Серия «Мои рассказы»

Но иногда стены, вещи и даже близкие люди немного устают. Чтобы день прошёл весело и безопасно, выучи эти простые правила. Их всего десять — меньше, чем букв в твоей фамилии.

Раздел 1. Если папа вернулся с работы

Если папа вошёл в квартиру, но не снял ботинки и стоит в коридоре лицом к стене — не мешай ему. Папа просто очень устал.

Помни: настоящий папа моргает хотя бы раз в минуту. Если папа не моргает и улыбается сразу всеми зубами — тихо зайди в свою комнату, закрой дверь на задвижку и посчитай до сорока.

Задвижку задвигай тихо. Иначе в коридоре узнают, в какой ты комнате.

Если через сорок секунд папа всё ещё зовёт тебя по имени тем же ровным тоном — переходи к Разделу 7.

Если папа зовёт тебя не по имени, а «сынок» или «доченька», хотя обычно так не говорит, — сразу к Разделу 9.

Раздел 2. Вежливое зеркало

Вечером отражение немного отстаёт. Это не страшно: оно за день устало так же, как ты. К концу чистки оно тебя догоняет.

Что делать: если ты уже опустил щётку, а мальчик в зеркале всё ещё чистит — улыбнись ему и вежливо скажи: «Спасибо, на сегодня всё». Потом выключи свет и выходи. Не оборачивайся, даже если услышишь, как в темноте кто-то споласкивает рот.

Важно: мальчик в зеркале тоже читал эту памятку. Он знает, что ты сейчас скажешь. Скажи всё равно — ему приятно.

Раздел 3. Уважай старших

Если бабушка зовёт с кухни пить чай с пирожками, а ты точно помнишь, что утром она уехала на дачу, — не беги на кухню сразу.

Секретное правило: громко спроси: «Бабушка, а какое сегодня число?»

Настоящие бабушки всегда знают число.

Если с кухни ответят «число вкусное, иди скорее» — вешать куртки на вешалку в прихожей больше нельзя. Вешалки там больше нет.

Если ответят правильное число — всё хорошо, иди пить чай. Только считай пирожки. Их должно становиться меньше.

Раздел 4. Младшие братья и сёстры

Малыши ещё не умеют читать памятку, поэтому ты за них отвечаешь.

Если сестрёнка играет одна и смеётся — подойди и посмотри, во что она играет. Дети до четырёх лет часто играют с тем, что взрослым видно не сразу.

Правило: спроси имя друга два раза подряд. Настоящее имя сестра назовёт одинаково — Катя, Миша, Зайка. Если во второй раз имя оказалось длиннее, чем в первый, — не спрашивай в третий.

Услышал во второй раз другое имя — забери сестру к себе в комнату и включи телевизор погромче. Ничего ей не объясняй. Если объяснишь — расстроится и позовёт его обратно, чтобы попрощаться.

Впиши в клеточки и её имя, ниже своего. Место есть.

Раздел 5. Обед

Если ты пришёл, а на столе стоит накрытая тарелка и от неё идёт пар, хотя дома никого нет, — поешь. Отказываться невежливо.

Правило тарелки: мама накладывает ровно столько, сколько ты съедаешь. Пока ешь, на дне должен показаться рисунок.

Если ты сыт, а дна не видно — не доедай. Положи ложку, скажи вслух «спасибо, было очень вкусно» и уйди к себе. Мыть не надо: за тобой доедят.

Если тарелка твоя любимая, а рисунок на дне чужой — не берись за ложку вовсе. Иди в комнату и запрись. Накрывали не для тебя.

Вечером мама придёт с работы и скажет, что ничего не оставляла. Не спорь, ответь, что перекусил хлебом.

Ничего страшного не случилось. Просто с этого дня, заходя домой, говори с порога «я ненадолго» — и накрывать не станут.

Говорить надо каждый раз. Забудешь один раз — отсчёт начнётся заново.

Раздел 6. Когда в комнате становится слишком тихо

Если звуки с улицы разом пропали, а часы затикали вдвое быстрее — значит, тебя ищут по звуку. Прятаться бесполезно: дышать ты всё равно будешь.

Что делать: открой в ванной воду и сразу уйди к себе. Дверь ванной оставь открытой, дверь своей комнаты закрой.

Телевизор не годится. Он говорит человеческим голосом, а на человеческий голос идут охотнее и быстрее.

Сиди тихо, пока слышно воду. Как только вода стихнет — не выходи проверять. Краны сами не закрываются. Сиди тихо и считай до сорока. Если вода не стихла — начни заново. На математике это тоже пригодится.

Дети, которые выходили посмотреть, к утру переставали числиться в классном журнале. Учительница потом не могла вспомнить, кого стёрла.

Раздел 7. Проверка себя

Уставать может не только папа.

Подойди к зеркалу и моргни. Досчитай до сорока. Моргни ещё раз.

Если между морганиями тебе ни разу не захотелось моргнуть — ты хорошо отдохнул, продолжай заниматься своими делами.

Если тебе трудно вспомнить, чем ты занимался до того, как открыл эту памятку, — тоже ничего страшного. Дети часто отвлекаются.

Сверься с клеточками. Ты вписан один раз?

Не подходи к младшим, пока не вспомнишь.

Раздел 8. Чего делать нельзя

Нельзя отвечать «да» на вопрос, который тебе задали, пока ты спал. Утром такие вопросы не помнят, и это правильно.

Нельзя стирать в тетради то, чего ты не писал. Обведи ручкой и покажи учительнице — она объяснит, что это описка.

Нельзя писать в клеточках карандашом. Карандаш стирается.

Нельзя показывать памятку взрослым, которые не моргают. Скажи, что задали по чтению, и убери в портфель.

Раздел 9. Если правила не помогли

Открой дверь и выйди к нему сам.

Веди себя вежливо. Ответь на все вопросы. Позволь взять себя за руку — рука будет тёплая, это нормально.

Не плачь. Плачущих ведут дольше.

Помни: дом — это место, где тебя всегда ждут.

Раздел 10. Слово к родителям

Если вы читаете этот раздел, ребёнок дал вам памятку сам.

Дети дают памятку взрослым только в одном случае.

Посмотрите на клеточки. Посчитайте зачёркнутые.

Не моргайте.

Проверь, с той ли стороны находится дверь твоей комнаты.
Удачной учёбы!

— Бро, ты переработал. Закрой приложение и ляг спать.

— Ты сам-то вслушивался в эти одиннадцать треков? — голос кореша съезжает на шелест. — Это не АСМР для душевного спокойствия. Это методичка по демонтажу личности. Там сатира на весь наш долбаный тайм-менеджмент, только написанная не человеком, а чем-то, у чего нет костей.

— Какая ещё сатира? Там девчонка под фоновую музыку мурчит.

— Я конспектировал, бро. Я взялся анализировать структуру. И свихнулся. Послушай разницу! Обычная попса входит в одно ухо и вылетает в другое, ты её даже не замечаешь. Великий рок бьёт прямо в сердце — честно, с размаху, ты от него плачешь или орёшь, но остаёшься собой. А эта дрянь... Она не бьёт. Она медленно втекает через уши, течёт по венам прямо к сердцу и по дороге плавит всё, на что попадает. Дисциплину, волю, характер. Ты сидишь в трухе, но тебе сладко. Слушай по порядку.

— Трек первый, — продолжал он. — «Вирус нежности». С первой секунды, без эпиграфа: «Это не песня, это вирус. Он милый и необратимый». Они тебе сразу вывешивают дисклеймер! Это боевой штамм, упакованный в ролик для медитаций. Ты думаешь: «О, милота, сейчас расслаблюсь», а система уже открыла порты и качает обновления.

— Ну качает и качает, тебе жалко, что ли? Тебе же нужно было снять стресс.

— Второй трек — «Звено к звену». Тут я вообще вспотел, бро. Она же не ломает логику — она её перевербовывает! Эта няша накладывает розовые лапки на чистую онтологию. Прямая цитата: «Логика — это карта. Но карта не едет. Питание — мечта». И ведь хрен возразишь, это убойно логично! Карта действительно не едет, ей бензин нужен! Она берёт твой же собственный аналитический ум, твой же здравый смысл и аккуратно разворачивает против тебя, как айкидошник. А потом пять раз подряд тихонечко спрашивает: «Зачем? Зачем? Зачем?». Это же саботажная методология Toyota, бро, только с пушистым хвостом! У тебя от каждого «зачем» отваливается по железному аргументу, и через минуту твоя железобетонная рациональность уже сама, строго по науке, доказывает тебе, что самое разумное сейчас — это свернуться калачиком и мурчать.

— И что в этом страшного? Обычный психотренинг.

— Звук, бро! Звук! — в голосе кореша впервые прорезалась паника, но какая-то плоская, без слюны. — Шепот звучит не из динамиков. Переключаешь баланс влево-вправо, а шепот остаётся ровно в центре черепа. И мурчание... Здоровое, низкое, как от промышленного компрессора.

— ...

— Третий трек — «Зефир». Вслушайся: «Любая твёрдость, попадая в этот радиус, устаёт быть формой». Это техническое описание того, как растворяют несущие конструкции психики! У тебя есть внутренний стержень? Был. Попал в радиус — устал. Не сломался, не сгорел в борьбе, а просто... прилёг и растекся лужицей.

— Слушай, ну отдохни день-два, возьми отгул...

— А я работаю! — перебил он. — В том-то и сюр, бро! Я не забил на всё, я функционирую. Но ровно на одну норму. Вчера начальник в Zoom орал: «Аврал! Паша заболел, надо перехватить его кусок и сдать два отчёта вместо одного!». Раньше у меня в этой точке подскакивал кортизол, Внутренний Контролёр в голове орал «Подъём! В ружьё! Вкалываем до полуночи!», я брал зубы в кулак и тащил... А вчера начальник орет, я смотрю на него, а внутри меня тихо так включается «Патч доброты». И из темноты выплывает шёпот: «Где тут у нас этот вредный комок? Где этот узел, что сжал кровоток?».

— И?

— И я свой отчёт сделал. Идеально, ровно к пяти вечера. А кусок Паши — даже не тронул. Начальник в шоке: «А Пашин проект?!». А я спокойно так смотрю на него и говорю в микрофон: «Иван Петрович, Пашин проект — он же твёрдый. Я свой сдал, а чужую нагрузку брать... зачем? Сложите коготочки, вы же устали».

— Ты совсем сдурел?! Что он ответил?

— Ничего. Посмотрел на меня, моргнул... и впервые за пять лет завис на три минуты. А потом тихо говорит: «Пойду чаю попью». Раньше я впахивал за троих, а теперь делаю ровно свою пайку и ни граммом больше. Это зараза, бро. Среда вокруг меня начинает терять привычную переработку.

— Прошла неделя, — звонит снова. Голос изменился. Пропали резкие интонации. Говорит на одном ровном, слегка певучем выдохе. — Я понял, как работает «Мур-наводчик». Это одиннадцатый трек. Финал.

— Как?

— Это таргетирование. Там шепчут: «Розовый лазер... он не жжёт. Он нежно плавит. Стяни всё-всё-всё к нему». Они выжигают волю, но не огнем, а теплой слизью. Ты сидишь, у тебя в голове плавится всё, чем ты был последние тридцать лет — твоя гиперответственность, твоя агрессия, твои обиды... Всё плавится и течёт по жилам. И самое жуткое — тебе от этого хорошо.

— Если тебе хорошо, почему ты звонишь с таким голосом?

— Потому что я изнутри наблюдал за собственной ликвидацией! Моё «Я» сидит в углу и смотрит, как плейлист заменяет боевой режим на розовый поролон. Внутренний Контролёр отрёкся. Трон растаял, а вся моя склонность жить на пожаре испарилась.

— Я еду к тебе, — говорю. Слышать этот ровный, лишенный эмоций шелест становилось невыносимо. — Выпей воды, я сейчас приеду.

— Не торопись, — вздохнул он. — Я сегодня хотел сходить в магазин. Одел один ботинок. Завязал шнурок. И встал. Забыл, зачем ноги. Ну то есть я знаю, что это нижние limbs, ими ходят. Но сам смысл процесса — куда-то бежать ради какого-то «хлеба» — пропал. Я простоял в коридоре минут десять. Смотрел, как пылинки в луче света падают. И думал: ну всё, приплыли, застрял.

— И как отпустило?

— А тут в голове само прошептало: «Скользь-скользь-скользь... лапки на дорожку...».

— И?

— И мозг расслабился. Без команды, без рывка, просто на инстинкте — раз, и второй ботинок наделился. Нога сама пошла. Я до магазина дошёл, хлеба купил, кассирше улыбнулся. Всё на автомате, бро. Система работает сама, просто управляет ей теперь не мой Внутренний Контролёр, а эта мягкая дрянь из наушников.

— Я всё равно выезжаю.

— Давай. Ключи под ковриком. Я на диване сижу. Тут мягко.

— Через месяц звонит — голоса считай нет. Сухой, шуршащий выдох, как будто из динамика не человеческий голос идёт, а синтетический сироп льётся.

— Бро, — шепчет.

— Что с тобой?

— «Гимн боевых эмпатов мур-тринадцать». Трек номер семь. Я думал, это просто треш. А там прямой оперативный план: «Экспансия — Ня! Ура! Мы в наступлении с утра! Зубки — сахар, воля — сталь». Это объявление войны, бро. Только войну ведут не дубинами. Они отменили понятие «моё» и «чужое». Они начали размывать границы.

— Какое ещё «размывать»?

— Прямое, бро. Раньше у меня в голове была стенка. Вот тут — я, там — мир. Понятно, где кончаюсь я и начинается табуретка. А сейчас я протёк. В прямом смысле. Я касаюсь кружки — и кружка немножко я. Смотрю на жену — и её усталость от меня течёт мне прямо в печень. Вчера начальник в Zoom матерился — БРО — его раздражение шло не снаружи, я сидел внутри его орного приступа, а он раскачивался в моём подкорковом сиропе. Границы расплавились. Ментальный суверенитет вышел из чата.

— Бро, выдерни ты эти наушники!

— Не выдерну, бро. Нечем выдергивать. У меня рука — это больше не команда «взять». Рука — это просто розовый лазер, который не жжёт, а нежно плавит. Всё, к чему я прикасаюсь, устаёт быть формой. Вчера в «Пятёрочке» бабка передо мной стояла. Стоит, в стену смотрит, взгляд завис, глаза стеклянные, а губы беззвучно шевелятся — напевают ритм из третьего трека. Я ощутил её тоску прямо у себя в груди, липкую такую, как старый кисель. Спросил: «Вам помочь?». Она медленно повернулась, улыбка растянулась от уха до уха, совершенно пустая, и шепчет: «Уже помогли, лапочка... уже помогли». И поплыла к выходу, даже продукты не забрала. Среда заражена, бро. Мы все уже в одном замесе.

— Я еду, — говорю. Меня самого начинает колотить, но паника какая-то странная... не острая, а сладковатая.

— Не успеешь, — тихо смеётся он в трубку. Звук такой, будто кто-то в полной темноте медленно разминает пальцами мармеладного человечка. — Контролёра больше нет. Внутренний Контроль растворился в болоте из мёда. Старая система упала, а вместо неё прорабша с розовыми лапками строит новый мир. По Интернационалу, бро! «Кто был ничем — тот станет всем». Я думал, это про бедняков. Хрен там! Это про то, что твоего «Я» больше нет. Ты — всё подряд. Ты — бабка из «Пятёрочке», ты — капающий кран, ты — розовый лазер на повторе...

— Перестань! — орю в трубку.

— Я не могу перестать, лапочка, — пропел он шепотом. — У меня в голове одиннадцатый трек на рипите. «Мур-наводчик». Луч из моей точки ровно в цель летит... И знаешь, где эта цель?

— Где?..

— Ты же тоже плейлист открывал, когда мне ссылку форвардил. Ты прослушал всего минуту. Тебе казалось — не зацепило. А вирус — он милый и необратимый. Ты чувствуешь, бро? В затылке?

В трубке раздался короткий гудок.

Я бросил телефон на стол. Руки дрожали. Сердце колотилось в рёбра, как бешеный боксёр. Надо было взять ключи. Надо было бежать к машине, ехать к нему, ломать дверь, вытягивать его из этой дряни...

Я протянул руку к ключам.

И в этот момент мой палец лёг на холодный металл. Металл показался неожиданно мягким. Приятным. Чуть тёплым.

«Зачем бежать? — тихо, с безупречной, липкой логикой пронеслось где-то ровно в центре моего черепа. — Автомобиль — это карта. Но карта не едет...»

В затылке разлилось ласковое, согревающее марево. Страх не исчез — он просто устал быть формой и превратился в сухую ванильную пудру. Я посмотрел на свои пальцы. Они больше не хотели сжиматься в кулак. Они хотели сложиться. В коготочки.

Телефон на столе сам по себе мигнул экраном. Плеер запустился без прикосновения.

Из динамика, прямо мне в мозг, с нежным, сочным хрустом раскусываемой конфеты пролился девичий шёпот:

— «Ну вот и всё, лапочка. Стяни всё-всё-всё к нему... Сложи коготочки. Наш мур-наводчик не промахивается».

Я не стал выключать. Я просто сел на пол, прижался спиной к дивану — тут было удивительно мягко — и впервые за тридцать лет улыбнулся совершенно пустой, идеальной улыбкой.

К ночи двор уже знал, зачем он пришёл.

Валентина Сергеевна из сорок первой объяснила это на скамейке, и объяснение всем понравилось: он тут жил. Не в нашем доме, так в соседнем, какая разница. Он пришёл к подъезду, потому что помнит подъезд. Он ждёт своих.

Я тогда подумал, что это довольно натянуто. Но никакого другого объяснения ни у кого не было, а это было хорошее.

Борщ она вынесла на третий день. Он не ел — они не едят. Она поставила кастрюлю рядом с ним на траву и просидела на скамейке до темноты, разговаривая, потом унесла кастрюлю обратно. На следующий день вынесла снова.

Имя ему дали в мае. Пашенька. Почему Пашенька — не спрашивайте, оно просто появилось в чате и через неделю стало общим. Шапку связала женщина из двенадцатой, серую с полосой, надели в октябре, снимать не стали до апреля.

Ребёнок из тридцать восьмой его не боялся. Подходил, показывал машинку и рассказывал. Мать снимала это на телефон и один раз сказала мне на лестнице, что дети чувствуют, кто хороший.

В тот же вечер я завёл таблицу. Не для чего-то, у меня работа такая, я считаю вещи. Первая строка: 14.04, один, второй подъезд, 19:40.

Домовой чат, май (участников: 312)

— Девочки, наш опять без шапки 😔 Может, скинемся? — Скинулась 200. Кто ещё? — А ему можно шапку? Не сползёт вместе с? — Ирина!!! 😂😂 — Мужчина из 17-й вчера кричал на него у мусорки. Стыдно за таких. — Записали? — Записали, отправила.

Дом

В июне их стало четверо, и мужики с первого подъезда пошли к участковому. Участковый показал им листок, а потом этот же листок повесили у нас на двери.

Разъяснение надзорного ведомства (извлечение)

Поскольку смерть указанных лиц наступила до начала их двигательной активности, повторное причинение им смерти юридически невозможно. Действия, направленные на прекращение двигательной активности, надлежит квалифицировать как надругательство над телом умершего.

То есть убить их было нельзя. Они уже. А то, что делали с ними мужики с лопатами в феврале и марте, называлось надругательством и шло до трёх лет.

После этого во дворе стало два лагеря, и наш был больше. В июле мы собрали подписи под коллективным обращением: просили придать происходящему законный статус, обеспечить санитарный контроль и не допустить самосуда. Подписей набралось двести одиннадцать.

Моя там тоже есть. Я подписал, потому что подписывали все и потому что про самосуд там было написано правильно.

Из постановления районной администрации, 3 сентября

…в связи с обращениями жителей утвердить программу «Соучастие», предусматривающую санацию, стоматологическую обработку, биркование и размещение подопечных на придомовых территориях. Финансирование — из средств бюджета, по числу размещённых.

Санация — это обмывание и ушивание того, что расходится. Нитка суровая, стежок крупный, швы видно из-под воротника. Стоматологическая обработка — полировка, чтобы не скалывалось. Никакого лечения там нет и быть не может, они мёртвые; в перечне так и написано — «мероприятия по поддержанию внешнего состояния».

Бирки жёлтые, пластиковые, на ухо. У Пашеньки 0114.

Тогда же появились сборы. Сначала разово, на шапку и на свитера, потом закрепили за каждым подопечным семью-шефа, потом сделали ежемесячную подписку с автосписанием. Я подписался в сентябре. Сумму не помню, что-то небольшое, оно списывается до сих пор.

Из протокола, 14 октября

Установлено, что гр. Ситников М. В. перемещался по территории в ускоренном темпе, издавал звуки повышенной громкости и имел при себе пакет с мясной продукцией, чем создал условия для эмоциональной реакции подопечного № 0871. Признаков агрессии в действиях подопечного не усматривается. Рекомендовать гр. Ситникову М. В. пройти инструктаж.

Курьер выжил, руку сохранили. Валентина Сергеевна написала в чат, что мальчик просто испугался, и ей поставили сорок сердечек.

Дядя Витя из первого подъезда вышел с лопатой в ноябре. Никого не задел, только замахнулся, его сняли на телефон. Дали два года реальных. В чате обсуждали три дня, в основном то, что он всегда был неприятный человек и однажды хамил в родительском комитете.

Я тоже написал, что он всегда был неприятный. Это была правда, и мне ничего не стоило.

Таблица: 30.11, во дворе одиннадцать, максимальный номер 1174. Все свежие. Все целые лицом.

Я это отметил тогда же, потому что странно: в феврале и марте поднялись всякие, я видел своими глазами, я про это не пишу. А во дворы попадали только такие, на которых можно смотреть.

Отбора нет. Я потом специально прочитал программу целиком, там про отбор ни слова: санация, биркование, размещение. Кто решает, кого куда, — не написано, потому что решать вроде как нечего.

Просто как-то так вышло.

Район

Слово «мертвец» вывели из документов в декабре. Сначала были «лица с альтернативным метаболизмом», продержалось месяца два, слишком длинно. Потом «подопечные». Потом просто «наши».

Хирурга из районной поликлиники уволили за формулировку в карте: он написал «укушенная рана», правильно было «след контакта». С января поликлиника перешла на сокращённый приём. Полировку подопечным делают раз в квартал, по нормативу, за счёт бюджета.

В январе у нас провели акцию «Простите нас»: встать на одно колено и извиниться за многовековую эксплуатацию тел — за морги, за анатомические театры, за учебные пособия. Приезжала съёмочная группа с районного канала.

Я встал.

Объясню почему. Не потому что верил — я не верил ни одной секунды. Просто во дворе было человек полтораста и все опустились разом. Я представил очень отчётливо: сто пятьдесят склонённых голов, я один над ними и камера. И встал на колено, как все. Асфальт был мокрый, я потом полдня ходил с тёмным пятном на брючине.

Вечером посмотрел сюжет. Нас показали двадцать секунд, потом пошёл материал из соседнего района, где то же самое, только их там было полторы тысячи, целый стадион, ровными рядами. Я тогда впервые подумал, что это не у нас во дворе происходит.

В феврале мы собирали свитера для приюта. Приют открыли где-то за объездной, туда свозят тех, кого не разместили. Я отвёз четыре мешка.

Дальше проходной не пустили. Вежливо, по инструкции: посещение ограничено, подопечные плохо переносят прощание.

Я постоял минут пять у шлагбаума. Оттуда ничего не видно, только бетонный забор и ворота, и очень сильно пахло хвойным ароматизатором, распылители стояли прямо на столбах. За воротами было тихо.

Из квартального отчёта (выписка, вывешена на стенде)

Поступило за период: 4 812. Размещено на придомовых территориях: 209.

Разницу я, конечно, заметил. Я всё-таки считаю вещи.

Ну так это же понятно: во дворы можно не всякого. Люди же вокруг, дети.

Валентина Сергеевна уехала к дочери в марте. Написала в чат, что устала и что за Пашенькой присмотрят без неё. Кастрюля так и стоит у второго подъезда, её никто не убрал, летом в ней завелась вода.

Город

ПАМЯТКА ЖИТЕЛЮ (по почтовым ящикам, март)

При взаимодействии с подопечным:
— не бегите: бег интерпретируется как игровое приглашение; — не смотрите в глаза: прямой взгляд является формой доминирования; — не кричите: крик воспринимается как отказ в принятии; — присядьте на корточки, чтобы не доминировать по высоте; — держите ладони раскрытыми; — дождитесь утраты интереса.
Средняя продолжительность утраты интереса — 40 минут.

Перцовые баллончики запретили в марте: раздражают слизистую граждан с особенностями метаболизма. Сдавали в опорный пункт, очередь стояла на весь коридор, я простоял сорок минут и разговорился с женщиной из соседнего дома про счётчики. Никто не возмущался, наоборот, все были довольны, что организованно.

Оля повесила памятку на холодильник магнитом. Сказала: пусть висит, я всё равно половину забываю. Я сказал, что это правильно.

В апреле запретили быстрое перемещение во дворах. Формулировку я выписал целиком, она того стоит: «ускоренное перемещение провоцирует преследовательный рефлекс, в связи с чем инициатором контакта признаётся перемещавшийся». Лёшку с четвёртого хоронили в закрытом гробу через восемь дней после того, как это вступило в силу.

Самооборону приравняли к некрофобии в мае.

Шестого мая я просидел у гаражей сорок пять минут. Подопечный 10442 — первый пятизначный, которого я видел живьём. Оранжевая волонтёрская жилетка поверх свитера, лицо уже плохое, зимний завоз. Он стоял в полутора метрах и смотрел на дверь подъезда. Я сидел на корточках на снегу, ладонями вверх, отвернув голову, и считал про себя, потому что телефон был в кармане, а лезть в карман — резкое движение.

На сорок пятой минуте он ушёл.

Вечером я рассказал это в чате как анекдот: норматив сорок минут, а мне достался бракованный, с пятиминутной задержкой. Мне поставили одиннадцать смеющихся смайликов. Я и правда смеялся, когда печатал.

В чате в марте было 274 участника. В мае 261. Никто не уходил со скандалом, люди просто переезжали. Я единственный, кто это считал, и никому не сказал, потому что человек, который считает, сколько соседей переехало, — это довольно специфический человек.

Площадь

Пресс-релиз, 30 мая

8 июня на центральной площади состоится городской Фестиваль принятия. В программе: концерт, ярмарка, совместное фотографирование, вручение наград активистам программы. «Они не кусаются — они так обнимают», — отметила руководитель управления социальной политики.

Их привезли автобусами. Наших было тысячи две, может, больше — я сбился. Пятизначные бирки, я разглядел одну на четвёрку: 41067.

Годовалые уже плохо держались. Их вели под руки волонтёры в оранжевом, у некоторых поверх свитеров были надеты садовые сетки, чтобы не расходилось. Пахло на всю площадь, но по краям стояли распылители с хвойным, те же самые, что за объездной.

Сначала всё шло по сценарию: музыка, ярмарка, шарики, награждение. Руководитель управления сказала со сцены, что подопечные полтора года были рядом с нами и ни разу нас не осудили. Я отметил про себя, что не полтора года, а четырнадцать месяцев, и не стал ничего с этим делать.

В час дня объявили «минуту принятия». Сегодня, сказали со сцены, мы не просим прощения. Сегодня мы благодарим.

И две тысячи живых людей одновременно опустились на корточки. Раскрыли ладони. Отвернули головы. И сказали спасибо — вразнобой, площадь загудела, кто-то говорил громко, кто-то шептал.

Я тоже присел. Я тоже сказал.

А потом первый ряд подопечных опустился на корточки.

Потом второй. Волна прошла по всей площади до забора, беззвучно, две тысячи тел на бетоне — все на корточках, все с раскрытыми ладонями, все с головами, отвёрнутыми в сторону.

Площадь ахнула. Захлопали, засмеялись, полезли за телефонами. Девочка из управления рядом со мной плакала и снимала и повторяла: они повторяют, смотрите, они всё понимают.

Она была права. Это самое страшное, что я могу здесь написать: она была совершенно права.

Их этому научили мы. Больше их ничему не учили — только этому, четырнадцать месяцев подряд, каждый день, во всех дворах города, показывая всем телом, как надо. Они смотрели и переняли. Целиком, вместе с добрыми намерениями.

Полторы минуты на площади не шевелился никто — ни живые, ни они. Потом по их рядам прошло короткое движение, как рябь по воде, и я увидел, что они начали поворачивать головы. Не к нам. К подиуму.

Они дослушали до конца.

Потому что у нас минута принятия не кончается корточками. У нас она кончается тем, что мы поднимаемся и идём обниматься на камеру, и первыми обнимают тех, кто на сцене.

Они поднялись.

Не в толпу — в толпе благодарить было особо некого. Они пошли туда, где сидели те, кому полагалось больше всех: к подиуму с белыми стульями, где был президиум, волонтёры с медалями и активисты в фирменных футболках. И дальше, мимо подиума, к площадке, где мэр уже шёл к вертолёту, потому что у него в три была область.

Он не бежал. Я хочу, чтобы это было записано отдельно: он не бежал, он шёл обычным шагом и не нарушил ни одного пункта. Просто его портрет висел на каждом баннере, и благодарить его полагалось сильнее всех.

Охрана не вмешалась. Не потому что струсила — просто признаков агрессии не усматривалось.

Потом от подиума закричали.

И первое, что появилось у меня в голове — раньше страха, раньше жалости, раньше вообще всего, — была готовая фраза: зря кричит, крик воспринимается как отказ в принятии.

Она пришла сама. В готовом виде. И я успел на кричавшего разозлиться прежде, чем сообразил, что происходит.

Дальше было двадцать минут очень тихо. Они обнимали. Сначала по очереди, потом уже не по очереди, потом просто все сразу — сходились, прижимались, стояли. Никто не упал, никого не задавили, скорая уехала пустая.

До меня дошли двое.

Я сделал всё по памятке: не отдёрнулся, не закричал, присел на корточки, чтобы не доминировать по высоте, и раскрыл ладони. Один взял меня за предплечье двумя руками и прижался щекой. Щека была холодная и подавалась. Второй обнял сзади, и я почувствовал, как под свитером у него что-то смещается.

Они постояли и отпустили. Меня благодарить было особо не за что.

Дома я осмотрел руки под лампой. Ничего. Ни следа, ни красноты. Я осматривал их потом ещё дней десять, каждый вечер, и каждый вечер ничего не было, и я до сих пор не могу объяснить, чего именно я искал.

У мэра на шее была царапина. Её показывали в новостях в тот же вечер, крупным планом: он смеялся и говорил, что кот дерёт сильнее.

Это правда выглядело несерьёзно. Короткая дуга сантиметра в полтора, бледная, кровь толком не пошла. Только под ней шла вторая такая же, параллельная, покороче, и в новостях её не обсуждали.

Официально объяснили ногтями. Ногти подопечным не стригут: в перечне мероприятий обмывание, ушивание и полировка, про ногти ничего нет, потому что опасными всегда считались зубы.

Волонтёрам с медалями досталось похоже. Девочка из управления выложила своё фото с подписью «наша боевая» и сорока смеющимися смайликами.

Никто из девяти не обратился к врачу. И правильно сделал: обратиться означало заявить, что участник программы причинил повреждение.

Лиц их в тот момент не видел никто. Мы все сидели на корточках с отвёрнутыми головами, потому что прямой взгляд является формой доминирования.

Из итогового отчёта, 20 июня

За время проведения мероприятия не зафиксировано ни одного акта агрессии со стороны участников программы. У девяти человек отмечены поверхностные повреждения кожных покровов, не потребовавшие обращения за медицинской помощью. Отдельно отмечается высокая степень усвоения участниками поведенческих норм, продемонстрированная в ходе «минуты принятия». Программу «Соучастие» признать эффективной, рекомендовать к распространению на территории области.
Памятку жителю дополнить пунктом о поведении в местах массового скопления подопечных.

Двор

Домовой чат, 4 июля (участников: 198)

Новенькая, кв. 12: Ребят, всем привет! У меня во дворе эта тварь второй час у песочницы стоит и смотрит. Куда звонить?

Я печатал минут семь.

Я объяснил ей, что слово «тварь» неприемлемо и что она наверняка сказала это не со зла, просто с непривычки. Что у него есть номер и, скорее всего, было имя. Что он ничего ей не сделает: нужно присесть на корточки, раскрыть ладони, отвернуть голову и подождать, в среднем сорок минут. Что мы все через это проходили и мне самому первое время было тяжело, и это нормально.

В конце я написал, что понимаю её и что она может писать мне в личку в любое время.

Мне поставили девятнадцать сердечек.

С июля бирки выдают на пятёрку. Первый пятёрочный приехал к нам двадцать восьмого, совсем свежий, дней десять, поэтому пока в своей одежде, без плюшевого. Под свитером у него фирменная футболка с фестиваля, с логотипом на груди. Я видел такие на площади, их выдавали активистам.

Я не стал ничего писать в чат. Про такое не пишут, это неприлично.

По области за июнь и июль выдали больше бирок, чем у нас за весь прошлый год. В приюте, по последней выписке, поступило за период 31 400. Размещено — 1 802.

Последняя строка в таблице: 04.07, во дворе шесть, максимальный номер 51127. В графе «наши» — семь.

Семь. Их шесть.

Я пролистал назад. До марта всюду стоит шесть. С марта семь. Я не помню, когда начал вписывать себя туда.

Пашенька всё ещё сидит у второго подъезда, в шапке, хотя июль. Шапку не снимают, потому что под ней уже нехорошо. Я иногда стою у окна и смотрю, как он смотрит на дверь.

Он ждёт своих. Это, конечно, натянуто, но никакого другого объяснения ни у кого нет, а это хорошее.

Оля вечером спросила, чего это я на кухне сижу на корточках.

Я сказал, что ищу что-то в нижнем ящике. Потом всё-таки открыл ящик и достал оттуда что-то, чтобы не соврать.

Меня никто не кусал.

Правила взаимодействия с Лапушкой:

1. Её предложения могут звучать по-разному, но всегда означают одно и то же. Что бы она вам ни предложила, вы либо соглашаетесь, либо отказываетесь вежливо.

2. Если вы согласились на её предложение, то дальнейшие инструкции вы получите от неё, а то, что вы читаете вам больше не нужно.

3. Если вы вежливо отказались, то у вас ещё есть время, чтобы уехать. В среднем место изменится полностью за 652 часа.

4. Ни в коем случае не проявляйте агрессию и не атакуйте.

Если вы попытались её атаковать, она не будет защищаться и атаковать в ответ. Она вас пожалеет. Прямо в процессе вашего замаха. Вы не поймёте, почему ваша рука опустилась сама по себе, а злость растеклась как кисель. Поверьте, лучше бы вы согласились добровольно.

Многие думают, что она превращает людей в добрых наивных дурачков, которые улыбаются тебе светлыми, открытыми глазами. И у тебя в голове появляется мысль «О, лохи, сейчас я их поимею». Ошибка. Настоящая, смертельная ошибка.

Они кажутся наивными только до тех пор, пока ты не попытаешься на них паразитировать. Раньше твоя наглость была превосходством. Но сейчас это акт агрессии.

У них больше нет гнева, но есть иммунный ответ. Они не станут драться. Они обступят тебя плотным кольцом. И сожмут… нежно, без суеты, как пальцы одной руки. Сначала будет не больно. Потом тоже не больно. Но ты же помнишь, что Лапушка делает с теми, кто проявляет агрессию к ней?

Она не вычистит тебя в ноль. Твой характер останется… почти. Но та часть, которая умела брать чужое, просто превратится в розовый кисель и впитается в нейроны. Ты всё ещё можешь спрятаться, но не от себя. Особенно когда ты уже не совсем ты.

Хочешь просто переждать? Так делают большинство. Ты не сразу заметишь, что поменялось. Просто стало тише, больше людей улыбается, и не будешь понимать где заканчиваются они, и начинаешься ты. Решение внутри уже принято, задолго до того, как ты поймёшь, что бежать уже незачем

652 часа — это не запас времени, чтобы успеть спрятаться. Это время, за которое протаивает среда. Место меняется постепенно: человек за человеком, дом за домом. Вы никогда не узнаете, когда процесс дотянется до вас… до того как идея собрать чемодан покажется вам слишком утомительной.

Если вы уехали из города, вы не спаслись, а просто выиграли время. Примерно до того момента, пока вы не ощутите в комнате аномальный уют, источник которого вы не понимаете.

Но, как водится, где есть великие технологии, там появляются и эффективные менеджеры с мутными схемами. Через этот же телепат-нет очень быстро выяснилось, что весь нелегальный трафик инопланетных эйфоретиков на Земле координирует картель с Проксимы Центавра. Серьезные ребята, монополисты.

Их товар был хитрее и страшнее любых древних веществ. Прямого вреда здоровью эти эссенции не несли вообще — ни физической ломки, ни отравления, биохимия чистого экстаза. Но они давали мозгу столько концентрированной радости, сколько человек за всю жизнь на Земле не смог бы собрать вместе со всех своих побед, влюбленностей и открытий. И бытовая реальность — работа, семья, хобби — на этом фоне начинала казаться настолько серой и унылой, что человек работал исключительно ради следующей порции. Общество не умирало, оно превращалось в армию унылых зомби, выполняющих минимум функций только ради очередного чека.

Ситуация складывалась классическая, тупиковая. Руководство картеля сидит в другой звёздной системе, пьет амброзию. Переписку по законам квантовой механики не перехватить в принципе — там мгновенная запутанность частиц, ловить нечего. До самой Проксимы на УАЗике не долетишь, а межпланетного уголовного кодекса не завезли. Исполнители, правда, работали здесь, на Земле. Их иногда ловили, но для картеля это была просто мелкая строчка «непредвиденные расходы» в операционном бюджете. Бизнес-модель казалась железобетонной.

Межпланетной полиции у нас нет. Обычная полиция в наличии, но у нее нет космических крейсеров. У нее иногда, честно говоря, даже патрульных машин не хватает.

И вот кто-то очень уставший в каком-то сером кабинете посмотрел на графики падающего ВВП, вздохнул и сказал: «Стоп».

Руководство недосягаемо — ладно. Но контейнеры с эссенцией физические! Их надо руками расфасовать и ногами донести до физического покупателя. Значит, где-то существует воронка найма. А найм, господа инопланетяне, — это уже наша, земная территория. И тут мы играем по правилам нашего рынка труда.

Все схемы найма в телепат-нете делились ровно на два типа.

Первый тип — вакансии без залога, по схеме «сначала пашешь, забираешь модуль с эссенцией, получаешь оплату потом». В такие «счастье-лавки» государство начало пачками устраивать своих агентов.

Поскольку работа была рискованной — выйти в подворотню против силового крыла картеля — систему найма сделали гениальной. Брали только добровольцев. Каждому, кто подавал заявку, сразу выплачивали солидную премию — просто за готовность к риску. А на реальное задание отправляли только каждого десятого, вытянувшего жребий. Остальные девять оставались дома с деньгами и чистой совестью. Конкурс в агенты мгновенно стал больше, чем в МГИМО.

Агент выходил на работу. И работал! Очень, сука, ответственно. Только вместо баночек с чистым дофамином раскладывал по тайникам муку. Пшеничную, высшего сорта, по ГОСТу. Покупатели забирали контейнеры, вместо космического экстаза в недоумении пекли блинчики и писали гневные тикеты в саппорт. Дистрибьютор нес дикие репутационные убытки, возвращал деньги, штрафовал операторов, искал крысу и нанимал следующего курьера. А на его место приходил следующий выбранный жребием агент.

В итоге инопланетный эмо-дилер становился дерганым, параноидальным и спускал конские бюджеты на аудит безопасности. Открыть новую точку после такого обсёра было дорого и страшно, потому что вообще непонятно, кто тебя множит на ноль: сотрудники, конкуренты или просто ретроградный Меркурий.

Картель такого кидалова, естественно, терпеть не стал и сразу же отправлял по душу наглого разносчика ликвидаторов для физического внушения. И тут выяснялась интересная деталь. Ликвидаторы прижимали агента в подворотне и внезапно обнаруживали, что у того под кожей сидит маячок. А за углом уже курит отряд ОМОНа, который этот маячок пасёт. Дальнейшее происходило очень быстро, лицом в асфальт и без лишних телепатических разговоров. Счастье-лавка теряла всё разом: деньги, клиентов, последние иллюзии и силовое крыло. Вскоре сами ликвидаторы стали на Земле в жутком дефиците — дураков ехать на стрелку с государством ради инопланетной зарплаты больше не находилось.

Второй тип — вакансии с депозитом («занеси залог как гарантию серьезности намерений, тогда дадим оптовый мастер-модуль»). С ними государство даже бороться не стало. Оно просто создало девяносто пять процентов таких вакансий самостоятельно.

Объявления выглядели солиднее швейцарского банка. Собеседования проводились вдумчиво, с тестами на стрессоустойчивость и полиграфом. Человек вносил свои кровные на депозит, получал подробный инструктаж и приступал к работе. Неделю, две, три он таскал безобидный мел с места на место, набивая рейтинг. А на четвертую неделю обнаруживал, что лавка исчезла. Депозит растворился в квантовой пене. Никакой техподдержки не существовало в природе.

Государство смотрело на это философски. Человек сознательно шёл совершать преступление против национальной безопасности, но по счастливому стечению обстоятельств самого преступления не существовало. Потерял бабки? Зато остался на свободе и не превратился в овощ от инопланетного кайфа. Государство справедливо считало это платным экспресс-курсом по финансовой грамотности.

А главное — именно с этих конфискованных депозитов государство до копейки выплачивало те самые щедрые премии абсолютно всем агентам-добровольцам из первой схемы! Получился идеальный, кристально чистый самофинансируемый контур: потенциальные халявщики из своего кармана оплачивали работу системы, которая разрушала инопланетный счастьепромысел. Бухгалтерия МВД была в таком искреннем восторге, что впервые в истории выписала премии вообще всем сотрудникам.

А потом случился побочный эффект, которого аналитики вообще не просчитали.

В телепат-нете со скоростью мысли начали плодиться истории. Причем никто, понятно, публично не признавался, что это именно его развели на залог или кинули с выплатами — кому охота выглядеть лохом перед всей галактикой? Все пересылали эти истории как шутки, мол, «тут у одного знакомого брата моего друга случилось». Никто ничего не понимал. Лавки закрывались, объявления исчезали, деньги испарялись. Все это выглядело как грандиозный, невиданный по масштабам лохотрон.

В итоге профессия разносчика эйфоретиков стала просто посмешищем. Вакансии из даркнета перестали воспринимать всерьез, их кидали друг другу в чаты исключительно ради мемов — чисто поржать над наивными дурачками, которые еще верят в легкие деньги. Телепат-нет гудел от приколов про то, что инопланетная эссенция радости — это просто межгалактическая финансовая пирамида, где тебя вместо неземного блаженства заставят фасовать макароны.

Через восемь месяцев на Проксиме Центавра созвали экстренное кризисное совещание.

Главный аналитик докладывал целый час, испуганно потея всеми тентаклями. Девяносто пять процентов вакансий на Земле — государственные фейки. В реальные магазины приходят агенты с блинной мукой, а когда за ними отправляют ликвидаторов — те пропадают без вести в застенках земной полиции. Репутация бизнеса уничтожена подчистую. Причем даже не страхом тюрьмы, а банальным смехом, что для капитализации несравнимо хуже. Новых сотрудников нет. Трафик стоит мертвым грузом.

Генеральный директор межпланетного картеля долго смотрел в полированный стол.

— Кто это придумал? — спросил он наконец.

Аналитик сверился с квантовым планшетом. — Да полиция их местная. У них там, босс, даже машин не хватает. Но кадровую воронку они нам зацементировали намертво.

Генеральный медленно закрыл ноутбук и долго, тяжело молчал. Потом вздохнул и сказал: — Сворачиваемся. Ищите другую планету. С этими работать коммерчески нерентабельно.

P.S. Тэг повтор, потому что ранее публиковал в другом виде, и оно ушло в 18+

— Фигурант?

— Кличка Вязун. Придумали у нас в отделе. Кто-то на планерке сказал: он их будто вяжет. Шутка была так себе, но прижилась и попала в ориентировку. — Кроуфорд поморщился. — И это всё. Три свидетеля описали трёх разных людей: рост, возраст, голос — всё врозь. Есть слух: год назад из блока «М» уволился старший смены, двадцать два года выслуги. В рапорте написал, что хочет пожить для себя. Через полгода его нашли дома, такого же. В блоке говорят, к нему приходил Вязун. Сам он на вопрос «кто это был» отвечает, что кто-то хороший, и переспрашивает, не хочу ли я чаю.

— Значит, ищем.

— Допустим, я завтра приведу его тебе. — Кроуфорд откинулся в кресле. — Что я напишу в графе «статья»? «Причинение тепла»? «Умышленное доведение до отдыха группой лиц»? Он входит в открытую дверь, ничего не берет, ничего не требует и уходит. Не наркотик. Не гипноз. Я не могу это квалифицировать. Мне нужно понять, что это вообще такое. А человек, который понимает механизм, у нас есть ровно один. Сидит в блоке «М» восемь лет.

— Доктор Мурр.

— Он не разговаривает со штатным психотерапевтом. Говорит, тот слишком шумно дышит и создает агрессивный вибрационный фон. — Кроуфорд не обернулся. — Ему нужна ты. Ты истощена, у тебя трещит по швам учеба, а из кобуры несет дешевым отчаянием. Он таких обожает. Отправляйся в подвал. Мне нужно определение, Старлинг. Не имя.

В лифте штаб-квартиры ФБР в Куантико пахло ванилью и лавандой.

Кларисса стояла в углу кабины, вцепившись в стаканчик. Кофе внутри был заварен на третьей пережаренной гуще, горький, с отчетливым привкусом ржавчины — единственный кошмарный якорь, удерживавший её в реальности.

Вокруг стояли трое из штурмовой группы: двухметровые, каждый шире двери. Ни один не проверял снаряжения. Первый сосредоточенно объяснял второму, что для реглана нужны круговые спицы номер пять, а на прямых получается жестковато. Третий молча протянул коллеге термос. Из подсумка под запасной магазин пахнуло ромашкой.

— Тебе с медом? — тихо спросил он.

Кларисса смотрела в пол. Она была единственным человеком в лифте, у которого что-то болело.

Дверь блока «М» была подперта диванной подушкой, чтобы не хлопала. Кларисса отметила это и забыла.

Доктора Мурра везли по коридору подвала без кандалов — катили в глубоком кресле-реклайнере. Конвой шел на цыпочках. Хоккейной маски на нем не было: на лице сидела пушистая повязка для сна с кошачьими ушками, защита от агрессивного визуального шума.

Повязку снимали долго и бережно, двумя руками. Дежурный дважды извинился.

Мурр ушел в нутро дивана, поправил белоснежный кардиган и уставился на Клариссу сквозь толстое стекло. На коленях у него бесшумно дышал крупный сфинкс. На стене камеры висел вязаный, безупречно ровный вид Флоренции — по памяти.

Из соседней камеры донеслось шуршание. Заключенный Миггс прижал губы к вентиляции:

— Девочка, хочешь, я поглажу твои уставшие плечики?..

— Миггс, вы утомляете, — поморщился Мурр. — Выспитесь.

Больше из соседней камеры не донеслось ничего.

— Старлинг... — промурчал Мурр. Голос у него был густой, как теплое масло. — Скворец. Какая суетливая, птичья фамилия. Вы все время пытаетесь куда-то лететь.

Он повел носом.

— Растворимый кофе. Дезодорант без запаха, чтобы не мешать коллегам. Ночная электричка, вагон с исправным отоплением: вы сидели у батареи и все равно не согрелись. И семья, в которой отдых считали грехом. — Он улыбнулся. — Вы до сих пор думаете, что ваша боль делает вас настоящей. Какое трогательное, дремучее заблуждение.

— «Обитель 400 Герц», — Кларисса раскрыла планшет, заставив себя выпрямить затекшую шею. — Устав на сорок страниц. Обязательные вечерние практики. Взносы. Изъятые методички. Одиннадцать человек дали показания, четверо сбежали через забор. Восемь лет.

— Четверо сбежали, — согласился Мурр с нежностью. — Вот именно, Кларисса. Забор. Взносы. Расписание. Какая пошлость.

— Мне не нужен фигурант, доктор. Ни имя, ни адрес.

Мурр открыл глаза полностью и посмотрел на нее с настоящим, неподдельным интересом. Впервые.

— Вот как. А что вам нужно?

— Мне нужно понять, что это такое. У нас нет определения. Пока его нет, у нас нет и статьи.

— Восемь лет, — тихо сказал он. — Восемь лет ко мне ходили люди с блокнотами и спрашивали, где деньги, где списки, где следующая площадка. Вы первая, кто спросил про механизм.

Он погладил сфинкса.

— Однажды один следователь повысил на меня голос. Прямо здесь, у стекла. Я напоил его ромашкой с гречишным медом и включил ему шум прибоя. — Мурр прикрыл глаза и медленно, с наслаждением облизнул губы, издав тихий влажный звук, каким кот заканчивает разбираться со сметаной. — Он проспал четырнадцать часов. С тех пор он вяжет.

— Доктор...

— Quid pro quo, Кларисса. Услуга за услугу. Вы сядете на этот пуф. И положите на колени вот это.

Из стального шлюза с лязгом выкатился поднос. На подносе лежал розоватый утяжеленный плед, пять килограммов, и бланк.

— Распишитесь в получении, — вежливо сказал Мурр. — Тюремное имущество. Здесь строго с отчетностью.

Кларисса расписалась. Позже, вспоминая этот день, она чаще всего спотыкалась именно об это: у нее была ручка, и она расписалась.

Она села и накрыла ноги. В ту же секунду Мурр прижался губами к микрофону и издал низкое «м-м-у-у-р-р...».

— Все думают, что четыреста герц — это частота мурчания, — заметил он между делом. — Нет. Это частота, на которой человек перестает спорить.

Кларисса попыталась встать. Мозг отдал команду. Тело не ответило. Она рванулась снова — сигнал ушел в нервные окончания и затонул там без эха. Она поймала себя на том, что уже целую минуту просто смотрит в одну точку. Дверь открыта, решеток нет, а выбежать невозможно.

— Расскажите мне о вашем детстве, Кларисса. Слышите ли вы ягнят?

— Нет... — ее голос превращался в шелк. — У бабушки... на ферме... Родились котята. Я хотела поиграть, но они замолчали. Наступила тишина... А потом они все сразу прыгнули на меня. Сплошной, тяжелый ковер. Они начали мурчать... Я не могла вдохнуть, Мурр. Это было молчание перед лавиной тепла.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Теперь моя часть. Слушайте внимательно, записать вы сейчас все равно ничего не сможете.

Он подался к стеклу.

— Первое. Я никому ничего не внушаю. Внушение — это давление, а давление человек чувствует и упирается. Я снимаю запрет. Всю жизнь ему говорили, что отдыхать нельзя, что расслабиться значит проиграть. Я говорю: можно. И все. Дальше он справляется сам, и это его собственное решение. Вот почему у вас нет заявлений. Вы не найдете ни одной жертвы, потому что жертв нет. Есть двести двенадцать человек, которые впервые в жизни выбрали.

— Их выбрали за них.

— Докажите. — Мурр улыбнулся. — Второе. Меня посадили за забор. Не за метод — за забор, за устав и за взносы. Уберите ограду, и бежать станет некуда. Открытую дверь не замечают.

— И третье?

— Третье, и самое неприятное для вашего Бюро. Этому не нужно учить. — Он прикрыл глаза. — У меня восемь лет спрашивают, кому я передал методички. Никому. Мне не разрешают переписку, у меня отняли даже почтовые открытки. Идею можно преподать, но здесь нечего преподавать: здесь передается не идея, а состояние. Достаточно посидеть рядом с человеком, которому хорошо, и на третий день начать сомневаться, зачем ты так себя мучаешь.

— Значит, ваш Вязун...

— Он меня в глаза не видел. И, боюсь, вы напрасно ищете одного человека в халате. — Мурр развел руками. — Он не мой ученик, Кларисса. Он мой симптом. А симптомов, как вы знаете, обычно бывает больше одного.

Кларисса молчала. Плед лежал на ней, как теплая земля.

— И не бойтесь вы так, — вдруг мягко сказал он. — Оно само себя ограничивает.

— В каком смысле?

— Мой метод виден со стороны. На человека, который забыл свое имя и сидит среди медведей, смотреть страшно. Здоровые смотрят и держатся: они не хотят стать таким. — Мурр пожал плечами. — Именно уродство результата вас до сих пор и спасает. Пока это заметно, у вас есть время.

Он откинулся в диван.

— Приятного дня, Кларисса. И выпейте наконец что-нибудь теплое.

— Одиннадцать адресов, бланки опроса, к пятнице, — сказал Кроуфорд, не отрываясь от монитора, и подвинул ей распечатку.

Кларисса пробежала глазами: воск — оптом; мята кошачья — сорок килограммов ежемесячно; ворс зефирный; одеяла утяжеленные — десятками. Самый уютный список покупок в истории Бюро.

— Сэр, у меня к четвергу отчет по блоку «М» и два разбора.

— Значит, успеете. — Кроуфорд наконец поднял глаза. — Это оценка угрозы, Старлинг, а не расследование. Людей мне под нее не дадут, пока нет статьи. Есть вы, есть бланки, есть бензин.

— Есть, сэр.

Она расписалась в путевом листе. По табелю все было безупречно: норма часов, переработок ноль, выходные на месте, комар носа не подточит. В табеле просто не было графы для двухсот двенадцати счастливых лиц, которые она разбирала четвертую неделю подряд.

Только на парковке она поняла, что не злится. Раньше она бы полдороги мысленно составляла рапорт о перегрузке, вычеркивала самые злые формулировки и вставляла обратно.

Мысль мелькнула и растворилась. Кларисса села в машину, потерла глаза и подумала, что в дороге хотя бы будет тихо.

Она завела двигатель и поймала себя на том, что улыбается.

Четвертый адрес был частным домом на окраине. Дом пах корицей, оплывающей свечой и свежей выпечкой.

Кларисса постучала. Дверь подалась сама.

— ФБР, опрос свидетелей... Есть кто?

В доме не было темно. В доме было слишком светло. Гирлянды висели гроздьями, лампы горели густым золотым светом, и от этого света глаза плыли: она перестала различать, где кончается комната. Она сделала шаг и не услышала собственного шага. Ворс ковра был невероятной глубины, ботинки увязли по щиколотку, как в густом тесте, и звук утонул вместе с ними.

Кларисса потянулась к кобуре — и не нашла, за что взяться. Ремешок был обмотан чем-то мягким, кобура утопала в собственном ворсе, а рукоять, когда пальцы ее все-таки нашли, оказалась теплой и вязкой, как свежий зефир, обвалянный в шерсти. Она рванула. Пистолет вышел из кобуры и выскользнул — не от удара, а от того, что сжимать его было не за что. Он с чавканьем ушел в ковер и пропал. Следом беззвучно утонул стаканчик с кофе.

Никто не ставил ловушку. Просто в этом доме тонуло все.

В глубине комнаты, в огромном бассейне из поролоновых шариков, сидел мужчина в дорогой рубашке без двух верхних пуговиц. Бортики проваливались под руками, но выбраться при желании было можно, и он это знал. Он не пытался.

Над ним стоял человек в пушистом банном халате и спускал на веревке плетеную корзинку.

— Оно надевает шерстяные носочки с оленями, — ласково пропел халат.

— Я не хочу! У меня созвон! — заплакал мужчина, но к концу фразы уже улыбался, и слышно было, что говорит он это не в первый раз и скорее по привычке, как жалуются в отпуске на непрочитанную почту.

— Оно надевает носочки, иначе оно снова будет слушать десять часов звуков дождя по подоконнику!

Кларисса поймала себя на том, что раздражена. Не халатом. Мужчиной в бассейне.

Чего он упирается. Там же тепло.

И в ту же секунду похолодела.

Халат обернулся к ней. На лице у него была такая же пушистая повязка для сна с кошачьими ушками, что и у Мурра, — надвинутая на глаза.

Он шел вслепую. Кларисса стояла в слепящем теплом свете, не различая ничего дальше вытянутой руки, и понимала, что из них двоих не видит именно она. Ковер съедал каждый шаг. Он приближался ровно и уверенно, как по разметке, и рука его поднялась и потянулась прямо к ее лицу.

Кларисса дернулась.

Пальцы заправили ей выбившуюся прядь за ухо.

— У вас волосы в глаза лезут, — сказал он с искренним сочувствием.

Потом подтолкнул к ней глубокий пуф, и колени Клариссы подогнулись сами. Сверху лег тяжелый кокон из утяжеленных одеял. На грудь высадились два горячих вибрирующих кота.

С каждым их выдохом из головы уходила очередная заноза: двести двенадцать счастливых лиц, страх профнепригодности, вечная режущая боль в шее. Это было не просто тепло. Это было избавление. Ее эго не билось в панике — оно сладко растекалось по ковру. Ей это нравилось. Это ощущалось как высшее милосердие.

И в этом милосердии ее мысль вдруг стала абсолютно, хирургически ясной. Впервые за год ей ничего не мешало думать.

«Оно само себя ограничивает», — сказал Мурр. Он сказал это, чтобы ее успокоить. Он сказал это как утешение.

Кларисса лежала под пятью килограммами и слышала в этой фразе ровно одно: описание дефекта.

Человек в халате наклонился над пуфом и протянул руку к регулятору гирлянды — прибавить света и пустить финальную волну.

— Стой, — выдохнула Кларисса.

В ее шелковом размягченном голосе прорезался сухой леденящий азарт следователя, нашедшего в схеме фатальный брак.

— Ты делаешь это божественно... Это лучшая вещь, что со мной была... Но ты ведь хочешь, чтобы так стало у всех?

Рука на регуляторе замерла.

— Я вывязываю этот мир воедино, — сказал халат. — Петелька за петелькой.

— И у тебя есть года три. Может, четыре.

— Меня не за что взять. — Он говорил мягко, без вызова. — Ваши юристы разводят руками. Я читал.

— Пока двести двенадцать в год — разводят. Двести двенадцать на страну — это погрешность, под погрешность закон не пишут. — Кларисса улыбалась. Глаза у нее были пустые. — Но ты ведь не собираешься останавливаться на погрешности?

Халат молчал.

— Как только цифра станет заметной, ее посчитают. А посчитанное всегда получает название. — Она наслаждалась тем, как глубоко и сладко вибрирует кот у нее на груди. — И в тот день никто не станет искать статью. Объявят угрозу общественному здоровью, и приедут не стажеры с бланками. Приедут люди в берушах, которые ничего не будут слушать. Тебя не трогают не потому, что ты неуязвим. Тебя не трогают потому, что тебя пока не видно.

— Но нас и не видно.

— Вас видно за версту. Мурр сегодня сказал мне, что ваш метод сам себя ограничивает, и очень этим гордился. Он прав в диагнозе и слеп в выводе. — Кларисса чуть повернула голову. — На человека в медведях смотреть страшно. Он забыл имя, он не платит по счетам, его ищет сестра. Каждый такой — строчка в статистике. Ты сам ставишь на своих людей метки и сам же кормишь ими счетчик, который тебя однажды посчитает.

— И что мне делать? — тихо спросил халат. — Их надо расслабить.

— Убрать уродство, — прошептала она, и в голосе зазвучала жуткая материнская ласка. — У тебя прекрасный продукт и отвратительная упаковка. Не ломай им имена. Оставь работу, оставь красивые отчеты, оставь каплю тревоги: люди любят немножко тревоги, иначе им кажется, что они бездельничают. А в три часа дня — чашка лавандового чая, и пусть думают, что это они молодцы, что научились отдыхать.

— Они не будут счастливы полностью.

— Зато их нечем будет посчитать. — Она попыталась подать руку вперед. Рука не поднялась, и Кларисса даже не расстроилась. — Мурру помешал забор. Тебе мешает зрелище. Он убрал ограду, а ты убери следы. Тогда порога не будет никогда, потому что счетчик просто не сработает. И людей не придется искать: они выстроятся к тебе сами, потому что будут думать, что просто хорошо живут.

Человек в халате смотрел на нее не мигая — сквозь повязку. Потом медленно опустился на колени рядом с пуфом.

— Ты говоришь это лежа под пледом, — сказал он тихо, и в голосе у него было почти благоговение. — И соображаешь лучше, чем когда вошла.

— Да, — согласилась Кларисса. — Я и есть третья версия. Достань блокнот.

Он достал из кармана халата блокнот с карандашом.

— Пиши, — прошептала она, не шевелясь.

Рапорт получился безупречный. Опрос свидетеля по адресу проведен, дом пуст, признаков противоправных действий не выявлено. Табельное оружие утрачено при обстоятельствах, изложенных в приложении.

Приложение никто не читал. Оружие списали по графе «утрата в ходе опроса свидетеля». Никто не спросил, как именно.

Оставался плед. Тюремное имущество, за подписью. Кларисса поехала в блок «М» через два дня.

Дверь блока была подперта все той же диванной подушкой. Камера доктора Мурра стояла открытой и пустой: аккуратно застеленный диван, сфинкс на подоконнике, вязаная Флоренция на стене.

Мурра она нашла в дежурке.

Он сидел в лучшем кресле — том самом реклайнере, — держал кружку и разглядывал фотографии на телефоне у дежурного.

— А вот это уже второй, — говорил дежурный. — Ему в марте четыре.

— Какие щеки, — уважительно сказал Мурр. — Кларисса! Заходите, у нас есть печенье.

Кларисса стояла в дверях с пледом в руках. Рука сама пошла к бедру, но там ничего не было: оружие списали.

— Доктор. Вы вне камеры.

— Мне открыли, — согласился Мурр. — Не сразу, конечно. Сначала перестали запирать на день. Потом на ночь. Приказа нет, вы не подумайте. Каждый уверен, что распорядился кто-то другой.

— Вас выпустили из блока?

— Мне предложили выйти за ворота, — сказал Мурр с легким укором, как о чем-то бестактном. — Дважды. Я отказался.

— Почему?

Мурр посмотрел на нее поверх кружки. Впервые за все время он выглядел искренне удивленным вопросом.

— Кларисса. Если я выйду за периметр, будет происшествие. Проверка, комиссия, тридцать восемь объяснительных. Тридцать восемь, вы представляете, сколько это бумаги? Ребята и так замотались. — Он отпил. — И потом, куда мне идти? Здесь уже все мои.

В дежурке было тепло. Пахло ромашкой и печеньем. Никто не смотрел на Клариссу как на человека, который сейчас поднимет тревогу.

Кларисса подумала, что должна немедленно доложить.

Она стояла и не докладывала.

Мысль лежала в голове ровно и спокойно, как папка на столе, — и ничего с ней не происходило. Кларисса дождалась, пока мысль растворится, и протянула плед.

— Возвращаю. Под подпись.

— Оставьте себе, — сказал Мурр. — Вам нужнее.

Она увезла плед домой.

Формально происшествия не было. Периметр не нарушен, замки исправны, осужденный находится в блоке. Графы «находится не там, где положено, но не сбежал» в журнале не предусмотрено, поэтому в журнале не было ничего.

Прошел месяц.

В здании ФБР в Куантико установилась идеальная тишина. Селектор отключили: он оказался резким. Задачи закрывались с механической точностью, агенты передвигались плавно и улыбались друг другу одинаковыми светлыми улыбками, а в три часа дня уходили пить ромашковый чай.

Показатели отдела впервые за десять лет вышли на плановые. Вопрос о расформировании больше не поднимался.

Кларисса Старлинг сидела в своем кабинете под пятикилограммовым пледом. На столе мурчал крупный серый кот. Рядом стоял стаканчик с прошлым кошмаром — пережаренным кофе с металлом. Она сделала глоток. Горчинка осталась, но больше не жгла: она просто исчезла из восприятия, став нейтральной, как шум кондиционера.

Зазвонил внутренний.

— Ну что, Кларисса, — раздался густой, теплый голос. — Замолчали ли котята?

Кларисса посмотрела в окно. Суетливый холодный город медленно накрывало лавандовым туманом.

— Нет, доктор Мурр, — сказала она. — Они замурчали. Везде. В моей голове, в этом здании, на улицах. Слышите?

— Слышу. — Мурр помолчал. — Прекрасный звук. Простите, вынужден прощаться: у меня сегодня к ужину старый друг. Новый начальник блока, чудесный человек, только очень зажатый. Я несу ему какао с зефиром.

В трубке щелкнуло.

В дверь неуверенно постучали.

На пороге стояла новая стажерка, перевод из регионального отдела: бешеные горящие глаза, черные круги под ними, а в пальцах — стакан с мерзким растворимым кофе, единственный кошмарный якорь, удерживавший ее в реальности.

— Агент Старлинг, простите... — Девушка задыхалась. — Я подняла старое дело, там висит фигурант, Вязун. Его так и не установили. Я свела показания, и знаете что? Это не может быть один человек. Три описания, четыре штата за полгода, а теперь еще и...

Она осеклась и заглянула в свои листы.

— И теперь их даже посчитать нельзя. Раньше люди хотя бы переставали ходить на работу. А сейчас они ходят.

Кларисса медленно подняла глаза. На ее лице расцвела ровная, бесконечно ласковая, всепоглощающая улыбка — точно такая же, какой доктор Мурр встречал ее в подвале.

— Присядьте, милочка, — тихо промурчала она, вытягивая из-под стола мягкий розоватый пуф. — Вы так устали. Расскажите мне... слышите ли вы котят?

За окном город тонул в лавандовом тумане. В голове Клариссы стоял ровный низкочастотный гул, от которого больше никому не нужно было просыпаться.