У нас в части в Пирита , это район Таллина, мистиков не было. Людям сугубо материальной профессии, с баграми, стволами, рукавами и гидравликой, как-то не с руки надеяться на чудеса, когда возле залива горит дом или сухая трава.

Но лучше не желать новой смене спокойных, точно сглазишь.

Таким вещам относились серьёзно. Не потому, что боялись потустороннего. Просто никто не хотел проверять, как это работает.

1. Боёвка и окропление

Тут всё просто: пришёл из отпуска или вышел в первый раз на службу — готовься, пару-тройку выездов караул точно получит.

В мой первый день начкар Георг Моозес оглядел мою новую, нулевую боёвку.

— Надеть успел? — спросил он.

— Только примерил на складе.

Он взял бутылку и на манер батюшки окропил форму водой.

— Чтобы боёвка не рвалась, а рукава не лопались, — буркнул он. — Теперь надевай.

Примета была  простая: новую или только что постиранную боёвку не надевали «насухую». Конечно, никакой мистики.

Но на первом же выезде, уже когда пламя сбили и начали проливку конструкций, меня послали в угол что-то проверить. Я развернулся — за спиной стоял весь наш расчёт. Водитель дал напор, и я ощутил себя на дне водоёма,  фыркал и размазывал сажу по лицу.

Меня поздравили с крещением. При этом мужики внимательно смотрели: обижусь или нет? Я утёрся заулыбался, поняв, что произошло.

— Всё, не обиделся. Значит, может и будет толк. Получится из него тушила.

У нас считалось: если кандидат на такое обижается, а то и в драку лезет — долго он в пожарной охране не задержится.

2. Слова, которые лучше не произносить

Легко можно сглазить, бросив всего одну неосторожную фразу.

7:30 утра, готовимся к сдаче смены. И тут молодой боец, протирая колесо, выдаёт:

— Ну всё, народ! Осталось полчаса — и по домам.

В гараже стало тихо. Так тихо, что было слышно, как ветер с Финского залива гоняет листья по плацу. Мы ещё даже не успели сплюнуть через левое плечо и постучать по дереву — по его пустой голове, конечно, — как сработал сигнал тревоги.

Выезд.

У нас не говорят: «Сегодня спокойно».

Не говорят: «Осталось совсем немного».

А уж сказать: «Сегодня точно ничего не будет» — это вообще запредельно.

Потому что если через пять минут сработает ревун на серьёзный пожар, виновник будет известен сразу. Не диспетчер, не судьба, а твой длинный язык. Проверено, и не раз.

3. Чёрная кошка

За рулём автоцистерны у нас сидел Урмас по кличке Хунт — Волк. Характер соответствующий. В части про него и без кошек ходило достаточно историй, но здесь не о другом.

Даже Хунт при виде чёрной кошки на дороге не рисковал. Одной рукой держал руль, второй поворачивал фуражку козырьком назад и ехал так строго до ближайшего перекрёстка.

Верил ли он в чёрных кошек? Думаю, Урмас и сам не знал. Но проверять не хотел. Водитель — лицо ответственное не только за себя, но и за весь расчёт.

В пожарной части вообще хватало таких мелочей. Упрямец мог сколько угодно храбриться, что никакой мистики не существует, а потом, столкнувшись с приметой, не задумываясь делал то же, что и остальные. Чисто на подсознании. Такая вот борьба с барабашками.

4. Кот Топчан

В диспетчерскую кошек у нас старались не пускать. Считалось: если кошка начинает крутиться возле пульта — скоро будет тяжёлый вызов.

Но в самой части жил кот Топчан. Назвали его так потому, что большую часть жизни он проспал на старом топчане в караулке.

Топчана баловали всей частью, а он ещё и перебирал, что кушать, а что нет. Для нас он был местным оракулом. Если перед разводом спокойно умывается и укладывается спать — хороший знак, больших происшествий быть не должно. Если вёл себя беспокойно — жди «весёлой» ночки с выгребанием сажи до самого утра.

Была у него особая чуйка, и работала она всю его кошачью жизнь. А жил он в части, по общим прикидкам, лет двенадцать.

5. Табуретка

А вот здесь суеверие становилось совсем другим.

Когда мы потеряли парня на завале, в части долго ничего не меняли. Его место в кабине старались не занимать. Его вещи какое-то время лежали нетронутыми.

И уходя после дежурства, мы всегда задвигали табуретки под стол. До конца. Не оставляли их под ногами у следующей смены. Не обсуждали, зачем. Просто задвигали.

Возможно, никакой приметы здесь вообще не было. Скорее, это был способ сказать самому себе: смена закончилась, всё должно быть на своих местах.

Наверное, поэтому пожарные вообще любят порядок в мелочах.

Каска — на месте.

Перчатки — на месте.

Рукава — сухие.

Инструмент — проверен.

Табуретка — задвинута.

А дальше — домой.

Потому что сколько бы ты ни смеялся над приметами, работа у пожарного такая, что лишний раз судьбу за пушистый хвост лучше не дёргать.

А главное правило пожарной охраны было гораздо проще любой приметы: делай как положено, ведь ты в ответе не только за себя, но и за тех, кто идёт с тобой в дым.

Былинные 90-е: как мы выживали в Ласнамяэ

Квест с корзинками, талоны и кефир

Во времена теперь уже былинные, про которые чаще всего рассказывают байки с бандитами и проститутками в главных ролях, как-то забывают про простых людей.

А ведь тогда жили и другие. Те, кто не грабил банки и не торговал оружием, а просто пытался выжить в то путаное время.

Жили по накатанной и после идиотизма перестройки особо не вникали в происходящее. То, что в магазинах практически ничего нет, а многое продаётся по талонам или прописке, воспринималось как нечто обыденное. Будто так теперь будет всегда.

Жили мы тогда в таллинском районе Ласнамяэ, неподалёку от магазина «Ленинград».

Открывался он в 9:00, но народ начинал выстраиваться в очередь часов с шести утра. В надежде, что к открытию, как тогда говорили, «что-нибудь выбросят».

И вот ситуация: отдежурил сутки в пожарной охране, следующая ночь — в другой охране… Вместо того чтобы отсыпаться, стоишь в очереди.

А на дворе −10 °C.

Хорошо, если бабушка-соседка отпустит на часик домой — горячего чая попить.

Но очередь — это был только первый уровень квеста.

В магазин впускали только с корзиной для продуктов, иначе народ забил бы помещение под завязку. Поэтому после трёх часов ожидания открытия нужно было пройти следующий этап — дождаться освободившейся корзинки.

А потом ещё и выстоять очередь в отдел, где хоть что-нибудь на тот момент продавали.

Товар давали в одни руки и строго в ограниченном объёме.

Например, сыр — по 200 граммов.

Поэтому за покупками часто приходили целыми семьями. Папа, мама, бабушка, дети. Не за компанию. По 200 граммов сыра на человека.

Иногда выручала наглость.

Подходит твоя очередь, и ты говоришь замотанной продавщице:

— Мне полкило сыра.

Сил в тысячный раз повторять про «200 граммов в одни руки» у неё уже не было.

Она молча взвешивала больше нормы.

Но отдельной историей был квест с талонами на алкоголь.

Нормы были ужасные: одна бутылка водки в месяц на человека, а алкоголя крепостью менее 20° — тоже всего одна бутылка.

Представляете, как народ был измучен этим «сухим законом»?

При этом иногда выпадал шанс случайно наткнуться на момент, когда алкоголь продавали вовсе без талонов.

А ещё здорово было иметь знакомого грузчика в винном отделе. Он мог продать тебе бутылку за две цены, зато без всяких карточек.

И вот однажды вышло так: денег на продукты нет совсем, зато есть талоны на алкоголь.

Пошёл я к тому же «Ленинграду», чтобы продать эти талоны за наличку. Они ведь тогда были своего рода валютой.

И к моему полному огорчению выяснилось, что именно в этот день алкоголь неожиданно продавали без талонов!

Извечный вопрос: что делать?

Здание «Ленинграда» было встроенным и довольно странно делилось на уровни. Алкогольный отдел находился ниже уровня тротуара, и к нему нужно было спускаться по лестнице.

Я встал наверху этой лестницы и начал предлагать талоны.

Буквально за пять минут нашлись покупатели.

Счастливые мужики забрали талоны, а я радостно вихрем устремился вниз — выкупать алкоголь.

Я немного подождал, пока довольные мужики ушли. Они-то купили всё без талонов, а карточки про запас на будущее припрятали.

Затем зашёл в магазин, взял свой алкоголь по номиналу и поднялся обратно на тротуар.

Сходу перепродал эти бутылки за двойную цену.

И вот уже появились деньги на продукты.

И ребёнку на кефир.

Впрочем, с кефиром тоже всё было непросто.

Его давали строго по талонам, которые выписывали в поликлинике семьям с грудничками.

Но талон на руках вовсе не гарантировал, что кефир вообще привезут в магазин.

Солярки в Эстонии тогда не было, автобусы ходили раз в вечность.

А младенцу ведь не объяснишь:

— Потерпи, сынок, сегодня кефир не завезли. В стране сложная экономическая ситуация.

Ему нужно есть строго по часам.

И вот идёшь в лютый мороз, пробиваясь сквозь ледяной ветер в соседний магазин. Наобум.

А вдруг повезёт?

А вдруг сегодня привезли?

Заходишь.

Смотришь.

Есть!

И вот тогда обычная бутылка кефира превращалась в настоящий трофей.

Возвращаешься домой, переводишь дух в тепле и понимаешь: сегодня ребёнок накормлен.

И только потом можно было думать обо всём остальном.

Сейчас, когда заходишь в магазин и видишь десятки сортов сыра, десятки видов молока и целую стену с кисломолочкой, всё это кажется каким-то параллельным миром.

А ведь когда-то за 200 граммами сыра и бутылкой кефира можно было провести полдня на морозе.

Вот такие были наши былинные 90-е.

Без бандитов и проституток.

Просто жизнь.

А у вас какие воспоминания остались от талонной системы и дефицита тех лет?

Делитесь в комментариях. Уверен, у многих найдётся своя история про тот ещё квест.

1972.04.16 Советский спорт о борьбе в категории 110,0 кг

"Тяжелая атлетика Ленинграда" - цикл книг.

Юрген пробирался по кладбищу монастыря Святой Бригитты с осторожностью зверя, ступающего в капкан, — хотя здесь, среди могильных плит, его никто не поджидал. Как человек, чья жизнь испокон века вращалась на грани между жизнью и смертью, он был на удивление сентиментален и суеверен. Он внимал приметам, шепоту ветра и верил, что мёртвые знают больше живых.

Сердце, очерствевшее от вида эшафотов, хранило лишь одну светлую память — о Берте. Они встретились в Бремене, когда он, ещё зелёный подмастерье, учился ремеслу у её отца. Жениться на ней было единственным способом не потерять её: каста палачей напоминала замкнутое братство прокажённых. Закон сословия был суров: палач мог взять в жёны лишь дочь другого палача — чтобы сохранить «чистоту крови» ремесла, — либо, в крайнем случае, женщину, приговорённую к казни, которую он сам же выкупал у магистрата, спасая от плахи.

Берта не была осуждённой. Она была единственной радостью его жизни, но судьба оказалась жестока: она умерла в родах, оставив ему крошечную дочь. Юрген любил ребёнка сильнее Бога, сильнее самой жизни. Но и дочь спустя годы забрала болезнь, оставив его в полном одиночестве — среди холодного железа и верёвок.

Теперь, стоя на кладбище Пирита под ледяным лунным светом, он чувствовал себя преданным. Он пришёл сюда, к могиле дочери, не для молитвы. Он искал знака. Стоит ли до конца играть в двойную игру с магистратом и московитами? Или пора бросить всё и уйти в небытие вслед за теми, кого так отчаянно любил? В тишине монастырского погоста ему почудилось, что земля под ногами едва заметно дрожит — словно пытаясь дать ответ на вопрос, который не решился бы произнести ни один священник.

---

Путь к спасению

После смерти дочери дом опустел, а хозяйство стало невыносимым. Палачу не пристало жить одному: слишком много тяжёлой работы требовало женской руки — от готовки до ухода за одеждой, пропитанной кровью и потом. Под давлением городского совета и собственной нужды Юрген решил жениться снова.

Выбор был невелик: в подвалах ревельской ратуши томились многие красавицы. Юрген оглядывал их как товар, выискивая ту, чьи глаза напоминали бы о погибшей Берте, но в каждой видел лишь тень. Так было, пока он не встретил Эльзу.

Она не была ведьмой в привычном смысле, но обладала редким даром — видеть суть вещей и людей, что в Ревеле XVI века было опаснее любого греха. Завидев однажды на рыночной площади Юргена, она влюбилась в его сломленную, чёрную душу. Эльза поняла: либо он заберёт её жизнь, либо она заберёт его сердце.

К своему последнему утру она готовилась тщательно. Не шептала заклинаний над котлом — она плела их из собственных волос и тоски. Она знала закон: палач вправе просить о помиловании любой приговорённой, если желает взять её в жёны, — это была древняя лазейка в ледяном уставе их сословия.

---

На помосте

Когда Юрген взошёл на эшафот, лицо его было хмурым, как предгрозовое небо. Толпа затихла, предвкушая зрелище. Эльза стояла на коленях у плахи в белой рубахе осуждённой; её кожа казалась фарфоровой на фоне чёрного дерева.

Юрген подошёл ближе, чтобы связать ей руки, и замер. Эльза подняла голову и применила всё своё умение: не магию огня или ветра, а магию взгляда — проникающего прямо в ту пустоту, которую он носил в груди. Она шепнула лишь одно слово, но Юрген услышал его так, будто оно было выжжено на самой душе. Она не молила о пощаде. Она звала его по имени — так, как звала только Берта.

Мир исчез. Юрген увидел не преступницу, а живое воплощение своей утраченной любви. Руки палача дрогнули. Он помнил обычай: чтобы спасти женщину, он должен публично объявить о своём намерении, пока голова осуждённой ещё не коснулась плахи.

— Стой! — крик Юргена разрезал воздух, заставив бургомистра на балконе поперхнуться вином.

Палач опустился на одно колено прямо перед Эльзой. По правилам, он коснулся её плеча, чувствуя, как под кожей бьётся тёплое, живое сердце.

— Я беру эту женщину, — голос его прозвучал хрипло, но властно. — По праву палача я выкупаю её жизнь для своего дома. Пусть отныне она будет мне женой, а не покойницей.

Толпа взревела, но закон оставался законом: в Ревеле не было ничего святее утверждённых веками сословных правил. Юрген расстегнул кандалы и помог Эльзе подняться. В тот миг, когда его пальцы соприкоснулись с её кожей, невидимые оковы, державшие его в плену скорби, лопнули.

Юрген не просто спас её — он привёл в свой дом ту, что была готова зажечь в нём огонь, даже если этот огонь спалит дотла весь Ревель. Отныне им предстояло делить не только кров, но и ту смертельную опасность, что неотступно идёт по пятам за каждым, кто осмелился нарушить равновесие их мрачного мира.

Ссылка на другие книги 📚 автора:

https://author.today/u/pavelgroznov/works/