На территории, которую занимал Санкт-Петербургский учебный центр УИС, при советской власти находился лечебно-трудовой профилакторий, действовавший в соответствии с указом Президиума Верховного Совета РСФСР «О принудительном лечении и трудовом перевоспитании злостных пьяниц (алкоголиков)». Теперь в заведении преподавали курсы первоначальной подготовки сотрудников, а также так называемые «офицерские» курсы повышения квалификации, на которых сержантов и прапорщиков за полгода перековывали в младших лейтенантов. За тем же забором находилась колония-поселение с десятком-другим зэков. Жулики существовали вольготно, потому что практически всю хозяйственную работу по учреждению делали слушатели (так нас называли в учебке). Ездить в Центр нужно было каждый день либо можно было получить койку в общаге. Поскольку мамкину еду я тогда не ценил и чужих носков ещё не нюхал, то, конечно, выбрал общагу. В соответствии с правилами проживания, бухать в общаге категорически запрещалось под угрозой отчисления. Впрочем, всем было настолько индифферентно, что если слушателя не «штормило» на вечернем построении, то никто не обращал внимания на сопутствующее амбре.
За три проведённых в Пушкине месяца отчислили всего одного слушателя, и это было запоминающееся событие. Отчисленный был невероятного колорита и внешней крутизны. Майор средних лет, напоминавший внешним видом, манерами и голосом генерала Лебедя. Чему «Лебедь» учился в Пушкине, пояснить не могу, но его сразу выбрали командиром отделения. «Лебедь» был одет в выделяющуюся среди общевойсковой «зелёнки» натовскую форму, а на шее красовалась куфия. На утреннем построении майор красивым «лебедевским» басом отдавал строевые команды. Меня даже гордость взяла за УИС, что у нас есть такие парни. А к вечеру майор нажрался и не вышел на построение. На следующее утро зачитали приказ о его отчислении. Самого майора на построении не было. Наверное, он совершил сэппуку — единственное, что оставалось русскому офицеру в сложившейся ситуации.
Самая первая лекция в нашем курсе была по предмету, который назывался "топография". Преподаватель сразу спросил: «Кто умеет печатать на компутере?» Уже кое-что понимая во внутренней кухне УИС, я незамедлительно поднял руку. Преподаватель утащил меня к служебному ПК, оттопырил два указательных пальца и, изобразив, что стучит по клавиатуре, спросил:
- Я умею только так. Ты умеешь быстрее?
— Тогда для тебя найдётся работа.
Вот как получилось, что за три месяца в Пушкине я не освоил топографию, не изучил правовую основу деятельности УИС и до сих пор толком не знаю боевых приёмов борьбы. Зато я напечатал тысячи листов текстов, содержащих почти в каждом предложении слово «пенитенциарный».
Узнав, что в преподавательской обитает толковый парень, который не только быстро печатает, но и несколько раз прошёл на харде «Soldier of Fortune» (преподаватель топографии — свидетель), другие преподы стали давать мне более ответственные поручения. Подполковник, преподаватель гражданской обороны, показал подсобку, полностью забитую стеклотарой, копившейся там годами. Моя задача заключалась в том, чтобы небольшими партиями вынести всю эту коллекцию на помойку, не привлекая внимания руководства института. «Меньше рекламы», — пояснял подполковник. После выполнения этого задания я стал для преподов своим человеком: аттестат был практически «отличным», а я стал разбираться в действительно важных вещах: как работают в УИС социальные лифты.
Однако не всё было гладко. Если с интеллигентными преподавателями получилось найти общий язык, то с руководителями другого направления пришлось тяжелее. Начальник курса - подполковник Пирожков, и его неизменный помощник — капитан Червяков являли собой тандем, словно сошедший со страниц Салтыкова-Щедрина. Пара эта казалась специально подобранной кадровиками с извращённым чувством юмора. «Пирожков и Червяков» звучало как название басни, мораль которой нам предстояло постигать ближайшие месяцы. В первый учебный день сразу после прибытия нас собрали в актовом зале, где мы сидели и хохмили около получаса. Вдруг в зал залетел маленького роста усатый дедушка и завопил: «Встать!» Мы приподнялись и с недоумением посмотрели на деда. Дед продолжил кричать, не особо помню что. Думаю, стандартную ерунду про ответственность, необходимость соблюдения правил распорядка, угрозы отчисления. Я ничего этого не запомнил. Единственное, что врезалось в память — это внешнее и поведенческое сходство с одним иностранным диктатором середины XX века. Думаю, тот не любил евреев примерно так же, как Пирожков ненавидел курсантов. Однако, наверное, здесь нужно остановиться, поскольку эти парни заслуживают того, чтобы поговорить о них подробнее, чем мы и займёмся в следующей главе.
Мой телеграм-канал, где я собираю все главы книги по порядку: Джанк повесил китель