так как их в реальности не нашлось, я был обязан создать их сам. Не было в то время группы, которая бы меня удовлетворяла, и поэтому я сам сделал группу, которая меня удовлетворяла.

Сначала группа называлась ПОСЕВ («Посе́в» — общественно-политический антисоветский журнал, принадлежал одной из организаций русской эмиграции); это было самым эпатажным названием, которое можно было придумать в то время. Мы еще не слышали тогда панк-рока; такого понятия в нашей среде еще не было, но когда мы начали играть, то оказалось, что это и есть истинный «гаражный панк». В чисто выраженном виде ультра-панк.

Тогда в группе появился «Кузьма» Рябинов. Так родилась группа ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА. Это название возникло и случайно, и не случайно. Мы перебирали кучу самых эпатажных названий, считая что, сейчас работает только то, что «через край», что носит самый радикальный характер, не вписывается ни в какие рамки. У меня по случайности висел на стене плакат с надписью «Гражданская Оборона». Вот я и предложил в некий момент это название. Это название можно объяснить и логически, оно отражает суть того, чем мы являемся и до сих пор.

Когда мы начинали играть, эпатаж носил характер чисто футуристический. В первых двух альбомах группа исповедовала чистый абсурд и футуризм. Абсурд, как принцип максимального бунта по отношению к логической реальности. У нас даже песня была «Кто Ищет Смысл». Мы занимались такими разработками в течение нескольких лет. Тогда были записаны первые альбомы Поганая Молодежь и Оптимизм.

С середины 1985 года наша эпатажная деятельность стала так или иначе носить политический характер. Поскольку реальность была воплощена в определенные политические формы, для ее преодоления, для того, чтобы пробить стену, для этого пришлось действовать на политическом уровне. Хотя мы к этому тогда еще были не готовы. Ни сознательно, ни энергетически, никак. Тогда мы написали первые песни, которые можно считать антисоветскими.

В конце 1985 года грохнул взрыв. Началось с того, что мать нашего Бабенко, будучи какой-то партийной, услышала наши записи и пошла в КГБ, сказала: "Товарищи, мой сын втянут в антисоветскую организацию". В то время вокруг Гражданской Обороны образовалась такая тусовка, где ходили перепечатанные Аксенов, Стругацкие и т. д. И с марта 1985 года началось дело в КГБ. К ноябрю оно созрело. На заводе, где я работал художником, мной начал интересоваться первый отдел. И в ноябре всех нас повязали. И стали шить глобальное дело по поводу антисоветской организации, террористического акта и т. д. Нам хотели вменить в вину подготовку к взрыву нефтекомбината. Начались угрозы. Раскрутка была вплоть до Москвы. «Кузьму» забрали на два года в армию (в район Байконура — «закрытый», разумеется), хотя он в армию идти не должен был, у него сердечная недостаточность. А мне угрожали тем, что если я не расскажу, откуда самиздат, мне начнут вкалывать так называемые правдогонные средства, то есть наркотики, чтобы я в состоянии невменяемости что-то сказал. После этого угрожали, что дело повернут так, что якобы я стуканул. Именно стуканул, а не под давлением рассказал. Это продолжалось месяц. А я до этого ничего подобного не испытывал, наркотики не пробовал, ничего. Пытались выбить признания о сотрудничестве с западными спецслужбами. Бить не били, но допрашивали по 5-10 часов подряд при слепящем свете ламп. И я тогда подумал, а есть ли смысл чем-то заниматься. Я просто решил с собой покончить. Написал бумажку. Кончаю с собой под давлением майора Мешкова В.В. Меня забрали в психушку и дело приостановили. Со всех моих знакомых и друзей взяли подписку, что они не будут иметь со мной никаких дел. Было официальное предупреждение из прокуратуры.

В психушке я провел три месяца. Я находился на «усиленном обеспечении», на нейролептиках. До психушки я боялся того, что есть некоторые вещи, которых человек может не выдержать. На чисто физиологическом уровне не может. Я полагал, что это будет самое страшное. В психушке, когда меня стали обкалывать сверхсильными дозами нейролептиков (после огромной дозы неолептила в один момент я даже временно ослеп) я впервые столкнулся со смертью или с тем, что хуже смерти. Это «лечение» нейролептиками везде одинаково, что у нас, что в Америке. Все начинается с «неусидчивости». После введения чрезмерной дозы этих лекарств типа галаперидола человеку приходится мобилизовать все свои силы, чтобы контролировать тело, иначе начинается истерика, корчи и так далее. Если человек ломается, наступает шок; он превращается в животное, кричащее, вопящее, кусающееся. Дальше следовала по правилам «привязка». Такого человека привязывали к кровати, и продолжали колоть, пока у него не перегорало, «по полной». Пока у него не наступало необратимого изменения психики. Это подавляющие препараты, которые делают из человека дебила. Эффект подобен лоботомии. Человек становится после этого «мягким», «покладистым» и сломанным на всю жизнь. Как в романе «Полет над гнездом кукушки».

В какой-то момент я понял, чтобы не сойти с ума я должен творить. Я целый день ходил и сочинял; писал рассказы и стихи. Каждый день ко мне приходил «Манагер» Олег Судаков, которому я передавал через решетку все, что написал.

В один прекрасный день я понял, что-либо сейчас сойду с ума, сломаюсь, либо мне надо бежать отсюда. Например, когда выносят бачки, мусор, приоткрывают двери. Но бежать только для того, чтобы добраться до девятиэтажки, которая стояла поблизости и броситься оттуда вниз. В основном так поступали пациентки из женского отделения, которые повторяли этот суицидальный маршрут почти ежедневно. Они ускользали из отделения, добегали до девятиэтажки и бросались. Дальше убежать было невозможно. Сибирь, Омск, морозы страшные.

Когда я до конца понял, что смерть рядом, это и дало мне силы выдержать. Во мне произошло некоторое расслоение. Я понял, что мое «Я» — это не сознание, это нечто большее. Я увидел в некоторый момент свое тело как бы со стороны, тело, которое не только болит, но на части рвется. А при этом мое «Я» было светящейся спокойной единицей, которая находится где-то рядом с телом, но не то что вплотную с ним не связано, а вообще вечно, и сделать с ним никто уже ничего не может. В этот момент я получил самый глобальный опыт в этой жизни.

После этого я начал писать новые песни. Выйдя из психушки я начал работать, получив твердое основание для всей дальнейшей деятельности. Возник цикл Лед Под Ногами Майора, Тоталитаризм, Некрофилия. В отношении моего опыта в психушке я бы использовал афоризм Ницше: «То, что меня не убивает, делает меня сильнее». Если это меня не убило, оно сделало меня сильнее. На невиданное количество каких-то единиц измерения «силы души». После этого я понял, что я солдат. Причем солдат хороший. Понял я также, что отныне я себе больше не принадлежу. И впредь я должен действовать не так как я хочу, а так, как кто-то трансцендентный, хочет. Этот кто-то может быть «народ», «силы», «веселая наука дорогого бытия».

Я был тогда один. И один записал все альбомы. Все отказывались со мной играть. Со всех музыкантов взяли в КГБ подписки, где они подтверждали, что дела со мной иметь не будут. Я понял, что раз никого нет, надо делать все одному. Достал инструменты, магнитофон, и на дерьмовой аппаратуре накладками записывал все альбомы. Нет, так нет, надо все равно дело делать.

После моего приезда в Омск меня решили опять забрать в психушку, на этот раз надолго. Я как раз познакомился с Янкой. Это был 1987 год. Я был целый год на нелегальном положении. Мы с Янкой оказались в розыске. Я объездил полстраны, пел песни под гитару. Мы были в «бегах» до декабря 1988 года, объездили всю страну, жили среди хиппи, пели песни на дорогах, питались чем Бог послал, на базарах воровали продукты. Так что опыт бродячей жизни я поимел во всей красе. Где мы только не жили — в подвалах, в заброшенных вагонах, на чердаках… К декабрю 1987 года мне сообщили, что розыск прекратился. Меня оставили в покое — к тому же начинался новый этап «перестройки», и диссиденты уже никому не были нужны. Помимо того, я уже был широко известен, давал постоянно концерты… Тогда, в 1988 году, я опять-таки лично записал альбомы Так Закалялась Сталь и Все Идет По Плану. Ну а дальше весь 1989 год мы проездили на гастролях, играли, сочиняли. Наверное, для нас это было самое плодотворное время.

Конец цитаты.

Октябрь 1993

Егор был среди защитников Белого дома. И по счастливой случайности покинул его незадолго до штурма. В палаточном лагере, расстрелянном из пулеметов, остались его безоружные друзья. Когда Егор утром стал обзванивать их, то не смог дозвониться ни до кого. Все были мертвы.

Эти события сильно повлияли на его мировозрение. Егор резко отказывается от своих антисоветских взглядов. Какой это вызвало шок у большинства интеллигентской тусовки, трудно передать. Но Летов, вопреки всем своим прежним политическим убеждениям, почувствовал, что творящееся сегодня намного хуже прежнего, что, продолжая петь о ГУЛАГах, он вольется в ту самую подлую продажную струю, против которой боролся до этого. В итоге Летов с присущей ему резкостью объявляет себя «Советским националистом», организует движение «Русский прорыв» и записывает два совершенно оригинальных альбома «Солнцеворот» и «Невыносимая Легкость бытия».

Е. Летов: Эти альбомы – «Солнцеворот», «Невыносимая легкость бытия», – они сочинены после событий 1993 года, октября, когда, собственно говоря, реально восторжествовал… не то что восторжествовал – а, я считаю, было на весь мир показано, что такое есть вот наш, русский экзистенциализм. Когда горстка отстреливалась, по ним там били из танков, а все думали, что победим. Альбомы, собственно говоря, про это: когда человек полностью проиграл – и он поет, как он победил, и побеждает. Народ, как мне кажется, так до сих пор и не понимает ничего.

Конец цитаты.

КОНЕЦ ПРЕДЫСТОРИИ

О себе Егор Летов говорил, что он не художник, не поэт, не музыкант, а шаман. Говорил, что существует некий иной мир, в котором все едино, а он, Летов, профессиональный проводник для передачи информации из мира того в этот.

Песни, которые Летов сочинил о защитниках Белого дома 1993 года, имеют прямые отсылки к библейской книге Откровение.

Песня «Солнцеворот», в ней такой припев:

Ливнем косым постучатся в нашу двеpь

Гневные вёсны,весёлые войска

Однажды -

Только ты повеpь -

Маятник качнётся в пpавильную стоpону

И вpемени больше не будет.

В миpе без гpеха

Это прямая и явная отсылка к:

И Ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся Живущим во веки веков ... что времени уже не будет;

Откровение 10 гл.

Песня «Пой революция»:

Горизонты теснились в груди

Утопали в кровавых слезах

И сияли звёзды в земной грязи

И пьянила полынь в небесах.

В Библии:

И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звёзды спадут с неба, и силы небесные поколеблются;

От Матфея 24 гл.

и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»

Откровение 8 гл.

В песне «Забота у нас такая» такие слова:

Полыхают в синеве города

Остывает на ветру горизонт

Нам с тобой одна забота навсегда

Радуга над боем

Радуга над пеплом

Радуга над копотью

Смысл песни в том, что если на земле творится вселенский п****ц смерти и ужаса, то наша забота и наше ремесло возвышаться над этим мраком и творить нечто прекрасное, вечное символом которого в песне является радуга.

Если взять самую первую книгу Библии Бытие, то в истории про Ноев потоп говорится, что когда потоп закончился и Ной вышел на сушу, то ему от Бога были слова:

И сказал Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душою живою, которая с вами, в роды навсегда: Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землёю.

Бытие 9 гл.

Далее эта аллегория повторяется в последней книге Библии Откровение:

И видел я другого Ангела сильного, сходящего с неба, облечённого облаком над головою его была радуга..., но в те дни, когда возгласит седьмой Ангел, когда он вострубит, совершится тайна Божия, как Он благовествовал рабам Своим пророкам

Откровение 10 гл.

В Библии говорится, что «когда седьмой ангел вострубит» то наступит конец истории, мертвые воскреснут и праведные будут жить вечно. Таким образом радуга над полем боя и над царством смерти - это библейский символ который проходит через всю Библию от начала истории вплоть до её окончания, и означает победу добра над злом, окончание ненастья и установление божьего царства на земле.

Про свою песню «Сияние», Летов рассказывал, что просто гулял по лесу, и на него извне снизошло вдохновение, и песню он записал на диктофон. Центральные слова в песне:

Но сиянье обрушится вниз

Станет твоей душой

Но сиянье обрушится вниз

Станет самим тобой

Это отсылка к Библии:

И будет после того, излию от Духа Моего на всякую плоть

Иоиль 2 гл.

Песня “Победа”:

Пиpовал закат — выгоpал pассвет

Полыхал в лицо пьяному вpагу

От pодной земли до седьмых небес

Яpостно и звонко звучало: "Победа!"

Пиpовал закат — умиpал pассвет

Отступала боль, алая капель

Падала с кpеста, а мёpтвые уста

Гоpдо и упpямо шептали: "Победа!"

Стать бы во весь pост — да нету больше ног

Сжать ладонь в кулак — да нечего сжимать

Hету больше слов,нету больше нас

Лишь одно осталось на свете — Победа.

Hаша Победа.

Наша Победа.

Песня "Победа" опять таки посвящена защитникам Белого дома в октябре 1993 года. Смысл в том, что вот нас окружили, и мы умираем, но в этом и есть наша победа.

По смыслу и по духу здесь есть отсылка к истории о крестной смерти Иисуса, но это также описание библейского “стана святых и града возлюбленного”:

Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобождён из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырёх углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их — как песок морской. И вышли на широту земли, и окружили стан святых и город возлюбленный.

Откровение, 20 глава