Серия «Джанк повесил китель»

Я провёл в местах лишения свободы 22 года. В качестве сотрудника, слава Богу.

Сегодня я с уверенностью могу утверждать, что в начале моей «головокружительной» карьеры именно Господь наш Иисус Христос дал мне пинок по заднице и, милостию Своею, похоронил до времени в казематах уголовно-исполнительной системы, чтобы однажды я смог стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социального общества.

Но тогда ситуация была абсурдной: студент платного отделения первого курса экономического факультета СПБГТИ, лохматый неформал в косухе и берцах, стоял у КПП исторического здания на Конногвардейском переулке, где в то время располагалось Управление по конвоированию, чтобы выяснить, не требуются ли на службу толковые парни. Мужчины с внутренней стороны ограды смотрели на мой внешний вид с иронией, однако в те непростые времена люди в погонах радовались каждому оборванцу новобранцу, а чтобы тебя уволили со службы (это я понял довольно быстро), нужно было совершить что-то действительно вопиющее. Например, попытаться украсть в «Дикси» колбасу. Поэтому меня приняли со всем радушием, предупредив, однако, что волосы до плеч противоречат правилам, устоявшимся в учреждении.

Так я оказался в Системе. Первоначально казалось, что лишь только мне исполнится 27 лет — время, после которого не призывают на военную службу, — я незамедлительно покину стены этого гостеприимного места, нагадив (так до сих пор представляют многие школьники день выпускного) напоследок на парту в классе боевой подготовки. Настолько силен был в первые годы диссонанс между моим характером и характером несения службы. Но шли годы, менялись звания, должности, учреждения и даже министерства, а на заслуженную пенсию я ушел только этой осенью, лишь несколько дней не дотянув до сорокалетнего юбилея. План Христа-Пантократора по выведению меня в люди, как и все Его планы о разумных существах, увенчался успехом, и я понял, что настало время уходить.

Эти 22 года полностью изменили меня, поэтому я благодарен парням (и девчонкам) в погонах за вклад в этот проект. Всем, кто остаётся в Системе, я желаю вам каждый год получать новогоднюю премию и проводить отпуск только летом. Операм — чаще видеть жён и детей: мы в ответе за тех, кого приручили. Суточникам — служить только сутки/трое и чтобы стрельбы всегда выпадали на рабочие дни. Охране — меньше тревожных сработок. Дежурным отделов — закрытия круглосуточных баров. Тыловым службам — больше санитайзеров и офисной бумаги (а что с вас ещё взять?). А также: адвокатам — скромности, прокурорским — самостоятельности, жуликам — спокойствия, проверяющим — чаю с конфетами.

А у меня началась новая жизнь и появилось время на то, чего давно хотелось. И нет, это желание не связано с алкоголем.

> *Дисклеймер: Мемуары бывшего сотрудника. Имена изменены, совпадения случайны. Если вы узнали себя — вам показалось. Секретов не выдаю, законов не нарушаю, просто рассказываю, как это было.*

Продолжение и первая глава уже в ТГ-канале.

Парадоксально, однако обстоятельства, которые заставили меня в семнадцать лет впервые переступить порог Управления по конвоированию — организации, существующей по авторитарным принципам, — чудесным образом связаны с юношеским стремлением к свободе. Чтобы объяснить этот тезис, необходимо вспомнить некоторые аспекты, которые предшествовали описываемому событию.

В Питер, где я впервые ощутил «вожделенный вкус свободы», мы с мамой вернулись после развода родителей. До этого, под чутким руководством отца, я, что называется, «шёл к успеху»: учился в лучшей гимназии района, а в выходные отрабатывал джазовые композиции на фортепиано, закончив к моменту переезда четыре класса музыкальной школы. Мама, провернув с нами такой трюк, конечно, не ожидала, что мне сорвёт голову, причём настолько стремительно. Она наивно полагала, что если её ангелочек блестяще учится в провинции, то, конечно, в культурной столице реализует свой потенциал на все сто. Потенциал был реализован на двести, когда я понял: тем, что не нравится — школа, фортепиано, домашние задания, — заниматься не нужно вовсе. Внимания заслуживает только то, что тебе нравится: кружевные трусики и Евросоюз, гулять на улице с гопниками-ровесниками и пробовать с ними разный стафф (не запрещённый, к счастью законодательно, но категорически неподходящий по возрасту). От такой реализации мама схватилась за голову, но повлиять на малолетнего дебила не могла. Слава Богу, мои замечательные родители успели заложить мне в голову немного мозга, поэтому способность иногда рассуждать здраво сохранилась и по сей день, хотя и не всегда срабатывала.

Моего троечного аттестата хватило, чтобы поступить на платное отделение экономического факультета «Техноложки». Но и там было грустно: мама постоянно ругалась, попрекала какими-то презренными деньгами, которые они с отчимом платили за обучение, а я даже не ходил на лекции. Но не надо думать обо мне как о совершенно безответственном человеке: я с удовольствием пошёл бы учиться, но как проснуться, ответь, мама, когда ты до полшестого утра проходил сложную миссию в GTA?
Отмучив кое-как первый курс, я понял, что не хочу идти на второй. Поэтому 31 августа 2003 года передо мной во весь рост встал экзистенциальный вопрос: что дальше? Учёба подразумевала регулярные конфликты с мамой и обязательную пересдачу матанализа, за который висел долг и в котором я не понимал ничего, начиная с самой первой лекции. Перспектива уйти в армию не сочеталась с вышеупомянутым «вкусом свободы». Казалось, других вариантов не было. Рано или поздно придётся сделать выбор между Гигантской Клизмой и Сэндвичем с Дерьмом.

«Царский путь» нашёлся неожиданно. За некоторое время до окончания школы на одно из родительских собраний пришли парни из серьёзной организации и сказали родителям примерно следующее: «Если ваш оболтус никуда не поступит, можно пойти к нам. У нас лучше, чем в армии». Матушка тогда на всякий случай записала контакты, а я, когда пришло время, вовремя вспомнил об «окне возможностей» и решил «реализовать кейс», как говорили у нас на отделении маркетинга и рекламы. Так 1 сентября я, забив на матанализ (гори он в аду), пошёл учиться в школу, обучение в которой длилось 22 года и которую я, как мне кажется, окончил с отличием.

Никогда не забуду шедевральные ворота Управления. Открывались они вручную. Парни, которые открывали эти ворота, проделывали до них путь из тёплой кондейки, где в свободное от открывания время употребляли тонизирующие напитки. Должность эта называлась «Часовой КПП», хотя никакого КПП (как в кино: вертушка, рамка металлодетектора) не было. Были ворота, а за ними сразу начинался «плац» — полная луж неухоженная площадка без намёка на асфальт. Мы называли этих «часовых» не иначе как «тыловые крысы». Парни обижались, но «на воротах» могли сидеть годами. Вообще, во ФСИНе много таких мест, где после двенадцати лет службы ковыряния в носу можно уйти на оплачиваемую государством пенсию. Но я не вникал тогда в эти нюансы, мне хотелось познакомиться с неизведанным для меня миром, покататься на поездах, увидеть Россию, окунуться, так сказать, с головой в... известно что.
На воротах, кажется, даже не спросили паспорт. Просто ткнули, куда идти, и я пошёл через «плац» в здание Управления. В одном из автомобильных ангаров, выходящих на плац, кипела работа: люди выносили оттуда на улицу массивную рухлядь, которая, видимо, копилась в ангаре годами. Внутри Управления парень посерьёзнее (как я потом узнал, оперативный дежурный) позвонил по телефону, сказал: «Тебе в четвертый отдел», — и показал, куда идти.

В четвёртом отделе сидел ещё более серьёзный мужчина с бородой, что в те времена было большой редкостью для сотрудника правоохранительных органов. Он представился:
— Майор Потапов, заместитель начальника отдела. Хочешь у нас служить?
Я кивнул.
— Чем занимаемся, знаешь?
— В некотором роде.
— Хорошо. Мы перевозим зэков. Для этого нужно иметь голову на плечах, а то жулики тебя приболтают, ты им камеры и откроешь. Есть у тебя голова?
— Есть.
— Хорошо. Тогда сегодня твой первый рабочий день. Иди обратно на улицу, там ребята работают, ты всё поймёшь.

Я вспомнил ангар, который освобождали от хлама, и пошёл обратно. Кампанией руководил крупный дядька, весёлый и подшофе. Увидев меня, он громко сказал: «А, братуха, заходи, помогай!» — как будто давно меня ждал. Кто был этот мужик, я до сих пор не знаю. Он был в гражданской одежде, а если бы и был в форме, я всё равно тогда не разбирался в знаках различия. Примерно час мы таскали рухлядь, а мужик непрестанно давал ценные указания: «Так, братва, берём эту [...] и давайте отнесём туда». Стоит ли пояснять, что сам он ни за что не брался и ничего никуда не относил.

Привлечение к хозяйственному труду сотрудников, как я понял впоследствии, — это специфика Управления по конвоированию, нехарактерная для уголовно-исполнительной системы. В исправительных учреждениях хозобслуживание ложится на заключённых, за это урки получают официальную заработную плату. В конвое, где спецконтингента нет, а завхоз и уборщица не предусмотрены (во всяком случае, в то время), за внешний вид учреждения боролись стажёры и разного рода косячники, не оправдавшие доверия и не допускавшиеся к службе по разным причинам, связанным, как правило, с употреблением алкоголя. Ну а на крупное мероприятие, видимо, согнали всех, кого смогли найти.

Окончив таскать тяжести, я вернулся в отдел, где Потапов уточнил, не передумал ли я, и попрощался со мной, попросив ещё раз всё обдумать и, если точно надумаю, приходить.
Я отправился домой, где сообщил маме, что институт — всё. Оставим её уговоры без описания. Скажу только, что родители выполнили максимум того, что от них зависело. Анализируя сейчас эту ситуацию, я понимаю, за что они боролись. Принимая фундаментальное решение, радикально менявшее мою жизнь и вводившее в мой круг общения десятки и сотни людей совершенно иного типа, чем тот, с которым я или мои близкие когда-либо сталкивались, я забивал последний гвоздь в крышку гроба, где давно лежал родительский авторитет. Все знакомые с раннего детства установки о необходимости высшего образования были уложены рядом.

Я был как мальчишка, убежавший из дома и нанявшийся юнгой на корабль, чтобы путешествовать по миру в поисках приключений. Только вместо корабля был столыпинский вагон. Ну и приключений тоже был вагон. Закончились приключения лишь на пенсии, а начались практически сразу...

Вторая глава уже в ТГ-канале.

Итак, я поступил на должность стажёра младшего инспектора в УпоК. Смешное название. Оно вполне соответствовало порядкам, устоявшимся в учреждении. Стажёрил я вместе с Мишей Зайцевым, пэтэушником из Колпино. Петербург Миша называл «грязный городишко», а троллейбусы — «трамваями». Позже коллеги прозвали Мишу «Полиграфом» за сходство с известным персонажем экранизации романа «Собачье сердце». Но Миша был настолько уверен в себе, что совершенно не сердился на обидное прозвище. Мы с Мишей регулярно что-то таскали, подметали, чистили, мыли, ходили в магазин по поручению руководителей. Ещё мы сидели в отделе с распечатанными служебными обязанностями и, делая вид, что зубрим их, наблюдали за процессами, происходившими вокруг нас. К слову, до эпохальной реформы МВД (а год спустя и уголовно-исполнительной системы), которую с размахом провёл тогдашний глава государства — Дмитрий Анатольевич (спасибо, отец!), обязанности учились значительно легче. Для иллюстрации приведу пример из статьи о применении огнестрельного оружия. Вот как звучал п. 1 дореформенной статьи (цитирую по памяти, потому что помню её как «Отче Наш»): «сотрудник уголовно-исполнительной системы имеет право применить огнестрельное оружие для защиты от нападения, угрожающего жизни и здоровью граждан». А вот что придумали «реформаторы» (цитирую по системе «Консультант», потому что так и не смог это выучить): «сотрудник уголовно-исполнительной системы имеет право применить огнестрельное оружие для защиты другого лица либо себя от посягательства, если это посягательство сопряжено с насилием, опасным для жизни или здоровья». Читая новый текст становилось очевидно, что коммунисты - авторы старого текста - уже всё сделали отлично и трогать это было совсем не нужно. Однако, "молодые энергичные" реформаторы должны были показать Главе результаты. А когда показывать особо нечего, реформаторы обычно занимаются переименованием того, что без них хорошо названо и переписыванием того, что без них же хорошо написано. Так родились и Закон о полиции, и Закон о службе в уголовно-исполнительной системе. Большинство пунктов в новом законе остались прежними, но стали изобиловать таким количеством «воды», что разучивание этой белиберды я счёл издевательством над собой. Когда в 2014-м нас попытались заставить выучить новые положения о службе, я сказал, что невозможно обучить старую собаку новым трюкам, и чтобы от меня отстали. И от меня отстали. Изначально планировалось, что весь срок стажёрства я буду приходить на службу пять дней в неделю. Меня это устраивало, потому что впервые в жизни я осознал радость бесплатного проезда. До 2008 года сотрудники всех правоохранительных органов не покупали билеты в общественном транспорте. И я впервые мог не бегать от контролёров в электричке и не прыгать через турникеты в метро, а, гордо раскрыв красную книжечку, с высоко поднятой головой предъявлять её вопрошающему. Однако мне быстро стало понятно, что, обладая нехитрыми знаниями в редактировании документов на персональном компьютере, можно регулярно оставаться дома, если у начальника будет ощущение, что он загрузил тебя работой. Так я оказался на удалёнке задолго до того, как это стало мэйнстримом. Пользуясь тем, что доверчивые руководители не были знакомы с программой FineReader, я брал домой большие массивы печатного текста, которые должен был «перепечатать» и предоставить в электронном виде. В основном это были выписки из ведомственных приказов для служебного пользования. Когда я, получив ветхий листок с какой-нибудь наглядной схемой, приносил через два-три дня обновлённый вариант, очищенный от многочисленных «пятен времени», мне прощали прибытие на службу к обеду. Позже я провернул этот трюк в Учебном центре, куда нас направили на первоначальную подготовку: там я вместо лекций по топографии и загадочному «введению в специальность» перепечатывал в преподавательской тексты, а в основном играл в «Солдата удачи».

Но это будет позже. А пока я прибывал на службу, садился на диван напротив телевизора, где регулярно проигрывалось что-то в смешной озвучке Гоблина, клал на колени служебные обязанности, чтобы изобразить деятельность, и наблюдал. Если караулов в этот день не было, то до обеда мы с Мишей и весь присутствующий личный состав просто пялились в Гоблина. В обед один из инспекторов варил в микроволновке пельмешки (сам в шоке, но так можно!), офицеры садились за трапезу, в ходе которой неизменно накатывали. Накатив, Саныч принимался разглагольствовать, и мы с Мишей, дабы чего не вышло, уходили «учить обязанности» в класс служебной подготовки. Это было спокойное, скучное время, которое, должно быть, очень ценили бывшие военные, руководившие отделом. Не так было в дни, когда наряжались караулы. С самого утра Управление наполнялось шумом голосов. Прибывали восемь человек железнодорожного караула и три-шесть человек автодорожного. Броуновским движением они перемещались по коридорам, кабинетам, дежуркам, классам, столовым, кладовым, фельдшерским и постоянно шумели. В этой толпе все непрестанно подшучивали друг над другом. Каждая шутка, даже несмешная, сопровождалась взрывом хохота. С первых дней в конвое я познакомился с правилом: «не подъебёшь — не проживёшь», и долго не мог принять его — до того это было нехарактерно для меня в прошлом. Теперь это вошло в привычку, и жена до сих пор иногда обижается на меня за неуместный юмор. Шутили и словом, и делом. На вагоне было в обыденность связать десятком узлов чьи-нибудь берцы, выполнить полную разборку оставленного под подушкой пистолета или изобразить спящему «бодрому» татуировку «СЛОН» на фалангах пальцев.

Во время стажёрства я впервые побывал в легендарных «Крестах». Заехав в шлюз, конвой попадал в «сборное отделение», куда приводили жуликов, которых нужно этапировать. Стажёрам форма не полагается, поэтому я был одет в гражданскую одежду. В тот день я стоял возле окошка «сборного», облокотившись на решётку, и, как нормальный СДВГшник, крутил ключи на пальце. К сожалению (для меня), это были те дремучие времена, когда светоч гуманизма и человеколюбия, ЕСПЧ, ещё не запретил изоляторам иметь собственные спецназы. Поэтому случилось то, что было неизбежно: проходивший мимо парень в балаклаве, спутав меня с зарвавшимся зэком, прописал мне в «грудную» несильный, но эффективный удар. После этого случая для меня нашли в отделе какой-то видавший виды комплект «зелёнки», и я стал походить на своего. Тогда же я поучаствовал в первом «шмоне». Обыск осуждённого — одно из самых неприятных занятий. Для какого-нибудь «бродяги» важна каждая ниточка из сотни разных ложек, моек, шлёмок, зажигалок, таблеток, чёток, свечек... Ты же обязан всё это изъять и утилизировать, потому что в перечне запрещенных предметов русским по белому эти вещи перечислены. Бродяга смотрит волком, предлагает сигареты в обмен на лояльность, взывает к жалости, но всё тщетно, и бесценные сокровища летят в картонную коробку, которую потом опустошит крестовский «инкассатор» (так называют зэка с рабочего корпуса, собирающего мусор из урн) и распределит между другими сидельцами. Этот регулярный рутинный процесс, как я осознал позже, убивает в новых сотрудниках естественное чувство сострадания, которое свойственно большинству людей. С годами у тех, кто выжил в Системе, это чувство оживает, и сотрудник кормит бродягу с зубной болью анальгином из караульной аптечки взамен того, который выбросил перед этапом. Но чтобы открыть для себя такую возможность и выполнить это простое действие, могут пройти годы. И самое опасное в этой ситуации: желание помощи может не появиться вовсе. Потому что на первом этапе мы сознательно боремся с этим желанием и искореняем его всеми доступными способами: от постоянных смехуёчков над всем и всеми до лошадиных доз алкоголя на службе и после неё. У многих этот труд занимает всего несколько месяцев, я же пытался ~выдавливать из себя имперскость~ измениться годами и, что скрывать, достиг определённых результатов. Чтобы избежать подобного рода деформаций, у коммунистов существовали политруки. В святые девяностые должность убрали: настала свобода и записанное в Конституции «идеологическое многообразие». Насущную необходимость держать «махновцев» в узде реализовывали с помощью невнятных сотрудников, именующихся «психологами», каждый из которых трепал языком кто во что горазд. При столь ответственной работе, «что такое хорошо и что такое плохо», решал каждый сам для себя в меру собственных представлений о порядочности. Но это только сейчас я занялся такой вот грустной философией. Тогда мой двухмесячный стажёрский срок был весёлым и беззаботным. После его окончания, в начале 2004 нового года (кстати, с прошедшими всех!), нас определили в Учебный центр УИС. Об этом эпизоде я расскажу в следующей главе.

Мой телеграм-канал, где я собираю все главы книги по порядку: Джанк повесил китель