КЕПЧУК⁠⁠

Вначале было Слово. А потом Вадим написал «КЕПЧУК», и реальность дала трещину.

Все началось в женском туалете на четвертом этаже филфака. Лена, моя одногруппница, подкрашивала губы у мутного зеркала, когда я вышла из кабинки. Вид у меня был, наверное, помятый, но адреналин от только что пережитого глупого унижения еще горел в жилах.

— Слышала, ты с Вадимом с истфака? — спросила Лена, не отрываясь от отражения. — Высокий такой?

— Ой, да, — я нервно хихикнула, включая кран. — Красавчик, конечно. Плечи… улыбка. Но мне его Света с романо-германского передала с дикой фразой: «Бери, но учти — он жуткий извращенец, любит грязные игры».

Лена развернулась, забыв про помаду.

— Да ладно? И как? Было уже?

Я понизила голос до шепота, хотя вокруг никого не было.

— Вчера. Я думала, готова ко всему. Наручники, шлепки… Мы в постели, страсть. И тут он толкает меня на спину, прижимает руки и говорит таким низким голосом: «Сейчас я напишу на твоем теле самое мерзкое, самое грязное слово, чтобы ты сгорела от стыда».

— Ого! — глаза Лены округлились. — И что? «Шлюха»? Или хуже?

Я закрыла лицо руками, плечи затряслись от смеха. Истерического, нервного.

— Ленка, если бы. Я смотрю вниз, а там красным перманентным маркером, на весь живот: КЕПЧУК. Через «п» и «у».

Мы расхохотались, и смех эхом отразился от кафеля.

— Господи, идиот! — вытирала слезы Лена. — И что ты?

— Выгнала, конечно. Маркер еле оттерла, кожа до сих пор красная. А он говорит: «Теперь ты помечена. Теперь ты видишь суть». Больной, блин.

Я вернулась в общагу в приподнятом настроении. История про «Кепчук» уже разлеталась по чатам. Вадим был уничтожен, превращен в анекдот.

Я села за курсовую по Мандельштаму. Открыла файл.

«В творчестве поэта прослеживаеться…»

Ворд подчеркнул красным. Опечатка. Стерла мягкий знак. Набрала снова:

«Прослеживаеться».

Снова красное. Пальцы сами поставили лишний знак. Я потрясла кистями — устала.

Решила заглянуть в учебник. Академическое издание, МГУ.

«Осип Мандельштам, безусловно, являеться одним из ключевых фигур…»

Холодок пробежал по спине. «Являеться»? Я протерла глаза. Следующая строка:

«Его стихи пронизаны болью и тоской по ушедшей эпохи».

По эпохе. Почему «и»?

Я захлопнула книгу, сердце колотилось. Схватила телефон, написала Лене:

«Лен, у меня глюки. В учебнике ошибки».

Ответ пришел мгновенно:

«Не парься. Ты просто устала, ложися спать».

Телефон выпал у меня из рук. Лена. Золотая медалистка. Она никогда не написала бы «ложися».

На следующее утро мир изменился.

Вывеска продуктового: «Продукты. Дешего».

Объявление на столбе: «Лучшие цены на польта».

Реклама на радио: «Пропала собака. Кто найдет — позвОнит».

Я зашла в кофейню. Бариста, парень с татуировкой Есенина, улыбнулся:

— Тебе как обычно? Одно экспрессо и пироженное?

Меня замутило.

— Эспрессо. И пирожное.

— Ну да, я так и сказал. Экспрессо и пироженное. С тебя двести.

Я выбежала. Речь вокруг сливалась в чудовищный гул.

«…он не поняла…»

«…пошли в кина…»

«…ихние дети…»

«…вообщем, одела пальто…»

В кармане завибрировал телефон. Вадим.

— Что ты наделал? — закричала я.

Его голос был спокойным, довольным.

— Тебе нравится, Ирочка? Я же обещал. Кепчук — это не ошибка. Это вирус. Я открыл шлюзы.

— Верни как было!

— Зачем? Так проще. Расслабься. Прими. Жду тебя. Будем кушать суши и смотреть телек.

Я заперлась в комнате, заклеила окна страницами книг. Буквы на них ползли. «Война и мир» обрастала твердыми знаками. Пушкин писал «жы-шы».

В отчаянии я полезла в интернет. Алгоритм подсунул статью из лингвистического журнала.

«Ихний» как необходимая гипермаркированность притяжательного: к вопросу о демократизации парадигмы.

Я открыла pdf. Сухой академический язык вился змеями.

«Отсутствие дифференциации по роду в форме “их” создает когнитивный диссонанс. Внедрение морфемы “-ний” выполняет компенсаторную функцию, снимая семантическую неопределенность и обогащая палитру экспрессивного высказывания…»

Меня вырвало на клавиатуру. Это был приговор, подписанный наукой.

Я попыталась написать предсмертную записку.

«Мама, я больше не могу. Этот мир чуждий мне».

Чуждый. Кричало что-то внутри. Я зачеркнула.

«Этот мир чуждий».

В дверь постучали.

— Ира, к тебе пришли, — голос комендантши. — Парень, говорит, вы договОрились.

Я сползла по стене. «ДоговОрились». Ударение ударило, как хлыст.

Я задрала футболку. Надпись, которую оттирала до крови, проступила снова. Ярко-красная, воспаленная.

КЕПЧУК.

И еще буквы, расползающиеся по ребрам:

КЕПЧУК МАЯНЕЗ КАЛИДОР ТУБАРЕТКА.

Что-то внутри лопнуло. Натяжение струны сознания. Пришла теплая, липкая пустота.

Зачем сопротивляться. Вадим прав. Так проще.

Я встала, вытерла слезы. Подошла к двери.

— Иду! — крикнула я.

Мой голос изменился. Стал грубее.

— Щас, — сказала я себе в зеркало. — Токо туфлю одену.

Я открыла дверь. Вадим стоял с букетом вялых роз.

— Ну что, зай? Пошлите?

Я улыбнулась пустой, счастливой улыбкой.

— Пошлите. Я так скучяла.

Он повел меня не в кафе, а в полузаброшенную типографию на окраине. Запах краски и пыли. Стопки свежих газет.

— Новый тираж, — с гордостью сказал он. — С завтрашнего дня.

Я взяла верхнюю газету. «Ведомости». Передовица. Текст был кириллицей, но он колол глаза, был невозможным.

«Превед, красавчег! Аффтар сегоднешнево послания крепчао на весь мир. Пабеда над симпотными буквами “ё” и “ъ” очевидна для всех, хто не абасрался. Скоро все будут пешить как надо. Админ, утверди сиё».

Рядом лежала брошюра Минобрнауки: «Олбанский йезыг как базис для новой орфографической идиомы».

Я подняла на Вадима глаза. В них не было ужаса. Только ледяное недоумение.

— Зачем?.. Это же был просто… прикол…

— Прикол? — он засмеялся. — Нет, Ирочка. Это была проба пера. Разминка. Я дал им свободу от правил. А теперь даю новую легенду. Яркую, как мем. Олбанский — это не ошибка. Это выбор. Так проще продать распад. Его будут жаждать. Кричать «аффтар жжот» и не знать, кто такой Автор.

Он подошел вплотную.

— Кепчук был семечком. То, что ты видишь, — лес. Скоро все книги перепишут. Так, как удобно. Так, как смешно.

Я смотрела на газету. Буквы плясали: «крепчао», «абасрался», «зажороф».

Последняя перемычка в моем мозгу щелкнула и распалась. Та, что отделяла игру от реальности.

Я больше не филолог. Не Ира. Я — пустое место для печати.

— Админ… утверди… — монотонно повторила я.

— Вот и умничка, — он потрепал меня по волосам. — Пойдем. Нужно запостить нашу фоточку. Подпишем: «Ыхууу! Мы всЁ!».

Я кивнула. Последняя мысль скользнула уже в новой норме:

«И шоф. А ничо так. Даже… смищно».

Я взяла его под руку. Мы вышли в новый, яркий и бессмысленный мир, где аффтар всегда пешит правильно. Где на моей коже, под одеждой, уже не горел, а тихо светился, как логотип, жирный и нестираемый КЕПЧУК.

И мне было всё равно.