Сижу, лапки сложил, смотрю пристально. Нет, не только жду завтрака — хотя его тоже :) Это я так желаю доброго утра, глаза в глаза.
P.S. А способов поздороваться много. Брат когда-то встретил меня по-своему трогательно -- считав чип: Знакомство на цифровом уровне. Алтын, золотой IT-кот из Перми.
На улице быстро темнело и он прибавил шаг. Зачем он вообще сюда свернул, а не пошел привычным маршрутом с остановки, решив срезать по краю стройплощадки. Новостройка, где они недавно купили квартиру располагалась внутри района, окраина тем временем стремительно застраивалась. Стройка неподалеку от его дома началась полгода назад, махом вырыли котлован, вбили сваи, только территория была неогорожена, и он, надеясь срезать, что бы побыстрей добежать до дома, залез в самую грязь, вокруг штабелями лежали плиты перекрытий, везде кучи строительного мусора. Было уже совсем темно. Самый конец зимы, когда солнце днём растопило снег, а люди и техника перемешали его с землёй, а теперь подморозило и это месиво скользко хрустело под ногами. Он в полутьме пробирался через образованные стройматериалами катакомбы. В нескольких сотнях метров от микрорайона проходила ветка ЖД к строительно-монтажной базе, гул и резкие гудки маневровых электровозов дополнительно придавали месту соответствующую гнетущую атмосферу. Вот он уже вышел на казалось бы открытый участок, увидел невдалеке свой дом, свое окно, манящее теплым светом. Осталось всего-то перебежать по досчатому мостку и подняться по бетонной лестнице наверх к тротуару. Мыслями он уже был дома. В следующее мгновение нога оскользнулась и он, нелепо размахивая руками, неудержимо стал падать на спину, одна из досок заболталась на некрепко прибитом гвозде и опасно накренилась, нога ушла в пустоту, так что все внутри похолодело, окно его квартиры начало стремительно удаляться от него, затем сознание оборвалось резким ударом, после которого исчезло все вокруг.
Она стояла у окна и ей было немного беспокойно, но она утешала себя, десять-пятнадцать минут не время, ну задержался на работе или в дороге. Но тревога росла. Не удержалась, схватила телефон, ну сейчас задам, почему же нельзя позвонить, предупредить, что задержится. Гудки шли, ответа не было. Пять, десять, двадцать звонков. Она не верила что могло что-то произойти, ведь такое уже бывало, ну на работе телефон оставил, успокаивала себя. Когда все разумное время вышло стала звонить его маме. Не хотела её тревожить да вот пришлось. Ночь не спала, а утром она услышала во дворе звуки сирен, подошла к окну, во дворе стояли скорая и полиция, строители вышли на смену и нашли тело, сразу все поняла, выбежала на улицу.
- Упал в котлован, а там арматура, сразу насмерть, несчастный случай, - объяснил полицейский, - вы родственник?
- Жена...
Потом все было как в тумане, первые дни, невозможно было ни на чём сосредоточиться, события проходили сквозь нее. Морг, опознание, какие-то бумаги, лица родственников, знакомых, похороны.
Она не могла спать, оставшись одна в пустой квартире. Знала, что со временем, боль притупится, но сколько его нужно этого времени. И все же жизнь неумолимо заставляла продолжать такое существование. Нужно было платить за кредит, за квартиру, ходить на работу, готовить. Иногда она забывалась готовила на двоих.
Так прошло где-то полгода. Вечером, после работы, бесцельно бродила по интернету в поисках жизнеутверждающих историй и случайно наткнулась на какой-то сайт, сплошь состоящий из самых нелепых городских легенд. Один автор описывал как внезапно потерял жену в автокатастрофе. Все было так знакомо, что она увлеклась чтением. Дальше он писал, что ровно через год он встретился с погибшей. Ничего особенного делать было не нужно, просто верить в эту встречу и ровно через год они увидятся, только погибший ничего не будет помнить, для него этого года не будет. На критическое мышление ее внутренних сил уже не было и она решила, что будь что будет, выполнит все как он описывал.
Нужно было всего лишь подождать полгода, и она ждала. Дни тянулись за днями, такие бессмысленные и беспросветно унылые, что становилось жутко. Иногда она, пытаясь заглушить тяжесть, выпивала, но становилось совсем плохо. Продержаться помогали родители, его и ее.
Прошел ровно год со дня его смерти. В тот день она утром достала его фотографию, поцеловала ее, сказала "люблю" и, быстро собравшись, отправилась на работу. В маршрутке села к окошку, день только начинался, серый, пасмурный, как тогда. Она как-то отвлеклась, и вдруг увидела, как он заходит на очередной остановке, так просто, буднично, словно и не было всего этого ужаса, и бызысходности, которые раздирали ее на протяжении года.
Он увидел ее и немного растерялся, потом улыбнулся, подошёл и сел рядом.
- Ты как тут? Я вроде раньше тебя на работу поехал, - он в недоумении вытащил телефон и посмотрел время. Немного поморщился, явно тоже испытывал ощущение что что-то не так. Она ничего не ответила, прижалась к его плечу. Потом они минут десять разговаривали обо всяких пустяках. О работе, о планах на ближайшие выходные, вспоминали последний отпуск. Только для него прошедшего года не было, а она не смогла себя пересилить и как-будто подыгрывала, что бы ощущение, что так и должно быть, не развеялось в прах. Ей вдруг стало не по себе, может он ей только кажется, или ее измождённый горем мозг принял незнакомого ей человека за него, но взглянув в его глаза все сомнения рассеялись. Некоторое время ехали молча. Он ещё раз посмотрел время.
- Ну ладно, пойду здесь выйду, пересяду, а то и вправду на работу опоздаю. - поцеловал и стал вставать. Она судорожно вцепилась в его руку уже понимая, что ничего не изменить. Она чуть не закричала,
- Не уходи, - но он, каким то образом уже переместился к двери, обернулся, улыбнувшись ей, и стал выходить. Она бросилась следом и, казалось бы успела схватить его за руку, но в последний момент пальцы прошли сквозь воздух, а его уже не было. Она пошла по улице, слезы падали в снег, все вокруг померкло словно перед грозой, а затем темнота окутала ее со всех сторон.
Следователь подъехал к месту дтп, когда медики бригады скорой помощи уже достали пострадавших из искореженной машины. Один из медработников стоял у газели СК и курил, мрачно глядя в небо. Второй склонился над пассажиром, молодой девушкой, но, видимо, шансов спасти уже не было. Труп водителя лежал рядом, покрытый с головой белой простыней.
КамАЗ стоял посреди дороги под его капотом зажало и смяло переднюю часть кузова легковушки. Кругом валялись обломки пластика и куски стекла, много пятен крови. Следователь осторожно ступая по стеклянной крошке подошёл к санитару у газели.
- Ну, что тут.
- КамАЗ не справился с управлением на повороте занесло на встречку. - Мужик сразу насмерть, а девушка ещё живая была, Леха ее вытаскивал, она ему в руку вцепилась и что-то сказать пыталась.
Подошёл фельдшер, сорвал с рук перчатки, закурил,
- Все, отмучалась. Никогда такого не видел, что б перед смертью так много слез, хотя без сознания была, от боли наверно.
- Что она хотела сказать не расслышал, - спросил следователь
- Гул такой стоял, кажется, "не уходи".
Когда слушала одну книгу про серийных убийц, вспомнилось мне несколько историй. Сейчас одну расскажу.
Когда мне было 18 лет, я тусовалась в одной компании. Мы встречались во дворе одного дома возле вокзала. Во дворе была площадка с лавочками. Там с двух сторон стоят дома. А с третьей располагается Линейный отдел МВД.
Вот этот дворик. Только лавочки не нарисовали и песочницу. И не было тогда некоторых дорожек, калиток и шлагбаумов. Совершенно свободный двор. Заходи кто хочет. И заходили. Например, мы - раздолбаи и хулиганы.
Во дворике мы общались, много курили, играли в карты. Иногда пиво пили или "чего покрепче". В общем вели неправильный образ жизни. Зато весёлый. Естественно, что в линейном отделе милиции про нас знали, но ничего не предпринимали. Наверное, думали, что лучше мы у них под носом будем сидеть, чем неизвестно где и чем заниматься.
Однажды пришёл милиционер и "провёл воспитательную беседу". Стал рассказывать, что не надо с посторонними людьми никуда ходить. И поздно вечером или даже ночью по улицам шляться тоже не стоит. В основном свою речь обращал к девчатам. Мы с умным видом кивали и с ним соглашались. В конце воспитательной беседы милиционер сообщил, что в Свердловске маньяк девушек убивает. Недавно ещё одну жертву нашли. Мы не поверили ему. А когда милиционер ушёл, даже поржали - мол пугает просто, чтобы по ночам не куролесили. Оказалось, что не обманывал нас милиционер.
Когда я стала взрослой, узнала, что действительно в это время в Свердловске охотился на школьниц и студенток маньяк. Вот в этой статье можно про это прочитать: "В 1987 году 27 мая в районе железнодорожной станции «ВИЗ» была изнасилована и задушена 19-летняя Елена Кук." Николай Фефилов убил семь человек. Последняя жертва погибла 25 апреля 1988.
А мы со своими дурацкими шутками... А ведь мы были в зоне риска.
Традиционно хочу сказать большое спасибо людям, регулярно упоминающим меня в своих постах.
@kka2012, пишет юридические и другие интересные истории. А так же пишет про страшное и мистическое.
@PyirnPG - разнообразно и интересно. Например, про историю создания подводных лодок.
Не хочешь читать, но хочется что-нибудь посмотреть? Тогда смотрите @Balu829. Особенно про феминизм и толерантность. С толерантностью у нас нынче беда какая-то. Ну да вы и сами об этом знаете.
А ещё хочу упомянуть Ирину. У @IrinaKosh котов много, и каждый из подопечных нуждается в своём человеке и своём доме. Будет здорово, если кто-нибудь поможет и приютит котёнка или взрослую кошку.
сделаю получше - вернусь
Думаю, все знают схему развода, где мошенники представляются операторами сотовой связи. Во время звонка мошенники сообщают, что срок обслуживания SIM-карты абонента подходит к концу или же истекает срок действия его договора. Далее жертве предлагается его обновить — в противном случае злоумышленники сообщают, что SIM-карта будет заблокирована. Для обновления требуется назвать код из SMS, который приходит на номер жертвы... Ну и дальше всё понятно.
Недавно мне такой "оператор" позвонил. Я как раз после тренировки уставшая была. Сидела, чай пила да аудиокнигу слушала. Тут звонок:
- Владислава Викторовна, вас беспокоит оператор связи МТС. Вы можете говорить?
- Могу. Отчего нет?
- Вы знаете, что подходит к концу срок действия договора?
- В курсе.
Возникла пауза. Видимо, "оператор" пытался перестроить беседу, раз она пошла не по намеченному плану.
- А почему Вы не обратились в службу поддержки? - строгим голосом спросил меня "оператор".
- Я обратилась, - ответила я и замолчала.
Мужчина тоже помолчал немного и прервал звонок. Наверное, со мной не очень интересно разговаривать, когда я уставшая.
Я тут подумала, если соглашаться с ахинеей, что несут такие "операторы", может они сами от разговоров отказываться станут?
Традиционно хочу сказать большое спасибо людям, регулярно упоминающим меня в своих постах.
@kka2012, пишет юридические и другие интересные истории. А так же пишет про страшное и мистическое.
@PyirnPG - разнообразно и интересно. Например, про историю создания подводных лодок.
Не хочешь читать, но хочется что-нибудь посмотреть? Тогда смотрите @Balu829. Особенно про феминизм и толерантность. С толерантностью у нас нынче беда какая-то. Ну да вы и сами об этом знаете.
А ещё хочу упомянуть Ирину. У @IrinaKosh котов много, и каждый из подопечных нуждается в своём человеке и своём доме. Будет здорово, если кто-нибудь поможет и приютит котёнка или взрослую кошку.
На столе профессора Даниила Шелеста лежали три черных карандаша. Обычные, деревянные, остро заточенные. В мире, где тексты давно писались мыслью или голосом через нейроинтерфейсы, эти карандаши выглядели археологическим курьезом. Но Шелест любил их тяжесть. Ими было удобно вычеркивать.
За окном кабинета, сквозь серую хмарь балтийского неба, виднелись колоссальные контуры строящегося стартового стола «Ангара-М». Металл, бетон и тусклые вспышки лазерной сварки. Это был Объект 14 — то, что в остальном мире испуганно или с завистью называли «Островом».
В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошел Илья Воронов. На нем был простой суконный френч без знаков различия.
— Подписал? — Воронов занес в кабинет запах мокрого сукна и хриплый, прокуренный кашель.
— Нет еще. — Шелест не поднял глаз. Перед ним лежал список направлений. Тридцать два пустых квадрата.
— Даниил, контур закрывается завтра в полночь, — Воронов тяжело опустил ладони на стол, подавшись вперед. — Времени на рефлексию нет. Вообще.
— Илья, это кафедра теормеха. Сто человек на место. Молодые ребята, они...
— Они мечтают, я знаю, — отрезал Воронов. — «Норд-Ресурс» сегодня прижали на сингапурских шлюзах, тридцать миллиардов уже падают в бюджет. Остальные мешки, кстати, всё поняли — деньги у нас есть. Но мне нужны фанатики, Даниил, а не симулянты. Урежь набор на девяносто процентов.
— Здесь нет симулянтов! — Шелест наконец поднял взгляд. — Они учились по пятнадцать лет. Ты ломаешь им жизни.
— Игры в науку закончились. Система, в которой они учились и росли, мертва и не сможет прокормить. Она производила мишуру и красивые отчеты для инвесторов, пока фундаментальная физика тридцать лет топталась на месте. Отрежь эту опухоль, Даниил. Или мы останемся на этой погибающей планете, уткнувшись в экраны смартфонов.
Шелест занес карандаш над списком аспирантов. Рука слегка дрожала. Он вспомнил, как сам тридцать лет назад, в сытом западном университете, выбивал деньги на исследования у венчурного фонда. Ему приходилось доказывать улыбающимся менеджерам, что его квантовые уравнения «помогут увеличить кликабельность рекламы». Он улыбался в ответ, ненавидел их и себя, и продавал свой разум за кусок хлеба. Это называлось «свободой научной мысли». Свободой продаваться.
Карандаш с сухим хрустом перечеркнул первую строку. Потом вторую. Третью. Тридцать молодых ученых только что лишились статуса исследователей Острова и превратились в обычных гражданских служащих.
— Вот и всё, — Шелест отложил карандаш. — Первую часть твоей программы я выполнил. Мы очистили вход. Мы снизили базовые оклады до уровня квалифицированного рабочего. Теперь к нам не пойдут карьеристы. Жулье разбежится само. Но ты понимаешь, кто останется?
— Те, кто нам нужен, — жестко сказал Воронов.
— Нет, Илья. Останутся святые и чудовища. Люди вроде Перельмана — праведники, которые уйдут в подполье при малейшем запахе фальши. И люди, у которых вообще ничего нет внутри, кроме формул. Мы убираем из науки человеческое.
— Человеческое довело мир до тупика, — Воронов встал и подошел к окну, глядя на растущую в небо ракетную шахту. — Посмотри, как быстро фальшивый рыночный гуманизм сделал нас слабыми и никчемными. Зато эти «чудовища», как ты их называешь, построят щит, который никто не пробьет.
— Иди ты, — пробормотал Шелест.
— Вот еще что, — продолжал Воронов. Профессор Савельев отказался визировать новый медицинский регламент. Старик заладил про клятву Гиппократа. Но у Острова нет столько ресурсов. Медицинским сектором должен управлять тот, кто не дрогнет.
Шелест промолчал. Он взял второй черный карандаш и жирно, до хруста грифеля, перечеркнул фамилию Савельева в списке Совета Острова, нервно скомкал бумагу и бросил в сторону Воронова. В качестве компромисса, на место живого генетика пришел безэмоциональный алгоритм.
Прошло семь лет.
Даниил Шелест стоял у окна лаборатории, глядя на Остров. Кругом царила странная, монастырская тишина. Здесь не было рекламы. Не было ярких вывесок, дорогих автомобилей и ресторанов. Шелест всматривался в этот пейзаж, чувствуя, каким серым, стерильным и лишенным привычной человечности стал мир вокруг него. Ученые жили в аккуратных одинаковых домах из серого бетона. Одевались в простую, прочную одежду. Их зарплаты хватало на качественную еду, книги и медицинское обеспечение. Сверх этого не было ничего. Эта аскетичная, холодная реальность давила на сознание, но Шелест закрывал глаза, вспоминал прошлое и заставлял себя примириться с этой серостью.
Он помнил, как алчное жулье, искавшее в науке легких денег, покинуло Остров в первые два года, испугавшись уравниловки и отсутствия роскоши. Они бежали во внешний мир — туда, где еще сияли неоновые огни умирающих мегаполисов, обещая привычные сытые соблазны.
Перед мысленным взором Шелеста вставал Давос. Двенадцать лет назад он читал там доклад на Всемирном научном симпозиуме. Это был пик рыночной эры. Симпозиум назывался «Инновационный синергизм инклюзивного познания». В огромном зале, пахнущем дорогим парфюмом, кофе и свежей выпечкой, сидели три тысячи человек. Настоящих ученых среди них было от силы человек двадцать. Остальные — грант-менеджеры, венчурные скауты, эксперты по репрезентативности в точных науках и коучи личностного роста.
На сцене выступал профессор Джулиан Брукс, звезда мировой грантовой индустрии. Он презентовал проект стоимостью в сорок миллионов долларов, финансируемый конгломератом пищевых гигантов. Проект исследовал «Влияние гендерного разнообразия в алгоритмах искусственного интеллекта на оптимизацию цепочек поставок безглютенового печенья». Брукс сыпал терминами вроде «квантовый прыжок в маркетинговой инклюзивности», а зал взрывался аплодисментами. У Брукса было пятьсот публикаций в год, написанных бесправными аспирантами, вилла в Ницце и миллионные счета. Он был идеальным менеджером от науки.
Шелест вспомнил свой разговор в кулуарах с молодым, невероятно способным астрофизиком из МТИ — Джереми Хантером. Тот сидел на диване, обхватив голову руками.
— Даниил, я подаю эту чертову заявку в седьмой раз, — шептал Джереми, оглядываясь. — Семь раз! Конкурс — тысяча двести человек на один грант в сто тысяч долларов. Чтобы пройти первичный отбор, мне пришлось вписать в соавторы племянницу исполнительного директора фонда и добавить главу о том, как мои расчеты гравитационных линз помогут снизить углеродный след от серверов соцсетей. Они заставили меня снять тридцатисекундный ролик в TikTok, где я танцую на фоне уравнений Эйнштейна, потому что у фонда новое правило: «Наука должна быть вовлекающей и виральной». А такие, как Брукс, получают сорок миллионов на печенье!
— Не танцуй, Джереми, — тихо сказал тогда Шелест.
— А как мне жить? — Джереми сорвался на глухой хрип. — Моей лаборатории отрубят свет в следующем месяце. Если я не получу этот грант, меня вышвырнут из университетского жилья. Мой коллега химик три года подделывал результаты спектроскопии в статьях, просто чтобы продлить контракт. Его поймали, он повесился в подвале института. А жулье, которое пишет алгоритмы для удержания внимания подростков в игровых приложениях, получает миллиардные опционы! Капитализму не нужна физика, Даниил. Капитализму нужны клики. Наука превратилась в идиотизм, где побеждает тот, кто лучше врет и громче улыбается.
Через два года Джереми ушел из астрофизики. Система доломала его окончательно, когда банк Goldman Sachs предложил ему трехмиллионный контракт. Великий разум Хантера, способный разгадать тайну темной материи, был принудительно кастрирован. Семь лет он сидел в стеклянном небоскребе на Манхэттене и писал высокочастотные торговые алгоритмы. Его роботы за наносекунды перепродавали пустые фьючерсы, извлекая миллионы долларов из колебаний воздуха. Он стал сказочно богат, купил пентхаус с видом на Центральный парк и начал выпивать. Каждую ночь, глядя в окно на светящийся Нью-Йорк, Джереми понимал, что продал свои телескопы и свои звезды ради того, чтобы индекс Доу-Джонса рос на долю процента быстрее. Он ненавидел каждый цент из этих миллионов.
А потом рыночная система начала складываться внутрь себя. Это не был мгновенный ядерный взрыв. Это было постепенное, липкое разложение.
Когда финансовые пузыри лопнули, виртуальные миллионы Джереми превратились в мусор за три дня. Электронные счета заблокировали. Нью-Йорк погрузился в темноту. Банк закрылся, и вчерашние «повелители мира» оказались на улице. Грантовая империя профессора Брукса испарилась еще быстрее: пищевые корпорации обанкротились, виллу в Ницце сожгли мародеры, а его пятьсот публикаций в год не могли согреть замерзающую лондонскую квартиру.
Настоящее производство — заводы, электростанции, очистные сооружения — ветшало. Зачем ремонтировать турбину ГЭС, если можно выпустить коллекцию цифровых аватаров и заработать на ней за вечер больше, чем турбина выработает за год?
Шелест помнил свои последние поездки по городам внешнего мира перед тем, как Остров окончательно поднял ракетный щит. Это были декорации к техногенному аду. В центре мегаполисов все еще горели гигантские голографические экраны, рекламирующие новые модели виртуальных очков и курсы «как стать миллионером за неделю». А под этими экранами, в кучах невывезенного мусора, грелись у костров люди.
Электричество подавали на четыре часа в сутки. Водопроводные системы прогнили, и в кранах текла ржавая, пахнущая химикатами жижа. Но общество потребления продолжало симулировать жизнь. Повсюду открывались «центры психологической разгрузки», где людям предлагали забыть о голоде и разрухе, погрузившись в симуляцию сытого прошлого.
Ученые, оставшиеся там, деградировали вместе с городами. Старейшие библиотеки Европы закрывались, потому что книги жгли в котельных, чтобы обогреть кабинеты руководителей. Научные институты превратились в биржи труда для нищих. Бывшие профессора, авторы никому не нужных учебников, стояли на рынках, продавая свои медали и ордена за банку консервов или дозу синтетического наркотика, который производили тоннами на заброшенных фармацевтических фабриках.
Джереми Хантер тоже оказался там. Без тепла, без еды, в замерзающем Бруклине. Его пентхаус разграбили мародеры в первую же неделю хаоса. Он скитался по разрушенному городу, и его мозг, отравленный годами финансового рабства, внезапно очистился. Он вспомнил Давос. Вспомнил слова Шелеста. И понял, что единственный шанс вернуть свой разум — это прорваться на Остров. Он шел пешком через разрушенные штаты к побережью, спал в брошенных машинах, питался тем, что находил на свалках, пробираясь к кораблю.
На том же корабле бежал и профессор Брукс. Старый грантоед не собирался заниматься наукой — он вез в чемодане остатки драгоценностей и подписанные от руки рекомендательные письма, рассчитывая, что на Острове его оценят по прежним титулам. Брукс верил, что связи, пиар и привычные взятки работают везде. На полпути к контуру Брукс пытался нанять Джереми в качестве личного ассистента, обещая «вписать его в соавторы будущих марсианских отчетов», но Хантер лишь молча оттолкнул его в сторону.
Правительства внешнего мира все еще выпускали отчеты о «беспрецедентном росте интеллектуального потенциала», основываясь на том, что миллионы безработных граждан писали комментарии в соцсетях с помощью нейросетей-помощников. Это была цивилизация, у которой отказал мозг, но рефлекторно продолжали дергаться пальцы на сенсорных экранах.
Даниил Шелест шел по коридору сектора «Дельта». В свои поношенные пятьдесят пять он выглядел на все семьдесят. Седина полностью выбелила его виски, а лицо превратилось в карту из глубоких морщин.
Он остановился у стеклянной стены лаборатории квантовой топологии. Внутри, перед огромной меловой доской, стоял молодой человек. Его звали Никита. Ему было двадцать шесть лет, и он был продуктом нового набора — того самого, жесткого и ограниченного.
Никита не пользовался компьютером. Он писал мелом длинные, невероятно сложные тензорные уравнения. На нем были поношенные джинсы и серая футболка. Он не ел уже двенадцать часов, просто забыв о еде. Его глаза лихорадочно блестели.
Шелест тихо вошел. Никита даже не повернулся.
— Вы зациклились в третьем члене разложения, Никита, — негромко сказал Даниил. — Поток Риччи там дает сингулярность, которую нельзя обойти стандартным хирургическим методом.
Никита замер. Мел заскрипел по доске и остановился. Юноша медленно повернул голову. В его взгляде не было ни уважения к академику, ни страха перед начальством. Там была только холодная пустота, смешанная с чистой математикой.
— Я знаю, — ответил Никита. Его голос был плоским, лишенным эмоций. — Я не обхожу ее. Я иду сквозь нее. Если изменить метрику пространства-времени в точке коллапса плазменного фокуса, мы получим устойчивую метрику Шварцшильда без горизонта событий. Это даст нам тягу в десять тысяч секунд удельного импульса. Наш корабль долетит до Марса за три недели.
— И что потом? — спросил Шелест, подступая ближе. — Ты понимаешь, что расчет, который ты делаешь, требует полной мобилизации всех энергоресурсов Острова на три месяца? Нам придется отключить отопление в жилых кварталах. Люди будут мерзнуть.
Никита посмотрел на Шелеста так, словно тот заговорил на мертвом языке.
— Какое это имеет значение? — искренне удивился парень. — Люди могут надеть теплые куртки. Или умереть. Какая разница, если уравнение будет решено?
Шелесту показалось, что на него повеяло космическим холодом.
— Свобода, Никита... — тихо произнес Даниил, словно пробуя слово на вкус. — Как ты понимаешь свободу?
— Свобода — это отсутствие шума, — мгновенно ответил Никита, даже не задумавшись. — Во внешнем мире свободы нет. Там мозг человека бомбардируют терабайтами лживой информации, заставляя его выбирать между тридцатью сортами колбасы и пятидесятью моделями машин. Это рабство хаоса. Здесь я свободен. Мой разум чист. Мне никто не мешает думать.
— Но у тебя нет права уйти отсюда. Нет права выбрать другую профессию. Если ты перестанешь считать, тебя выселят в промышленную зону.
— Зачем мне уходить отсюда? — Никита посмотрел на доску. — Там, за периметром — гниение. Здесь — звезды.
Шелест ничего не ответил. Он вышел из лаборатории.
В дверь его собственной квартиры негромко постучали. На пороге стояла Елена, женщина-биолог, одна из тех исследователей, что приехали на Остров в первой волне. Ее лицо было бледным, руки дрожали.
— Даниил Петрович, я пришла попросить за Никиту, — тихо сказала она, проходя в пустую комнату.
— За Никиту? За нашего главного конструктора? — Шелест горько усмехнулся. — За него не нужно просить, Елена. Он здесь бог. Он отключает отопление в жилых блоках, чтобы пустить энергию на квантовые компьютеры, и Воронов целует его в лоб за это.
— Вы не понимаете, — Елена опустила глаза. — Вчера его младшая сестра... она не прошла медицинский ценз Острова. У нее обнаружили хроническую почечную недостаточность. Ресурсы медицинского сектора теперь расходуются строго по алгоритмам пропорционально коэффициенту интеллектуальной отдачи сотрудника. Она — всего лишь лаборант третьего разряда. Ей отказали в диализе. Оборудование перевели на жизнеобеспечение старших математиков.
Шелест замер.
— И что Никита? Он пытался оспорить приказ? Ходил к Воронову?
— Нет, — Елена подняла на Шелеста взгляд. — В том-то и кошмар, Даниил Петрович. Он лично подписал распоряжение об отключении ее от аппарата. Когда я спросила его, почему он не борется за сестру, он посмотрел на меня и сказал: «Ее содержание обходится Острову в триста киловатт-часов ежедневно. Это снижает точность расчета траектории торможения "Прометея" на одну миллионную процента. Жизнь одного лаборанта не может стоить задержки марсианской миссии. Это математически нецелесообразно».
Шелест молчал. Елена развернулась и молча вышла, закрыв за собой дверь.
До запуска «Прометея» оставалось несколько часов. Никита был на космодроме, ему сообщили, что сестра умерла сегодня утром, а он с холодным лицом продолжал проверять сопла двигателей. Даниил Шелест был поблизости и все это время, не обращая внимания на ракету, лихорадочно дозванивался профессору Савельеву — тому самому биологу, которого он вычеркнул черным карандашом в день старта космической программы Острова, — номер абонента заблокирован.
Бросив все, Шелест помчался в Институт общей генетики. Вахтер на проходной лениво проводил его глазами. Не здороваясь и не дожидаясь лифта, Шелест бросился в подвал, где пахло сыростью, машинным маслом и старой, трухлявой бумагой. Пробираясь мимо ряда списанных центрифуг, он услышал голос вахтера, спустившегося вслед за ним с фонариком.
— Савельева здесь нет. Говорят, старик умер у станка на штамповочном заводе год назад.
В самом дальнем углу, за ящиками с ржавым крепежом, Шелест наткнулся на тайник Савельева. Там, обернутые в грубый брезент, стояли три холста Рембрандта. Биолог тайно выменял их у беженцев за свой скудный паек и спрятал здесь, под землей.
Луч фонаря выхватил из темноты развернутое полотно. С темного, потрескавшегося от сырости холста смотрели глубокие, полные невыносимой человеческой скорби глаза старика. И в этих мазках "Возвращения блудного сына" было столько тепла, прощения и боли, что у Шелеста перехватило дыхание. Он протянул дрожащую руку, желая коснуться текстуры холста, но замер.
В этот момент бетонные перекрытия подвала содрогнулись. Наверху Никита запустил финальную продувку термоядерных дюз. Шелест оставил картины в темноте и вернулся на смотровую вышку.
— На Острове никто больше не спустится в этот заброшенный подвал. А если новые конструкторы и найдут эти картины, они оценят оригинальный химический состав пигментов XVII века, — убеждал себя Шелест.
Воронов уже стоял там, прижавшись лбом к бронированному стеклу. На мониторах системы «Периметр» автоматика Острова безэмоционально, лазерными вспышками, ослепляла остатки одичавших толп, пытавшихся от голода штурмовать дальние ворота. Внешний мир за периметром окончательно превратился в темное месиво из грязи и виртуальной мишуры.
В самом углу экрана Шелест заметил отчет тепловизора с внешнего КПП. Там перед запертыми воротами толпилась новая партия беженцев. Профессор Брукс, добравшись до фильтрационной зоны, пытался сунуть начальнику охраны завернутый в грязную тряпку бриллиантовый браслет. Он громко кричал, ссылаясь на свой раздутый индекс цитируемости, на сорок миллионов давосского гранта и старые связи, требуя личную лабораторию и спецпаек. Охранник даже не посмотрел на драгоценности. Автоматический цензор выдал вердикт: «Профессор Джулиан Брукс. Специализация: симуляция научной деятельности, грантовый менеджмент. Ценность для Объекта 14: absolute ноль. В доступе отказать». Брукса грубо оттолкнули прикладом в грязь, и его чемоданы тут же начали растаскивать голодные беженцы.
Чуть дальше, прижавшись к бетонной опоре, находился истощенный Джереми Хантер. Он прижимал к груди обрывок старой астрофизической карты. Джереми не предлагал взяток и не кричал о титулах. Он пришел за своими звездами. Но автоматика Острова уже выставила напротив его фамилии сухой статус: «Интеллектуальный потенциал необратимо деградировал в финансовых структурах Goldman Sachs. Профнепригоден. Доступ закрыт». Джереми стоял под дождем, глядя на закрытые стальные плиты, и его пальцы медленно замерзали вокруг карты созвездий. Ему не открыли.
— Мы спаслись, Илья? — тихо спросил Шелест.
Воронов не повернулся. Его лицо было мертвым.
— Мы выполнили задачу, Даниил. Теорема доказана. Ракета летит. Наш вид выжил.
— Старт, — монотонно произнес динамик.
Земля содрогнулась. В ослепительном пламени «Прометей» пошел вверх, унося к Марсу триста «идеальных ученых». Шелест смотрел на экран Центра управления. Никита сидел за пультом. Его пальцы безошибочно вели ракету сквозь облака. Он видел только цифры телеметрии.
Прожекторы погасли. Остров погрузился в холодные сумерки. Ученые в жилых модулях молча надевали куртки — Никита уже перенаправил их тепло на расчет следующей миссии к Юпитеру. Никто не радовался старту.
Шелест засунул руку в карман, нащупал обломок черного карандаша и швырнул его в угол кабинета. Карандаш тихо покатился по бетонному полу и затих в темноте.
Шелест закрыл глаза.
«Прометей» долетит до Марса. Они построят города из титана и разгадают квантовую гравитацию. Но там, среди безупречных улиц городов, заселенных биороботами, никто и никогда больше не посмотрит на небо. Не посмотрит с той любовью и прощением, как на полотнах Рембрандта, запертых в сыром подвале умирающей Земли.
На вышке замигал сигнал новой тревоги: автоматические орудия снова разворачивались в сторону темноты, готовые очистить периметр от тех, кто остался замерзать под глухими стальными воротами.
Автор: Цензор. Опубликовано на Author.today
Когда я устраивалась на работу в детскую поликлинику (был у меня такой период жизни, когда я в поликлинике работала), походила инструктаж по ТБ. Заодно беседовала с начальницей ОТБ. Вот она мне этот случай и напомнила. А я вам расскажу про него сейчас.
Все знают, что скорая не обязана надевать бахилы. В принципе, бахилы - дело добровольное. Но ровно до того момента, как производственная травма произойдёт.
Приехала участковый педиатр на вызов в частный двухэтажный дом. Хозяйка дома попросила надеть бахилы. Врач не стала отказываться. Поднимаясь на второй этаж в бахилах, педиатр поскользнулась, упала и повредила руку. Превозмогая боль врач посмотрела ребёнка, назначила лечение и вернулась в поликлинику. Пошла на приём к травматологу. Диагноз: перелом лучевой кости справа. Гипс. Лист нетрудоспособности. Оформление производственной травмы. Естественно - была создана комиссия, которая постановила, что педиатр сама виновата в произошедшем. Не надо было бахилы надевать.
Начальница ОТБ посоветовала по-дружески: если со мной подобной случится, ни за что не признаваться, что я пользовалась бахилами. Лучше сказать, что просто поскользнулась.
Традиционно хочу сказать большое спасибо людям, регулярно упоминающим меня в своих постах.
@kka2012, пишет юридические и другие интересные истории. А так же пишет про страшное и мистическое.
@PyirnPG - разнообразно и интересно. Например, про историю создания подводных лодок.
Не хочешь читать, но хочется что-нибудь посмотреть? Тогда смотрите @Balu829. Особенно про феминизм и толерантность. С толерантностью у нас нынче беда какая-то. Ну да вы и сами об этом знаете.
А ещё хочу упомянуть Ирину. У @IrinaKosh котов много, и каждый из подопечных нуждается в своём человеке и своём доме. Будет здорово, если кто-нибудь поможет и приютит котёнка или взрослую кошку.
Это был обычный солнечный день.
Мой, ставший недавно лучшим, друг занял у меня сто рублей. Занял эти деньги он несколько лет назад и с тех пор рынок успел несколько раз подняться, обвалиться и по итогу поднять долг друга по текущим меркам, судя по газете за 1980-й год, до пятидесяти тысяч рублей
***
Я был настроен решительно. Вышел из дома, сел на автобус и направился к дому должника. Остановка, другая, и вот, в момент, когда автобус должен был остановиться, водитель проехал мимо остановки. Я ждал, что кто-то крикнет: “на остановке!”, но первой проблемой было то, что никому из пассажиров эта остановка, возможно, не подходила, а проблемой второй - что самих пассажиров больше не было.
Нужно было крикнуть ему, ведь он проехал уже вторую остановку. Но вот голос у меня писклявый, детский. А если он спутает меня с ребёнком? Вдруг он педофил? Как много водителей-педофилов? Что, если он уже подумал, что я ребёнок, ведь я мог сказать что-то вслух, он меня услышал и…
И тут автобус начал останавливаться. Водитель меня однозначно услышал и собирался напасть тут, но я, недолго думая, вырвал с оконной стойки аварийный молоток и со всей силы ударил по стеклу окна, после чего прыгнул в него.
***
До друга было недалеко, но левая нога болела после того, как я на скорости вылетел прямо в столб. Хромая и вечно оборачиваясь, всё же я дошёл до подъезда, и понял - а что дальше? Как мне проникнуть в дом? Нельзя просто позвонить в домофон. Вдруг он проигнорирует меня и не откроет дверь, не желая расставаться с деньгами? А пока я буду думать - выбьет окно и сбежит через него. А если…
— Вы к кому? — слышу я позади женский голос.
Вот! Это был мой шанс. Сейчас я повернусь и скажу, что я пришёл к другу, мне откроют и... И что? Что если она не поверит? А если спросит, зачем? Я не хочу, чтобы она узнала, что друг мне должен сто тысяч рублей. Что, если она знакома с моим другом и специально подошла удостовериться, зачем я пришёл, чтобы…. Нужно сбить её с толку.
Резко обернувшись, я хватаю её за талию и твёрдо и чётко говорю:
— К тебе.
После бурной ночи, которую София прерывала раз пять, чтобы кого-то успокоить в соседней комнате, я был на седьмом небе от счастья, ведь наконец-то проник в дом, где хранились мои пятьсот тысяч. Теперь-то друг точно не сможет отвертеться.
И вот я, хромая, дохожу до его квартиры. Дверь приоткрыта немного, и я сразу понимаю, что это ловушка. Я потяну ручку на себя, а с противоположной стороны привязанная к двери нитка тут же запустит механизм. Какой, я пока не придумал, но уже был уверен, что механизм этот пугал своей извращённой логикой. Чтобы друг не успел ничего понять и сбежать, я решил застать его врасплох и со всей силы ударил по двери ногой. Левой…
Неделю я пролежал в больнице со сломанной конечностью, но даже это не стало преградой между мной и моим миллионом.
***
Это был обычный солнечный день. В этот раз я легко прошёл в сам дом благодаря моей новой знакомой. Нужно было действовать умнее. Теперь я не буду выбивать дверь левой ногой, она и так сломана. Я…
— Папа?— послышался тоненький голос позади.
Я оборачиваюсь и вижу Софию, которая держит за руку пятилетнего мальчишку. Неужели та ночь не прошла без следа? Чего теперь хочет эта женщина? Денег? Подать на меня в суд? Она узнала о моём миллиарде и хочет забрать его! Я должен действовать умнее, на опережение.
Я падаю на колено перед парнем и говорю:
— Да, чемпион.
Мы с Софией расписались в этот же день.
Прошёл год. Я переехал в новую квартиру и жил уже со своей семьёй. Нужно было подняться на ноги, особенно на левую, найти работу, растить сына. Я думал об этом все двенадцать месяцев, пока жена не намекнула, что мне уже нужно где-то подзаработать. И тут я вспомнил о моём мили…в общем, о большом количестве денег, живущих этажом ниже…
***
Это был обычный солнечный день. Я снова стоял перед дверью друга, но теперь я был умнее, сильнее, со здоровой ногой и с подмогой - моим сыном с бубликом в руке. Он притворится разносчиком печенья из старых американских фильмов, выманит должника, и тот уже не сможет отвертеться. Явно, он тоже учился всё это время, совершенствовал свои ловушки, становился хитрее и, возможно, обзавёлся своим сыном. Вот Иуда, так звали моего сына, притворяющийся бойскаутом, стоит перед дверью с опущенной ручкой и стучит, а я выжидаю на лестнице.
Но вдруг мой друг украдёт сына? Что если он сговорился с моей супругой, однозначно изменившей мне с ним. Меня же обвинят во всëм этом, обязательно обвинят! Сможет ли мой денежный поток покрыть расходы на адвоката? Сколько стоит адвокат? Может, стоило сделать моего сына адвокатом? А если бы он вырос и забрал мой миллион своими юридическими способностями? И вообще, у нас продают бублики как в старых фильмах? Не успел я рассмотреть все варианты, как вдруг дверь открылась и на пороге показался…водитель автобуса!
— Педофил! — крикнул я и, стараясь защитить моего сына-предателя, чтобы спрятать его от мерзких глаз этого мужика прыгнул в сторону ребёнка...
Я наконец поборол свой страх перед педофилами. Пускай меня и посадили за, как они сказали, нападение на сына. Это была лишь жалкая ложь. Определëнно, жена уже была в сговоре с моим другом, а сын защищал их в суде, но ничего я…
***
Я шёл по тюремному коридору с вещами на руках. Дверь камеры открылась и в ней, к собственному удивлению, я увидел своего друга-должника.
— Как долго ты тут? — спросил я у него
— Да лет пять уже.
— А деньги? Деньги почему мне не вернул?
— Деньги? Та сотня? Но ведь это ты мне должен.
***
Это был обычный солнечный день…
