Началась эта история ещё в XVIII веке, когда европейские путешественники стали проявлять интерес к древним развалинам. Помимо руин античных храмов в поле их зрения попали и остатки Персеполя — столицы династии Ахеменидов в Персии (559–331 гг. до н.э.). На сохранившихся дверных проёмах дворцов любители древностей находили короткие надписи, выполненные тремя видами клинописи. Самые любопытные копировали их в свои путевые заметки.

Параллельно рос интерес европейских учёных к священным текстам востока, в том числе и к зороастрийской религии, которая во времена династии Ахеменидов была на подъёме. В 1771 году был опубликован текст Авесты, что подстегнуло интерес и к авестийскому языку.

Авеста — это священная книга зороастризма, древнеперсидский религиозный текст, содержащий молитвы, гимны, ритуальные формулы и предписания для верующих.

Первый шаг в расшифровке древнеперсидской клинописи сделал немец Г. Ф. Гротефенд. К этому моменту уже был определён самый простой вариант из трёх видов письма, которые присутствовали в скопированных в Персеполе надписях, это был как раз древнеперсидский, и ограниченное число знаков в этой части привело интересующихся к выводу, что письмо алфавитное.

Есть довольно чёткие критерии: если письмо фонетическое, знаков может быть до трёх-четырёх десятков. Если слоговое, их может быть около ста. Если же каждый знак означает отдельное слово, то знаков будет несколько сотен, и это минимум.

Наклонные клинья были восприняты как разделители слов, и далее, по тому, как слова переносились со строки на строку, было определено, что направление письма шло слева направо. И вот, начало положено: в одном из текстов Гротефенд увидел повторяющуюся группу знаков:

Он попытался найти что-то похожее в опубликованных древнеперсидских текстах, какую-нибудь типичную формулу, где бы повторялось одно слово примерно таким же образом.

И нашёл. Довольно часто надписи, посвящённые царям, начинались таким образом: "\имярек\ царь, царь царей...". Гротефенд предположил, что здесь как раз такая же формулировка. И тогда в начале должно идти имя этого царя, затем само слово "царь", далее, вероятно, какой-то эпитет царя, а потом формула "царь царей". Таким образом, Гротефенд сделал вывод, что повторяющийся набор знаков значит "царь".

Далее, он логически вывел, что первое слово в первой строке - это имя царя.

Далее, он взял другой подобный текст и обнаружил там тот же принцип: три раза слово "царь" в первых строках.

И тут он увидел, что последовательность знаков, с которой начинается второй текст, встречается в третьей строке первого (выделено синим):

Кроме того, в первом тексте после этого имени опять шло слово "царь":

Получалось следующее: "Некто, царь какой-то, царь царей, ..., другой некто царь". Опять же, по аналогии с известными текстами, Гротефенд предположил, что здесь сказано, что такой-то царь, царь царей, является сыном другого царя (то есть "Некто, царь какой-то, царь царей, сын другого некого царя", и дальше, видимо, информация о его деятельности.

Очередным методом тыка он прикинул, что речь может идти про Ксеркса и его отца Дария. Покрутив их имена и так, и эдак, он получил такой вот предварительный набор расшифрованных знаков:

Некоторые знаки в двух именах оказались одинаковыми, и даже на нужных местах, чтобы это действительно оказались Дарий и Ксеркс (спойлер: да, это были они). Затем он взялся за слово "царь". Используя уже полученные благодаря именам соответствия, он увидел часть слова:

А благодаря Авесте он знал о наличии царского титула "khscheio". Поэтому два нерасшифрованных знака в слове "царь" он обозначил как "i" и "о". Далее, в тексте про Дария он стал также искать упоминание его отца, предположив, что принцип составления текстов одинаков. Зная, что отца Дария звали Гистасп, он нашёл что-то похожее:

Тогда он поиграл и с этим именем, и предположил, что Гистасп расшифровывается следующим образом (знаки "о", "sh", "а" уже были, теперь он добавил "g", "t", "s" и "p").

И, хотя не все его выводы позже были признаны верными, этот лингвистический подвиг положил начало глобальному процессу, который продолжился после Гротефенда медленно, но уверенно. Последователи продолжали сопоставлять источники, искать известные имена, и, таким образом, открывать новые и новые знаки.

Следующий прорыв был совершён англичанином Генри Роулинсоном спустя тридцать лет после Гротефенда (в 1835 году). Он стал копировать огромные надписи Дария, высеченные на теперь уже знаменитой горе Бехистун. Эти надписи увековечивали победы Дария в установлении его власти над Персидской империей, и также были выполнены на трёх языках, как и ранее известные короткие надписи из Персеполя.

Теперь мы знаем, что три представленных языка были древнеперсидским (это то, что дешифровывал Гротефенд), а также эламским и вавилонским.

За десять лет Роулинсон скопировал все 414 строк Бехистунской надписи (причём он должен был работать как скалолаз, потому что скала была высокой и отвесной). Благодаря этому он стал обладателем бесценной информации: здесь были названия всех народов империи Дария, а поскольку названия народов нередко одинаковы или похожи в разных языках, то это позволило идентифицировать огромное количество новых знаков.

Когда древнеперсидские тексты были, наконец, побеждены, пришёл черёд эламских и вавилонских. Их Роулинсон скопировал в 1844 и 1847 годах, но здесь дела обстояли значительно сложнее. В эламских текстах встречалось 123 знака, что означало, что письмо это силлабическое (слоговое), а не алфавитное. И хотя, благодаря тому, что тексты на всех языках были параллельны, можно было примерно предполагать звуковые формы знаков, это всё равно было очень трудно: языки эти не родственные, и произношение одних и тех же имён и названий было разным. Например, того же Гистаспа на древнеперсидском звали vi-i-ša-ta-a-sa-pa-ha-ya-a (да, Гротефенд был не совсем прав насчёт некоторых знаков в его имени), на эламском mi-iš-da-áš-ba, а на вавилонском uš-ta-as-pa.

Эламская часть была поручена Эдвину Норрису, который справился с ней к 1855 году. А Роулинсон вместе с коллегой Хинксом занялись вавилонскими текстами. Они оказались ещё сложнее первых двух, потому что были написаны частично фонетическими знаками, а частично логограммами (то есть часть знаков означала звуки, а часть - целые слова). Например, в тексте, посвящённом Дарию, имя Дария написано звуковым письмом, а титул "царь" (šarrú) обозначен шумерским знаком LUGAL.

Дешифровщикам пришлось изрядно поломать голову, прежде чем они вообще могли предположить, что в одном и том же тексте может встречаться два типа знаков (в вавилонском языке I тыс. до н.э. использовалось более 600 знаков). В помощь им, к счастью, существовали известные учёным иврит, арамейский и другие языки семитской группы, куда относился и вавилонский.

И таким вот образом, шаг за шагом, методом тыка, подбором, сопоставлением, проверками, откатываниями назад, сравнениями с другими языками и текстами, клинопись была расшифрована.

Источник изображений:

• Walker. C. Reading The Past Cuneiform \есть в свободном доступе ВОТ ТУТ\

Мураками Харуки (не путать с Мураками Рю) — почти идеальный автор для момента, когда базовый вокабуляр уже при себе, но читать что-то «настоящее» всё ещё страшно. Я и сам с него начинал. Не только когда взялся учить язык, но и в принципе, когда взялся за японскую литературу. Точно какая — не помню, но одна из его книг была на полке у моей сестры. Я её тогда, лет в 14, прочитал взахлеб за несколько вечеров, закрыл — ничего не понятно, но очень интересно. Такой вот экспириенс, который я повторил позже не один раз. Ну ладно, пост немного не об этом.

У Мураками довольно прозрачный стиль: короткие предложения, понятные диалоги, много бытовых сцен. Он, кстати, пишет так намеренно. Вот отрывок из его книги «Писатель как профессия» (職業としての小説家): «Я заменял сложные слова и конструкции простыми, перефразировал идеи так, чтобы они становились предельно ясными, и очищал описания от языковых украшений и мишуры» (内容をできるだけシンプルな言葉で言い換え、意図をわかりやすくパラフレーズし、描写から余分な贅肉を削ぎ落とし…).

Главное в Мураками для изучающих японский — повторяемость. Одни и те же слова, конструкции и сцены возвращаются снова и снова: человек просыпается, готовит еду, пьёт кофе, слушает музыку, идёт по улице, разговаривает с кем-то странным. Для обычного читателя это может быть «ну да, опять колодец, джаз и одинокий мужчина», а для изучающего язык — почти встроенная система интервального повторения.

Я бы не советовал начинать с самых толстых романов, если вы только переходите к чтению. Лучше взять рассказы, например «ドライブ・マイ・カー» («Сядь за руль моей машины», по его мотивам, кстати, есть одноимённый классный фильм), или что-то относительно короткое, например «国境の南、太陽の西».

Надеюсь, благодаря этому посту кто-то не только улучшит японский, но и познакомится с одним из самых узнаваемых японских писателей.