Лига авторов

Настя замерла. Кончик её шариковой ручки с хрустом проткнул бумагу блокнота, оставив на листе жирную синюю точку. В ушах на секунду зашумело. Все переживания, которые остались в том летнем лагере, навалились с новой силой.

— Насть, ты всё? — Юля заглянула ей через плечо, держа в руке открытый блокнот. — Дай четверг переписать, а то из-за парней к стенду не пробиться.

Настя судорожно выдохнула, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Она протянула подруге свой открытый блокнот. Голос прозвучал ровно, почти равнодушно:

— Да, держи, перепиши всё. Я в аудиторию пойду, займу места поближе к окну. Там дышать нечем.

— Да, давай, я сейчас догоню, — Юля кивнула, забирая блокнот и быстро сканируя глазами список предметов.

Настя развернулась и пошла по коридору. Внутри нарастало глухое, взрослое понимание катастрофы. Скрыться от него в лагере, уехав домой, было легко. Но как теперь сидеть на лекциях и отвечать на семинарах под его пристальным взглядом?

В лекционной было оживлённо. Студенты четвёртого курса не торопясь заходили внутрь, переговаривались, рассаживались по привычным местам.

За преподавательской кафедрой уже сидел Сергей Степанович. Строгий тёмный костюм, идеально отглаженная рубашка — после летней футболки и пыльных брюк в лагере он выглядел непривычно монументальным и чужим. Его сразу окружили несколько студентов — те, кто писали у него дипломы.

— Сергей Степанович, я по поводу третьей главы, — доносился из толпы голос очередного студента. — Мы летом на раскопе подняли пласт костей, я внёс изменения в опись. Посмотрите?

— Оставьте на столе, Антонов, я гляну после лекции, — спокойно, глубоким голосом ответил профессор, не поднимая головы от раскрытого журнала.

— А у меня по стратиграфии вопрос, Сергей Степанович! Там по чертежам не сходится...

Настя зашла в аудиторию одной из последних. На ходу поправляя лямку сумки, она мельком бросила взгляд на профессора. Сердце глухо стукнуло в груди, но лицо осталось спокойным. Проходя мимо забитой студентами кафедры, она чётко и громко произнесла:

— Здравствуйте.

Сергей Степанович даже не повернулся в её сторону. Его перьевая ручка на секунду замерла над бумагой, а пальцы чуть сильнее сжали глянцевый пластик.

— Здравствуйте, — так же ровно, не поднимая головы, отозвался он.

Настя не стала задерживаться. Она уверенно поднялась по ступенькам на третий ряд и прошла чуть левее, садясь у самого окна. Следом за ней протиснулась Юля. Раскладывая тетради, она произнесла:

— Посмотрим, какой он лектор. Говорят, летом в лагере он вас гонял!

Настя лишь согласно и как-то неопределённо кивнула, утыкаясь в тетрадь. Пальцы со щелчком выдвинули стержень шариковой ручки.

Пронзительно зазвенел звонок. Студенты с чужих курсов поспешно потянулись к выходу, а поток расселся по местам. Послышался шорох чистых тетрадных листов.

Преподаватель поднялся из-за кафедры, застегнул пиджак на одну пуговицу и, не останавливая взгляда на Насте, ровно заговорил:

— Здравствуйте, четвёртый курс. Ближайший год мы с вами посвятим исторической археологии. Курс сложный, объёмный, требующий максимальной концентрации. И на лекциях, и на семинарах.

Отметив экзаменационные требования, профессор сел за стол и открыл журнал потока, чтобы отметить присутствующих. Его голос зазвучал методично, перечисляя фамилии. Он назвал последние, дошёл до конца списка, закрыл массивный журнал и поднял голову.

Прямо перед ним, на третьем ряду чуть левее кафедры, была поднята тонкая рука.

Он на секунду замер, глядя на неё. Взгляд стал жёстким, собранным.

— Вы что-то хотите спросить? — спросил он.

— Да. Вы не назвали мою фамилию, — глядя прямо ему в глаза, сказала Настя.

Он на секунду зафиксировал на ней свой жёсткий, непроницаемый взгляд и отчеканил:

— Я вас уже отметил. Я помню вас с летней практики.

И тут же, не давая повиснуть ни единой секунде тишины, он резко развернулся к доске. Мел с сухим скрипом вывел первую тему лекции, и профессор сразу, быстро заговорил, на ходу комментируя записи и напрочь глуша собственное мимолётное волнение академическими терминами.

Настя несколько секунд пристально смотрела на его широкую спину в идеальном тёмном пиджаке. Напряжение, державшее её всё утро, вдруг растаяло, уступив место какому-то новому, оглушительному чувству. В груди сладко и испуганно замерло сердце.

Она медленно опустила глаза в свою чистую тетрадь, прикусила губу и мягко, спрятав лицо за светлой прядью волос, улыбнулась. Настоящей, живой улыбкой влюблённой девчонки. Тяжёлые мысли о том, что он женат, и её собственные железные принципы вернутся к ней позже, вечером. А прямо сейчас она просто знала: он не забыл её. И от этой мысли кружилась голова.

— Спасибо, Мариш, — Сергей Степанович постарался, чтобы его голос прозвучал максимально привычно, но внутри шевельнулось липкое, нехорошее чувство вины.

Через полчаса они сидели за уютным кухонным столом. Обед был отличным, домашним — Марина готовила прекрасно и всегда заботилась о его здоровье. Она увлечённо рассказывала, как тяжело дался этот ремонт, как долго пришлось ждать доставку новой мебели в гостиную и какие новости пришли из НИИ по поводу осенних грантов. Сергей Степанович слушал её, вовремя кивал, улыбался и вставлял короткие реплики. Всё было хорошо, привычно и правильно — так, как и должно быть в нормальной семье после восемнадцати лет счастливого брака.

Но именно от этой нормальности профессору становилось невыносимо, удушающе стыдно. Марина была ни в чём не виновата. Она оставалась всё той же любящей, умной и заботливой женой, с которой они построили этот дом. Сергей Степанович ловил на себе её тёплый, спокойный взгляд и упрямо заставлял себя сосредоточиться на её словах. Он мысленно повторял то, что говорил ему Пётр Алексеевич у костра: «Перебесишься к зиме, обычное дело, кризис».

Профессор был твёрдо намерен перебеситься прямо сейчас, в августе. Да, в ушах всё ещё звенело то тихое «Да» Настасьи, однако Новиков был уверен — это просто лагерная романтика, временное наваждение, которое обязано пройти здесь, в городе, среди родных стен. Нужно просто взять себя в руки и перетерпеть.

После обеда Сергей Степанович мягко поцеловал Марину в висок, поблагодарил и поднялся со стула.

— Мариш, я отойду к себе в кабинет? Пётр Алексеевич просил, пока свежо в памяти, набросать черновик отчёта по полевым дневникам. Нужно разобрать записи.

— Конечно, Серёж, иди, — Марина понимающе кивнула. — Не буду тебе мешать.

Сергей Степанович зашёл в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Он сел за рабочий стол, открыл полевой блокнот и решительно взял в руки карандаш. Его понятный, выверенный мир вокруг оставался на месте. Новиков честно, изо всех сил пытался вернуться в него прежним, ещё не подозревая, насколько глубоко лесной шторм успел перепахать всё внутри него.

Андрей приехал в город в середине августа — внезапно, на правах столичного триумфатора. Он сразу же пригласил Настасью в лучший ресторан — пафосное, душное заведение с тяжёлыми бордовыми шторами, где по вечерам собиралась местная элита. Настасья пришла в лёгком летнем платьице и на каблуках, но праздничного настроения у неё не было.

Весь вечер Андрей откровенно, шумно понтовался. Настя сидела напротив и с каждой минутой испытывала всё более липкое чувство стыда за человека, с которым была вместе целых два года. Андрей сильно изменился. Он развалился на стуле, небрежно крутил на пальце ключи от машины и разговаривал с молодым официантом подчёркнуто высокомерно, сквозь зубы, швыряя меню на край стола.

Когда принесли заказ, Андрей самодовольно пододвинул к Насте большую тарелку:

— На, угощайся, это суши. В Москве сейчас все только их и едят. Ты здесь про такое, наверное, и не слышала даже. Кто тебя ещё ими покормит? Приобщайся к нормальной жизни.

Настя посмотрела на деревянные палочки, потом на его довольное, лощёное лицо. Ей стало невыносимо тошно. Внутри закипела её жёсткая, упрямая прямота. Терпеть этот бред она не собиралась.

— Послушай, Андрей, — тихо, но очень отчётливо прервала она его, даже не прикоснувшись к еде. — Передо мной-то зачем этот цирк устраивать? Прекрати. Мы два года встречались. Ты со мной в общаге обычные макароны с дешёвой тушёнкой за милую душу уминал, а сейчас сидишь, перед официантом красуешься и этими суши мне тут тычешь. Зачем? Кому ты что доказать пытаешься? Мне?

Андрей мгновенно сдулся. Спесь с него слетела, обнажив того самого толкового, умного паренька, которого она когда-то полюбила. Он замолчал, растерянно покрутил в руках бокал и вдруг выдал глухо, с затаённой обидой:

— А ты сама-то тогда почему не поехала, Насть? Я ведь звал. Думал, ты просто не хочешь со мной быть. Гордая слишком.

— Мне ехать не на что было, — негромко ответила Настя, глядя ему прямо в глаза. — Ты о моей семье хоть раз подумал? У меня родители в деревне, близнецам одиннадцать лет, их обувать-одевать надо. У нас денег на Москву не было. Это ты решил, что я из вредности отказалась.

Андрей замер, переваривая её слова. В его взгляде промелькнуло запоздалое, беспомощное понимание. Оказывается, он всё тогда понял не так. Женитьба на коренной москвичке была просто глупой, поспешной попыткой отомстить Насте, заглушить уязвлённое мальчишеское самолюбие. Он её не любил. Он просто ухватился за подвернувшийся вариант, а теперь понял, что из-за собственной глупости и спеси потерял Настю.

Остаток ужина прошёл на удивление спокойно. Настасья сумела сбить с него столичный гонор, и дальше они просто разговаривали — тихо, по-человечески, расспрашивая друг друга о том, кто как поживает. Без пафоса и взаимных упрёков, как старые знакомые.

Они вышли из ресторана в душные провинциальные сумерки и молча дошли до автостанции. Возле перрона, под тусклым светом фонаря, Андрей вдруг резко перехватил её за локоть и прижал к себе. В его голосе была почти детская, ломающаяся мольба:

— Насть... ну дурак я был, ладно. Ошибку понял. Пойдём ко мне, я квартиру тут снял на неделю. Давай просто побудем вместе, вспомним, как нам хорошо было... Какая разница, кто там на ком женился.

Настасья дёрнулась, с силой вырывая руку из его хватки. Внутри неё мгновенно, горячей волной вскипела бешеная, удушающая злость. Второй раз за это чёртово лето женатый мужчина предлагал ей... вот это. Она отступила на шаг, и её взгляд в тусклом свете фонаря стал колючим.

— Ты совсем страх потерял, Андрей? — пугающе тихо процедила она сквозь зубы. — Ты за кого меня принимаешь? За общажную дурочку, которой можно суши в нос ткнуть, и она побежит в твою съёмную конуру? Пошёл ты к чёрту со своей любовью. Женился — вот и сиди со штампом своим. А ко мне близко не подходи.

Со стороны площади тяжело заурчал мотор, и из густого августовского тумана выкатился старый пригородный «пазик». Настя, больше не говоря ни слова и не оборачиваясь, резко развернулась на своих каблуках и быстрым шагом пошла к открывающимся дверям. Её буквально трясло от гнева.Она поднялась на высокие ступеньки, прошла в полупустой салон и села у окна, упрямо сжав кулаки. Автобус тяжело тронулся. За окном поплыли тёмные силуэты деревьев, а Настя сидела, тяжело дыша, и пыталась унять эту злую, обидную дрожь. Злость на Андрея постепенно превращалась в глухую, горькую обиду на весь мир и... на Новикова. Но тот хотя бы нашёл в себе силы сгорать от стыда и молча держать дистанцию. А этот припёрся и вывалил всю свою пошлость ей в лицо.Настя зло прикусила губу. Она ведь всё для себя решила ещё там, у лесного костра. Новиков женат — и это стена, через которую она не переступит. И сейчас, после грязного предложения Андрея, эта стена внутри неё стала ещё выше и прочнее.

Сергей Степанович заметно опешил и замер с термосом в руках. Её неожиданные выпады не в первый раз сбивали его с толку.

— Э... нет. А оно нужно?

— А у вас есть?

В этот момент они посмотрели друг на друга в упор и оба не смогли сдержать коротких, понимающих улыбок. Плотное облако субординации между ними на секунду рассеялось.

— Простите, я вас перебила, — смягчилась Настасья, закрывая блокнот. — Так что там у вас в чае?

— Здесь горные травы, я сам собирал их в прошлом году, — Сергей Степанович наполнил кружки, и над костром поплыл густой, терпкий аромат дикого чабреца и мяты. — Они хорошо тонизируют и снимают усталость. А вы выглядите утомлённой, Настасья. Именно поэтому я решил вас им напоить.

— Спасибо, Сергей Степанович, не стоило беспокоиться, — ответила она, принимая кружку. Горячий напиток приятно обжёг пальцы. — Скоро уже уезжаем. Пара дней осталась, дома буду отдыхать.

Какое-то время они пили чай молча, слушая, как трещат прогорающие угли. Вокруг них постепенно сгущалась лесная темнота, от озера тянуло прохладой. Когда Сергей Степанович снова заговорил, его голос стал гораздо тише, потеряв привычные профессорские интонации. В нем прорезалась глухая, тяжелая серьезность мужчины, который помнил ночные предупреждения Петра Алексеевича, знал про её страх, но больше не мог молчать. Ему непременно нужно было знать, сходит ли он с ума в одиночку или его чувства не безответны:

— Настасья, могу я задать вам один вопрос? И получить на него честный ответ?

Настя медленно повернула голову. Несколько секунд она пристально вглядывалась в его лицо в неверном свете костра, пытаясь угадать, что скрывается за этой внезапной переменой. Наконец она коротко качнула головой в знак согласия.

Прежде чем спросить, Сергей Степанович сделал глубокий глоток из своей кружки, словно собираясь с силами. Весь его хваленый самоконтроль и выверенные мысленные чертежи сейчас окончательно летели к чертям.

— Настасья... вы бы стали со мной встречаться, если бы я не был женат?

Настасья замерла. Качнулись сосновые ветви над головой, где-то у палаток стихли последние голоса. Этот вопрос застал её врасплох, попав точно в цель, и прятаться за привычным хладнокровием смысла больше не было. Но нужно было отвечать.

Она немного поерзала на бревне, заглянула в свою кружку и одним резким глотком допила остатки остывающего чая. Затем с силой воткнула кружку в свободную руку Сергея Степановича, тут же поднялась, выпрямившись во весь рост, и посмотрела на него сверху вниз. Она коротко и очень тихо бросила прямо ему в лицо:

— Да.

Развернувшись, она сделала два быстрых шага в сторону тропинки, на ходу бросив через плечо:

— Спокойной ночи.

Через несколько секунд её силуэт окончательно скрылся за брезентовым пологом палатки.

Сергей Степанович так и остался сидеть у затухающего костра, держа в руках две пустые алюминиевые кружки. Он долго смотрел вслед ушедшей девчонке, понимая, что его выверенная, правильная и донельзя предсказуемая жизнь только что перевернулась навсегда.

— Это кто такие, болваны вы никчёмные?! — организатор, поджарый мужчина сорока пяти лет, нарезал круги по гримёрке, — я вам чьё участие сказал организовать?!
— Простите, мистер Эванс, — замялась помощница, не переставая поправлять юбку, — произошло недоразумение…
— И это вы называете недоразумением?! — он в который раз нервно провёл рукой по тёмным коротким волосам с небольшой проседью, — что это за женщины в бело-красных платьях?
— Сэр, по-моему, это называется «сарафан», — девушка перешла с платья на ворот белой рубашки с длинными рукавами.
— Сарафан… Хорошо, Лиза, ответь тогда на другой вопрос. Что это за бабка с этой… конструкцией на голове? — Эванс гневно посмотрел в глаза помощницы.
— Я не уверена, но, кажется, kokoshnik, — Лиза изо всех сил старалась не смотреть на босса.
— Kokoshnik… Да мне с Эмпайр Стэйт билдинг, как он называется! Час до концерта! Кто занимался? Ты?!
— Нет, Сэм.
— Какой ещё Сэм?!
— Стажёр, вы же сами его одобрили.
— А, этот… Быстро его сюда!

Трясущимися руками Лиза взяла рацию и нажала на кнопку:
— Сэм, зайди в четвёртую гримёрку.
Через пару минут вбежал молодой парень в джинсах и чёрной футболке с надписью «Rock Forever».
— Вызывали, мистер Эванс?
Роджер Эванс нарочито спокойным голосом произнёс:
— Скажи мне, мой милый друг, как называется сегодняшний концерт? — он сверлил гневным взглядом стажёра.
— «Back to Seventies», — Сэм опустил глаза.
— Хорошо, чему он посвящён? — организатор подошёл вплотную к стажёру.
— Рок-группам того периода, — он отошёл на шаг.
— Умница! А теперь, мать твою, скажи мне, что на рок-концерте делает группа из России в сарафанах и этих… как их… Kokoshniks?!
— У… у меня мама заболела… тяжело, — начал мямлить Сэм, — я спешил, и вместо «Golden Earring» написал «Golden Ring». Думал, поймут…
— Ай, я твою голову вместо барабана использую! Лампу в задницу вставлю и вместо прожектора подвешу! И где Оззи Осборн?! Время идёт!
— Мистер Эванс, он же умер, — вмешалась Лиза, желая отвести гнев от стажёра.
— Как умер? Мы ему мало заплатили?.. — Роджер на секунду замер, — Ну да, точно.

Он сел в кресло, достал сигарету, закурил и замолчал, глядя в одну точку.
— Так, ладно, будем думать, и не из такого выкручивались, — он затушил сигарету и подошёл к Кадышевой.
— What is your name, miss?.. — произнёс он медленно, сомневаясь в лингвистических познаниях собеседницы.
— Май нэйм из Надежда, — с диким акцентом ответила «мисс» Кадышева.
— Ясно… Nadezhda, do you know the song? — всё также медленно спросил Роджер.
— Йес, Голдэн Иаринг, Радар Лов. Энд ви ар Голден Ринг! — радостно улыбнулась Надежда.
— Уже хорошо, — пробурчал под нос Эванс, кивая руководительнице ансамбля, — боже, Мэддисон Сквэр Гарден, многотысячный зал битком, концерт с участием легенд рока… И Надежда, в сарафане, с гармонистом, подтанцовкой и… kokoshnik!

Он в задумчивости сделал ещё один круг по гримёрке и, наконец, произнёс:
— Позовите Саманту мне сюда.
Через пять минут в гримёрку неторопливо вошла девушка с короткими сиреневыми волосами, обтягивающей майке, оборванной в районе пупка и кожаной мини-юбке.
— Звали, босс? — спросила она, пережёвывая жвачку.
— Ты почему в таком ви… А, какая разница, микшер все равно не видно. В общем так, видишь этих замечательных людей с гармошками, гитарами, подтанцовкой на заднем плане? Так вот, вместо Golden Earring приехала вот эта прекрасная babushka, которая будет исполнять Radar Love. Можешь сгладить неровности?
— В чём ваша рефлексия, о мой властелин? Исполним в лучшем виде!
— Прекрасно. Иди, девочка моя, — он дождался, пока Саманта выйдет, — а вы двое! Молитесь всем богам, чтобы моя идея сработала, а не то вылетите как пробки!
Роджер посмотрел на часы и ритмично захлопал в ладоши:
—Так, всё, дамы и господа, время! — он посмотрел на Кадышеву и махнул рукой, — Let’s go!
Лиза и Сэм, бледные как сама смерть, вышли последними.

* * *
— А теперь, дамы и господа, — начал было свою речь конферансье, — что…
Он выключил микрофон, к нему подбежал Роджер, что-то сказал на ухо, и ушёл обратно за кулисы.
— Дамы и господа, у нас для вас замечательная новость! Мы прекрасно знаем, что вы ждали группу Golden Earring, но у нас для вас сюрприз, о котором мы умолчали! Наш концерт решила поддержать известная на всю Россию фолк-группа Golden Ring с песней, как мы и обещали, Radar Love!

Зал затих, ансамбль вышел на сцену в полной тишине. Эванс стоял на техническом балконе за кулисами с застывшим от страха лицом.
Вступила акустическая гитара с проигрышем, к ней присоединились ударные, сопровождаемые бубном.
— Айв бин драйвин ол найт, май хэндс вэт он зэ вил, — вступила Кадышева, гармонь поддержала её, — Зерз э войс ин май хэд зэт драйвз май хил, итс май бэйби колин сэд ай нид ю хир, энд итс э хаф паст фор энд айм шифтин гиар.

Проверенная годами выступлений подтанцовка следовала ритму, разбившись по парам и танцую рок’н’ролл. Зал начал потихоньку реагировать — двигаться, хлопать, подпевать. Роджер нервно сжимал руками перила.
— Вэн ши из лонли, энд зэ лонгинг гетс ту мач, — Кадышева начала петь громче.
— У-у-у-у-у-у-у-у, — последовал за ней женский хор из подпевки.
— Ши сэндс э кейбл, камин ин фром эбав.
— А-а-а-а-а-а-а-а, — подключился мужской хор.
И вся подпевка, возглавляемая Надеждой Кадышевой, идеально попадая в ноты оригинальной песни, громыхнули:
— Вив гот э финг, зэтс э колд радар лоов, вив гот э вэйв ин зы эар, — инструменты и хор смолкли, и Кадышева пропела в микрофон, — радар лоов.

Зал взорвался аплодисментами, послышались выкрики «Golden Ring» и «Russia, we love you». Роджер выдохнул, на негнущихся ногах отошел к стене и закурил, оседая на пол. Охранника, сделавшего замечание, он послал куда подальше и показал пальцем на сцену.
Когда песня закончилась, публика сходила с ума.

— Энд нау ви хэв э сюрпрайз фор ю фром Раша виз лов! — обратилась к публике Надежда, — Вань, Сень, доставайте!
Вступили ударные, задавая ритм.
— Широка река, глубока река, не доплыть тебе с того бережка…
Мистер Эванс резко вскочил на ноги.
— Этого не было в программе! Что они творят?!
— Остановить, шеф? — спросила по рации Саманта.
— Поздно. Они уже начали, — он снова бессильно осел на пол и закрыл руками лицо.
Внезапно вступила бас-гитара, выдавая мощный аккорд. Вслед за ней соло на электрогитаре поддержало мелодию песни, а молодой человек из хора взял микрофон и запел дуэтом с Кадышевой, выдавая хэви-метал вокал:
— Постучалась в дом боль незваная, вот она, любовь окаянная…

* * *
Роджер Эванс сидел за рабочим столом и читал новости. Напротив него, перебирая пальцами, сидели покрасневшие Лиза и Сэм.
— «Вчера внезапно появившийся на сцене Мэдисон Сквэр Гарден ансамбль Golden Ring & Nadezhda Kadysheva произвели фуррор, отдав дань року семидесятых годов. Надеюсь, мы ещё услышим их на нашей сцене!», — он поднял голову и бесстрастным взглядом посмотрел на ребят.
— Мистер Эванс… — начал было Сэм.
— Вам повезло на этот раз. Более того, у нас теперь есть новое направление! Вас ждёт премия. Свободны, kokoshniks!
Дождавшись, когда подчинённые покинут кабинет, он взял со стола недопитый кофе и посмотрел с высоты двадцатого этажа на город.
Предстояло много работы.

Руководитель практики помолчал, разглядывая лезвие ножа, словно взвешивал, стоит ли вообще лезть не в своё дело. Потом аккуратно сложил инструмент, спрятал его в карман и посмотрел Насте прямо в глаза:

— Ты знаешь, что он женат?

Вопрос ударил под дых, но Настя даже не моргнула. Она упрямо вскинула подбородок:

— Знаю.

— Тогда зачем ты это делаешь, Насть? — Пётр Алексеевич нахмурился, в его голосе прорезались строгие, начальственные ноты. — По лагерю сплетни вовсю ходят, студенты по углам шушукаются. Ты девчонка умная, я тебя как лучшую студентку ценю. Но давай без этих штучек. Не надо на шею преподавателю вешаться, не твоё это. Сергей Степанович — мужик авторитетный, у него имя, кафедра, знаешь какая у него жена — красавица, они восемнадцать лет вместе. Не надо портить человеку репутацию. В институте осенью тебя сожрут и не поморщатся, если эти слухи до деканата дойдут. Оставь Новикова в покое.

Слова про «вешаться на шею» и «портить репутацию» обожгли звенящей несправедливостью. Настю изнутри перевернуло от ярости. Ей, которая все эти недели строила бетонные стены и бегала от профессора, сейчас открыто заявляли, что она сама крутит хвостом. Она спокойно скрестила руки на груди, отрезав ледяным тоном:

— Я ни на кого не вешаюсь, Пётр Алексеевич. И у меня есть железный принцип — я с женатыми мужчинами дел не имею. Вообще. Между нами ничего нет.

Пётр Алексеевич покачал головой и снисходительно усмехнулся:

— Принципы, Настенька, хороши в теории. А когда тебя на раскопе профессор кофтой укутывает на глазах у половины курса, любые железные правила начинают гнуться. Жизнь сложнее. Не лезь ты к нему, Настя.

Этот тон человека, уверенного, что девчонка просто играет в недотрогу и набивает себе цену, сорвал последние тормоза. Настя посмотрела мимо него, на верхушки сосен, и пугающе тихо произнесла:

— Три года назад моя двоюродная сестра Света наложила на себя руки. Из-за романа с женатым. Ей говорили, что она особенная, что там давно нет брака, что надо просто немного подождать...

Она замолчала на секунду, сглотнула и перевела на преподавателя прямой, сухой взгляд:

— Ей было двадцать четыре. Я видела, что этот «особенный» мужчина сделал с её жизнью и с нашей семьёй. Так что мой принцип не согнётся, Пётр Алексеевич. Я к женатым на пушечный выстрел не подойду. И не из-за слухов на кафедре, а ради себя самой.

Пётр Алексеевич замер. Он несколько секунд молча смотрел на эту девчонку со светлой косой, внезапно осознав, какая бетонная плита стоит за её упрямым характером. Его подозрения рассыпались в прах. Стало по-настоящему неловко за собственные слова.

— Понял тебя, Настя, — тихо и очень серьёзно ответил он, кивкнув. — Прости, что лез. Я тебе добра желаю. Иди.

После её ухода Пётр Алексеевич долго сидел неподвижно. От ледяного тона Журавлёвой по спине шёл мороз. Стало ясно: защищать нужно было не Сергея от наглой студентки, а саму Настю — от Новикова, который кружил вокруг раскопа и подставлял девчонку под лагерные сплетни. Разговаривать нужно было с коллегой. Жёстко и без свидетелей.

Тем же вечером, когда ночной лагерь вымер и студенты разошлись по палаткам, у костра остались только Пётр Алексеевич и Сергей Степанович. Руководитель практики молча ворошил догорающие угли палкой, выпуская в звёздное небо редкие искры. Сергей Степанович сидел напротив, невидящим взглядом смотря на огонь.

— Сергей, — негромко, осторожно нарушил тишину Алексеич, не поднимая головы. — Давай начистоту. Сворачивай это дело.

Сергей Степанович даже не шелохнулся.

— О чём вы, Пётр Алексеевич?

— О Журавлёвой, — Пётр Алексеевич отбросил палку в сторону и посмотрел на коллегу в упор. — Ты на неё смотришь как медведь на малину. Ты профессор, Сергей. У тебя имя, кафедра. Дома Марина ждёт. Куда ты лезешь? Тебе под сорок лет, кризис по башке ударил? Решил под конец практики молодой студенткой развлечься? Обычное дело, шлея под хвост попала. Нашёл время для интрижек. Перебесишься ведь к зиме, к жене вернёшься, а девчонке жизнь сломаешь. Она хорошая, чистая девочка. Оставь её в покое.

Сергей Степанович медленно поднял голову, и его взгляд стал ледяным. Ему было физически тошно от того, как пошло его глубокое чувство выглядит со стороны.

— Пётр Алексеевич, вы меня двадцать лет знаете, — Сергей Степанович заговорил пугающе тихо и глухо. — Вы меня самого ещё оболтусом на практику возили, когда я на месте этой Настасьи сидел. Я хоть раз за все эти годы давал повод считать себя бабником? Я презираю тех, кто крутит романы со студентками. Презирал. До этого лета.

Он замолчал, потирая лоб, словно у него внезапно разболелась голова. Подкинутая в костёр ветка хрустнула, выбросив облако искр.

— Меня накрыло, понимаете? С головой! — тише добавил он, снова уставившись на угли. — Я засыпаю с мыслью о ней и просыпаюсь с ней же. Восемнадцать лет брака, Пётр Алексеевич. Я думал, я всё в этой жизни могу проконтролировать.

Сергей Степанович криво, горько усмехнулся и покачал головой:

— А здесь самоконтроль летит к чертям. Я сам себя презираю за это, но поделать ничего не могу.

Пётр Алексеевич молча разглядывал угли. Весь его цинизм куда-то испарился. Он тяжело вздохнул и посмотрел на своего бывшего ученика в упор:

— Я верю, Серёж. Верю, что прижало. Но ты послушай меня. Я сегодня с ней разговаривал. Думал, у вас тут роман наклёвывается. А там всё серьёзно. У неё три года назад двоюродная сестра покончила с собой из-за романа с женатым мужиком. Насте тогда семнадцать было, она всё это видела.

Пётр Алексеевич сделал паузу, давая словам осесть, и жёстко закончил:

— И она мне сегодня прямо сказала: «Я к женатым на пушечный выстрел не подойду». Для неё твои чувства — это не романтика. Это опасность. Она тебя элементарно боится. Если у тебя к ней действительно что-то серьёзное — просто оставь девочку в покое.

Сергей Степанович замер. Он вспомнил её упрямый, сухой отпор у шурфа. Оказывается, за этим стояла не девичья гордость, а обычный страх! Профессор медленно поднялся с бревна и засунул руки в карманы брюк. Лицо его в полумраке казалось серым от усталости.

— Спасибо, что сказали, Пётр Алексеевич, — тихо произнёс он. — Я вас услышал.

Он развернулся и ушёл в темноту к своей палатке.

Восемь месяцев работы - коту под хвост. Восемь месяцев пота, муштры и тренировок. Учебный центр. Плац. Полигон. Кровь. Мозоли. Зубрежка. «Отмороженный» ротный. Его наглая улыбка. Я ее стер. Курилка. Бетонный пол. Выбитые зубы. Трибунал. Угрозы. Фига в кармане тыловым крысам. Кого на фронт? Второй круг. Полигон. Пристрелка. Боевое слаживание. За мной люди. За мной орудие. Нелепый финал. Все зря. Надо было быть как все. Полигон-казарма-водка. Полигон-казарма-водка…Мало радостей в повседневности. В армейской - на порядок меньше. Менделеев на века рецепт усовершенствовал. А я променял. Водку на турник. Не угадал со ставкой. В последний год жизни. Дурак. Надо было чаще маме звонить. Мама. Переживет ли она «похоронку»? Столько готовиться и погибнуть в первом бою. Не увидев даже врага. Не сделав и выстрела. Как и наша боевая машина. Общая судьба. Человека и железа. Оторванная башня самоходки дымится на левой обочине. Ботинок заряжающего на правой. Вместе с голеностопным суставом. Трехсотый. Хирург. Скальпель. Белая простыня. Протез. Демобилизация. Тут все справедливо. Ведь у парнишки даже детей пока нет. Что после его смерти останется? Отряд не заметит потери бойца. Справедливость? На войне? Точно брежу. Тут только грязь. Телевизор в топку. За ним - политиков.

Лежу. Ворчу. Имею право. Лето. Повезло. Дохожу не в грязной луже. Не в размокшей глине. Прямо перед глазами зеленая трава. Муравьи. Другой мир. Рай в центре этого ада. Запах. Пьянит. Красота. Хоть ты не умирай! Это так не работает. Бинты промокли. Собраться. Пока есть силы, нужно поговорить с женой и детьми. Без высоких слов. Без фальши. Расскажу им свежий анекдот. И про спасенную вчера на переправе козу. Номер бы только не забыть. Противный писк. Старые недруги. Комары. И им кровь подавай. Монитор погас.

Повторный прилет. Воронка. Гарь. Огонь. Ни комаров, ни меня. Жалко только муравьев.

«А Гагарина зря обидели, принесли похоронку матери». От Юры людям космос остался. От Стива Джобса – Айфон. От меня – выбитые зубы всеми ненавистного ротного. Не мало. Многие за всю жизнь и этого не достигли.

Вечером в журнале боевых действий моей части появились новые записи. Моя - в графе «пропавшие без вести». Журналов много. Частей много. По обе линии фронта. Цифры множатся. Славяне уменьшаются.