Есть факт, который биографы обычно роняют в сноску и идут дальше — как будто это неважная деталь, а не отдельное дело, достойное отдельной папки. Факт такой: к тридцати с небольшим годам у Льва Николаевича Толстого, будущего автора «Войны и мира», оставалось всего четыре зуба.

Не у крестьянина, замученного тяжёлым трудом и цингой. Не у солдата, вернувшегося с фронта, где он перебивался в окружении сухарями и водой. У графа. У человека, за столом которого не переводилась дичь, у наследника яснополянских угодий, у одного из самых образованных людей своего поколения.

Первая и главная улика лежит на поверхности — в его собственноручных записях. 13–15 февраля 1858 года, в Ясной Поляне, между строк о цыганах, работе над повестью «Погибший» и рассуждениями об отсутствии любви, Толстой роняет короткую фразу, как будто про погоду: «Зубы все вываливаются».

Ему в этот момент двадцать девять лет. Запись сухая, без паники — так пишут о вещи, которая уже давно перестала быть новостью. Значит, разрушение шло не один месяц. Наш свидетель фиксирует не начало болезни, а один из промежуточных её актов.

К врачу он, если верить записям, не идёт. Это первая странность в деле: человек, который в других вопросах — от педагогики до сельского хозяйства — лез разбираться сам и до конца, свои собственные зубы как будто сдаёт без боя.

Подозреваемый №1: ртуть

Возвращаемся на несколько лет назад, в Казань. Молодой Толстой, студент, впервые посещает публичный дом и приобретает венерическую болезнь — эпизод, который биографы казанского периода фиксируют без особых сомнений. В те времена эта болезнь считалась острой формой сифилиса. Но это была - как написано у него в дневнике «гаонарея».

А дальше начинается стандартная медицинская процедура середины XIX века: такие болезни в России, как и по всей Европе, лечили ртутными препаратами — каломелью и сулемой, — вплоть до начала XX века.

Здесь у следствия есть серьёзная зацепка. Хроническое ртутное отравление даёт классическую клиническую картину: воспаление дёсен, их кровоточивость, расшатывание и выпадение зубов, обильное слюнотечение — при этом врачи того времени принимали эти симптомы за признак того, что лекарство «действует», а вовсе не за отравление. То есть чем хуже становилось пациенту, тем более «эффективным» считалось лечение.

Совпадение по срокам подозрительно ровное: ртутная терапия — конец 1840-х, первые жалобы на зубы — 1857 год. Возможно, ждать пришлось не так уж долго. Улика веская, но косвенная: прямых записей самого Толстого о том, что он лечился ртутью, в открытых источниках нет — есть лишь совпадение биографии с медицинской практикой эпохи.

Подозреваемый №2: осада Севастополя

Второй подозреваемый — не яд, а время и место. С осени 1854-го по осень 1855 года подпоручик Толстой находится в осаждённом Севастополе, на самом опасном участке обороны — четвёртом бастионе. Артиллерийский офицер под непрерывным обстрелом: недосып, стресс, перебои со снабжением, солёная убоина и сухари вместо свежей пищи — классический рецепт для дефицита витамина C и цинги, которая в первую очередь бьёт именно по дёснам и зубам.

Свидетель этот молчалив: в «Севастопольских рассказах» Толстой куда охотнее описывает чужие ампутации и чужие раны, чем собственное недомогание. Но хронология работает на эту версию безупречно: осада заканчивается в конце 1855-го, а уже в феврале следующего года в дневнике появляется первая жалоба на зубы. Между фронтом и приговором — чуть больше года. Для медленно прогрессирующего пародонтоза этого более чем достаточно.

Подозреваемый №3: сахар и хороший стол

Третий подозреваемый выглядит куда безобиднее — и потому особенно коварен. С XVII века в Европе аристократия массово переходит на сахар, леденцы и шоколад, и ранняя потеря зубов у знати становится настолько обычным делом, что перестаёт даже считаться болезнью. На старинных портретах не зря никто не улыбается широко: показать разрушенные зубы означало расписаться в непрезентабельности.

Толстой в этом смысле — не исключение, а типичный представитель класса. У аристократии были деньги на сладкое и совершенно не было культуры чистки зубов в современном понимании: гигиена полости рта до XX века вообще была делом второстепенным даже среди образованных сословий.

Молчаливый соучастник: сама стоматология

Здесь в деле появляется четвёртый, самый принципиальный подозреваемый — не человек и не болезнь, а вся система зубоврачебной помощи, доступной Толстому в его молодые годы.

К середине XIX века в России зубоврачевание только начинает оформляться как отдельная профессия: звание «зубной лекарь» законодательно закрепляют в 1838 году, а первая русская зубоврачебная школа открывается в Петербурге лишь в 1881-м — Толстому к этому моменту уже пятьдесят три, и дело давно закрыто. Раньше, в 1850-е, зубную боль лечили одним способом: удаляли зуб. Никакой «терапии» в современном смысле не существовало — только рычаг, «пеликан» и зубной ключ, инструменты, немногим более деликатные, чем средневековые.

То есть система работала как соучастник: каждый воспалённый зуб не лечили, а вырывали — и тем самым не останавливали процесс, а ускоряли его.

Что могли предложить взамен

Допустим, зуб вырван. Что дальше? Протезирование в середине XIX века — удовольствие для очень состоятельных людей, и Толстой формально мог себе это позволить. К этому времени в мире уже существовали протезы на основе фарфоровых зубов, а чуть позже — с 1850-х годов — начинает распространяться вулканизированный каучук как материал для базиса протеза, сделавший вставные челюсти заметно доступнее, чем золотые пластины прежних десятилетий. Но по-настоящему организованная, профессиональная зубоврачебная помощь с понятным прейскурантом появляется в России ближе к 1880-м — то есть застаёт уже не молодого повесу, а зрелого писателя, женатого, многодетного, автора «Анны Карениной».

Заплатил ли граф Толстой за протез в 1858 году, доподлинно неизвестно — прямых счетов или расписок в открытых источниках следствие не обнаружило. Но сама логика эпохи подсказывает: даже с деньгами получить полноценную, удобную вставную челюсть тридцатилетнему помещику из Тульской губернии было не так просто, как кажется из XXI века.

Свидетель со стороны: Алексей Вронский

Пока прямые улики скупы, дело выручает косвенный свидетель — собственное перо Толстого. В «Анне Карениной» писатель настойчиво возвращается к одной детали внешности Вронского: тот обладает завидными, эффектными зубами, которые сверкают всякий раз, когда он смеётся.

Деталь навязчивая, почти нарочитая — так не пишут о том, что безразлично автору. Похоже, что зубы для Толстого — не нейтральная подробность портрета, а маркер благополучия и цельности героя, недоступный ему самому.

А ближе к финалу романа, когда Вронский теряет Анну и внутренне рушится, в тексте вдруг всплывает неожиданная, физиологическая деталь — острая зубная боль, накрывающая героя в момент, когда он не позволяет себе горевать словами. Как будто боль, которую нельзя выразить, находит выход именно через зуб. Это уже не случайность стиля, а личный опыт автора, просочившийся в чужую биографию.

Вердикт следствия

У этого дела нет одного виновного — есть сговор нескольких факторов, действовавших одновременно и в одном направлении:
- ртутное лечение юношеской болезни, которое в XIX веке было официальной медициной, а по факту — медленным отравлением дёсен;
- годы фронта — Кавказ и в особенности осаждённый Севастополь, с их стрессом, скудным питанием и, вероятно, цингой;
- аристократический образ жизни с избытком сахара и практически полным отсутствием гигиены полости рта по современным меркам;
- примитивная зубоврачебная помощь эпохи, которая на любую проблему отвечала удалением, а не лечением, и тем самым не решала, а закрепляла итог.

Толстой не был жертвой уникального несчастья — он был типичным пациентом своего века и своего сословия, просто более наблюдательным и откровенным в дневнике, чем большинство современников. Его четыре уцелевших зуба — не курьёз, а точный слепок эпохи: сахар без гигиены, венерические болезни без антибиотиков, война без витаминов и медицина, которая умела только вырывать.

Общая картина преступления против собственного здоровья, которое граф Толстой много лет не замечал или не хотел замечать, складывается достаточно убедительная.

Я не нашел ни одной фотографии великого писателя где бы он смеялся.
Понятно почему.
Значит ли это, что он не смеялся после 30 лет?
Нет, знавшие его люди вспоминали, что вполне себе смеялся. Но в присутствии тех, кто его знал, а уж никак не на камеру.

Источник

Здесь, в суровом Туруханском крае, Сталин и погиб, провалившись под лёд. Так посчитали мужики, и ушли его поминать. А он вернулся с того света - вынырнул через другую прорубь. Это фото того времени. Сталин улыбается даже в ссылке.

Иосиф Виссарионович выдвинулся благодаря тому, что был умелым пропагандистом. Он легко находил общий язык с простыми людьми. Многие русские революционеры, особенно из числа интеллигенции, часто не могли общаться с простым народом, или настолько выделялись своим барским поведением, что вызывали подозрение. Важным преимуществом Сталина был юмор. А шутить он любил и умел, это признавали все.

Вот характерный эпизод, который подтверждал и сам Иосиф Виссарионович. При очередном побеге из Сибири в 1904 году (всего побегов из ссылок было пять), он договорился с ямщиком, сказав, что денег на оплату поездки нет, но он предлагает платить по «аршину водки» за каждую станцию. Ямщик ответил нерусскому человеку, что водку меряют ведрами, а не аршинами. Сталин вытащил из-за голенища деревянный аршин — досочку длиной 71 см, достал из мешка несколько металлических чарок, поставил их на доску, налил в них водку и показал как он понимает «аршин водки». Ямщик рассмеялся и согласился. Ехали с шутками-прибаутками, и второй «аршин водки» распивался уже совместно. Сталин слез через несколько станций, откуда уже с другими ямщиками продолжил эту игру.

«И откуда ты взялся, такой веселый парень! — говорили ямщики, расставаясь с Кобой. — Приезжай к нам еще!». Так он продвигался из Сибири в европейскую Россию, избегая всяких встреч с полицией. Никто его не выдал.

Очень компанейский и изобретательный был человек, как видите. Да и Ленин, как помните, называл Сталина "чудесным грузином".

Странно, но практически во всех российских фильмах Сталин – человек мрачнее тучи.

Через 15 лет у Иосифа Виссарионовича начались проблемы с зубами. В начале сентября 1930 года он пишет жене, Надежде Аллилуевой, о том, что начал лечить зубы: удалили негодный зуб, обтачивают соседние, врач рассчитывает закончить работу к концу месяца. Через несколько дней Аллилуева пишет мужу, что общие знакомые встретили его и нашли, что выглядит он неважно. Сталин в ответ объясняет: возможно, его видели именно в тот день, когда врач Шапиро проточил ему сразу восемь зубов. Учтите, что тогда не было современных методов обезболивания.

Во время войны у Сталина стоял верхний бюгельный протез — конструкция на золотом каркасе с крючками-кламмерами.

Как в 1990 году вспоминал врач Максим Савельевич Липец, осенью 1947-го или 1948 года он был срочно отправлен спецсамолётом в Симферополь, а оттуда — в Ливадию. Пациентом оказался Сталин. Нужно было изготовить новый протез. Липец предложил сделать пластиковый, без металла. Сталин, по описанию врача, был крайне разгневан, ударил кулаком по столу, и потребовал сделать золотой. По собственной инициативе врач сделал оба варианта, и предложил проверить какой удобнее. Через некоторое время Сталин сказал, что в порядке самокритики должен признать правоту врача - с пластиковым протезом ему удобнее.

Третий и последний из стоматологов Сталина — Алексей Иванович Дойников, будущий профессор и легенда советской стоматологии. По его воспоминаниям, к последним годам жизни у Сталина на верхней челюсти сохранилось только три собственных зуба — два клыка и премоляр, — а на нижней челюсти шесть передних. На верхней стоял съёмный протез так называемого ночного типа, на нижней — бюгельный, а на уцелевших зубах — коронки из платины, как у Молотова и Микояна.

Дойников описывал Сталина как удивительно спокойного пациента: тот стойко переносил боль, почти не жаловался и обычно благодарил врачей после приёма.

На поздних фотографиях открытой улыбки у Сталина нет. Понятно, что не только проблемы с зубами повлияли на это. Но факт остается фактом.

В своих мемуарах маршал Г.К. Жуков пишет, что смеялся Сталин редко, а когда смеялся — то тихо, будто про себя. Константин Симонов в книге воспоминаний о встречах со Сталиным чаще фиксирует не смех, а усмешку.

Практически все говорят о смехе управляемом, дозированном — почти как ещё об одном инструменте власти, а не о непроизвольной реакции.

Хотя, есть не вполне подтверждённые сюжеты о том, кто умел рассмешить Сталина. Один — устная история о том, как Хрущёв, изображая пляшущего в вывернутой шубе деревенского весельчака, неизменно вызывал у вождя долгий смех. Второй — эпизод из книги Георгия Дорофеева о Хрущёве:

Однажды Хрущев рассказал байку про «дюжэ вумного» Опанаса, мечтающего прославиться на все село.

– Ночью Опанас разбудил жену и сказал ей: «Таньку, вставай, придумав я новэ: колы зібраты з усього сэла сокыры, вырубаты проруб в річці, та кынуты ці сокыры в проруб, ось булькнэ, аж на всэ сэло чуты будэ».

Сталин будто бы смеялся до слёз, после чего годами при встрече спрашивал Хрущёва: «Что сегодня булькнет?».

Как вы знаете - в итоге булькнуло. Благодаря Хрущёву.

Как вспоминают современники, на плакатах Сталину нравилось видеть себя помоложе, и улыбающимся. Нормальное человеческое желание. Такое же, наверное, как и у вас, когда вы фотографируетесь.

С нынешним уровнем развития стоматологии это вполне возможно. Ваши зубы, улыбка и настроение будут лучше, чем у Сталина)

Источник

Узнаёте на фото Валерия Харламова? Не очень? Ну да, без зубов он выглядит не столь узнаваемо. Ему их выбили в 1969 году.

Валерий Харламов, по всем свидетельствам, был человеком исключительной храбрости, и не боялся вообще ничего. Кроме этих людей.

«В хоккей играют настоящие мужчины, трус не играет в хоккей» - эта песня вышла в 1968 году. Особенно она нравилась легендарной тройке советской сборной — Валерию Харламову, Борису Михайлову и Владимиру Петрову.

В шестом матче Суперсерии 1972 года канадский нападающий Бобби Кларк на скорости догнал Харламова и нанёс рубящий удар клюшкой по правой ноге выше верхнего края ботинка. "Мне было приятно" - вспоминал потом Кларк. Это был поворотный момент всего турнира: эту и все оставшиеся игры советская сборная СССР проиграла.

"Я их просто ненавидел. Всю свою карьеру я абсолютно честно ненавидел советских хоккеистов." - Бобби Кларк.

"Этот парень нас убивал" - признался позже помощник тренера канадской сборной Джон Фергюсон, давший Кларку указание нейтрализовать Харламова.

Харламов и так играл на обезболивающих, но от этого удара нога распухла так, что не влезала в конёк. На следующую игру он уже не вышел.

Но боялся Харламов, конечно, не канадцев

Из воспоминаний спортивного врача Василия Авраменко:

«Харламов — невероятно мужественный. На льду вообще никого не боялся. Когда лицо разбивали, доктор Силин прямо в раздевалке зашивал. Без всякого наркоза, наживую. Валера терпел. Но если у него зубы болели — караул! Бормашина вызывала ужас. Силин приводил его в армейском диспансере к стоматологу — и сразу ко мне: "Пойдем, успокоим Валерку, не может в кресле сидеть". И мы держали Харламова за руки, отвлекали разговорами, пока ему ставили пломбу» .

Татьяна, сестра Валерия, вспоминала:

"Боялся Валера только зубной боли. Однажды тренеры пригрозили не пустить его на тренировку, если он наконец не приведет в порядок свои зубы. Скрепя сердце Валера отправился на прием к дантисту. Но что толку? Вскоре на чемпионате мира ему снова выбили зубы...".

Зубы — самая частая травма в хоккее

Сейчас, спустя полвека, ничего принципиально не изменилось. Как рассказывал бывший дантист клуба НХЛ «Калгари Флэймз» Билл Блэр, проработавший с командой около тридцати лет, выбитые зубы — самая распространённая травма в хоккее, и почти каждый профессиональный игрок сталкивается с ней хотя бы раз за карьеру.

Истории, которые Блэр рассказывал журналистам, звучат как хроники полевого госпиталя.
В 2004 году во время плей-офф форварду «Калгари» Крейгу Конрою в первом периоде разбили лицо, и Блэру пришлось прямо на арене, за 35 минут, зашивать губы и дёсны, ставить шину на сломанную челюсть — а затем игрок вернулся на лёд и доиграл матч. В другой раз хоккеист лишился двух передних зубов, но боли почти не почувствовал: рентген показал, что зубы просто вбило вглубь дёсны. А легенда «Эдмонтона» Ли Фоголин, по рассказу того же Блэра, однажды ночью в гостинице во время выездной серии сам выдернул себе больной зуб обычной стальной вешалкой — рядом просто не оказалось врача.

Похожую историю рассказывал изданию и российский защитник Виталий Атюшов: во время плей-офф ему выбили несколько зубов шайбой, отлетевшей от собственной клюшки, а вырывать остатки пришлось уже без анестезии — из-за антидопинговых правил.

Дантисты объясняют этот особый болевой порог хоккеистов просто: синяки и переломы заживают, а потеря зуба — почти всегда навсегда, если не ставить имплант. Именно поэтому многие игроки предпочитают донашивать щербатую улыбку до конца карьеры, а не заниматься протезированием между сезонами.

Самый узнаваемый в мире пример этой хоккейной традиции — Александр Овечкин. Своего первого переднего зуба он лишился ещё 5 октября 2007 года, в матче против «Атланты», после удара клюшкой от защитника Стива Маккарти. С тех пор щербинка в улыбке капитана «Вашингтона» стала частью его образа — узнаваемой не хуже фирменного броска.

В начале января 2026 года, уже в статусе 40-летнего ветерана, Овечкин снова получил клюшкой по лицу — на этот раз от защитника «Чикаго» Луи Кревье — и лишился ещё одного зуба.

Трус, может, и правда не играет в хоккей. Но, судя по всему, зубы в хоккей тоже не играют — во всяком случае, надолго не задерживаются.

Источник