- Мужики, я пойду! Спасибо, что пришли. Отца помянули как раз...

- Да куда ты собрался, Ванёк! Оставайся ещё! Всё равно сегодня пятница! Завтра на работу не нужно! Да и ты похоронами займёшься только вечером! - с этими словами один из компании мужчин начал переливать пиво из своего стакана в стакан к Ивану.

- Да нет, мне, правда, нужно идти... Есть ещё дело сегодня одно... - продолжал Иван.

- Ритуал что ли? - с издёвкой и ехидством сказал мужчина из компании со светлыми волосами и залысинами.

- Да... - промямлил Иван.

- Ритуал?

- Что за ритуал?

- Вы о чём вообще?

По очереди спрашивали мужчины за столом. За исключением одного, он уже благодаря алкоголю храпел.

- Слушай, Ванёк, мы с тобой уже дружим более двадцати лет. Я знаю тебя с детства, и знаю, и помню отлично твоего отца. Кто, кто, а он уж точно не достоин какого-то особого ритуала в свою честь! - Распылялся со злостью в голосе и обидой, за своего любимого друга светловолосый мужчина с залысинами, - Да и что за ритуал?! Ты разве не слышишь себя, как это звучит бредово? Это какой-то обычай из глубин веков переходящий из поколения в поколения в вашей семьей. Просто обычай и ничего более!

- В этом я с тобой согласен, Сань, мой отец был ещё тем муднем, и ушлёпком! Хоть и говорят, что о мёртвых либо хорошо, либо ничего, но именно он не достоин ничего хорошего в свою честь! - теперь злым уже был Иван, его буквально трясло от гнева и злости.

В очередной раз он сдерживал в себе гнев, но в этот раз он смог выйти хотя бы чуть-чуть. Гнев выходил из него будто воздух из проколотого колеса, медленно, очень медленно, но верно. Благо в этом прелесть алкоголя, он позволяет отпустить контроль, и дать волю эмоциям и чувствам, но здесь, же таится и его огромная опасность - алкоголизм.

Иван сделал глоток пива и вновь уселся за стол, от чего его товарищи обрадовались. За столом началась суета, Иван начал луцкать семечки, Александр потянулся за балыком из сазана, тот, что прежде спал, что-то лепетал в пьяном сне, а двое других переговорившись затеяли разговор:

- Ванёк, а что за ритуал? О чём Саня вообще говорил? - спросил один из мужчин за столом.

- Да, блин... Как Саня в целом и сказал, это обычай, который мы делали многие века. Он передавался из поколения в поколение. Когда умирает, кто-то из нашей семьи, то следует выполнить этот ритуал.

- Это ладно, это понятно, а что вы делаете во время ритуала?

- Честно, Серый, хоть убей, не помню. Последний раз, мы делали ритуал с отцом, когда умер дед. А это было лет пятнадцать назад...

Иван неожиданно замолчал.

- Ванёк... Ванёк! Ты что замолчал то? - вопрошал Сергей к Ивану.

- Ой, Серый, иди в жопу! Я теперь буду ходить вспоминать, когда деда не стало!

- За то не скучно будет! - рассмеялся вначале Сергей, а после смех подхватили и остальные мужчины.

- А вообще, - продолжил Иван, - из ритуала я помню только то, что он делается среди деревьев... и обязательно должны почему-то петь птицы...

Наступила тишина. Иван обдумывал свои слова, а остальные обдумывали, что они только что услышали.

- Ванёк, ну ты ведь понимаешь, что это дичь какая-то? - спросил Сергей.

- Видишь, Ванёк, теперь и Серый понимает, что это херня! - подхватил Александр.

- Да, согласен с вами! Так что пьём дальше!

Все стукнулись стаканами с пивом, и сделав по глотку, погрузились в разговоры.

Ночь пролетела быстро. В хорошей компании, среди закадычных друзей Иван хорошо провёл время. Он поговорил со своими близкими друзьями, так как любит русский человек - глубоко и по душам, послушал фоном хорошую музыку в тихом баре. А главное - он смог отвлечься - отвлечься от своих чувств и позабыть о том, как ему было плохо днём.

Иван шёл домой пешком, пускай и идти следовало около получаса, но он очень любил ходить пешком и получал от этого невероятное удовольствие. Даже под градусом он любил так добираться до дома, ведь придя домой, и чуток отойдя от пройденного расстояния, организм расслабится, и он свалится спать, ни о чём не переживая.

Да и тем более, почему бы и не пойти пешком! На улице просто чудесно. Ранняя весна, на небосводе горят звёзды, благо город маленький и их прекрасно видно. Луны нет совсем, от этого очень темно, но уличных фонарей более чем достаточно. Лёгкий прохладный ветерок ласкает кожу и треплет волосы, а сам воздух пахнет весной - свежестью и свежей влажной травой, распустившимися цветами абрикоса, да алычи.

Благодать, одним словом.

Некоторое время спустя, уже практически пройдя половину пути, по лицу Ивана потекли слёзы. Вначале одна скупая слеза. Следом ещё. С каждой секундой их становилось всё больше и больше, пока Иван уже не уселся на корточки посреди дороги и не рыдал, навзрыд роняя слёзы на сухой асфальт. Он просто не смог бы дойти до дома, ему следовало выпустить чувства и эмоции, что были внутри него мёртвым грузом.

Наконец выплакав из себя всё, что только можно было в тот момент, он вытер лицо рукавом кофты и пошёл домой. Ему стало легче. Хотя бы в этот момент ему стало легче и на душе стало спокойнее.

Остаток пути прошёл без происшествий, конечно ни о какой лёгкости и наслаждении ранней весенней ночью не могло быть и речи, как и о расслабленности, но хотя бы Иван уже не чувствовал бурю эмоций внутри себя. Он не чувствовал ничего. Что в некоторых моментах гораздо лучше, чем чувствовать что-либо.

Всё, как и всегда. Он взял ключ от дома из галоши у входной двери. Опрометчиво и очень наивно? Возможно. Да, многие люди до сих пор так и живут. Открыв дом, он сразу же прошёл в комнату на второй этаж. Тут же включился телевизор. Ивану требовалось, чтобы что-нибудь болтало на фоне. Обычно, чтобы не было скучно, в этот раз и для заглушения нарастающей тревоги.

Он сел в кресло мешок напротив телевизора, а в голове, будто нескончаемое множество жуков, роились мысли. В голове совсем не было покоя и не могло быть, после сегодняшней смерти отца. Иван призадумался, его взгляд скользнул справа от телевизора. Прямиком на любимую кружку отца.

Мужчина заскрипел зубами и заиграл жвалами на челюсти. Гнев рос внутри него. Точнее гнев всегда был при нём и внутри него, а сейчас была отличная возможность, чтобы его выпустить. Иван подскочил с кресла и бросил кружку в стену. Она разлетелась на множество мелких осколков.

- Мразь, ты лысая! Запрещал мне брать твою кружку? И орал на меня, когда я был маленький, что навёл в ней чаю? А вот теперь, где она, разбита на осколки... - орал Иван в пустоту дома.

Иван завёлся, теперь его было не остановить. Поэтому для большего ущерба он взял кусок трубы со двора, и вернулся обратно в комнату, где пока что была разбита только любимая кружка отца.

Труба крушила любую вещь, до которой могла дотянуться: кресло, магнитофон, музыку на дисках и кассетах, электрический инструмент, и множество вещей отца которые можно было бы разбить трубой. Следом пошли вход вещи. Из-за адреналина, бушующего в крови Иван, он голыми руками разрывал его вещи, а там, где не удавалось, то брал нож и полосовал их ножом.

Уж неведомо, сколько времени он крушил все вещи отца, но злость не унималась, ей нужен был ещё выход. Наконец, за почти тридцать лет сдерживаемой злости, она нашла выход, и теперь ей следовало дать выйти.

Иван не хотел крушить свои вещи, или вещи полезные для дома, поэтому выбежал на улицу. Он знал, что ему поможет. Топор и пень. Топор жадно впивался в пень, постепенно входя всё глубже и глубже в недавно спиленное дерево. Со временем начали лететь опилки, а следом уже и щепки.

Наконец у Ивана кончились силы. Полностью. Злость ещё бушевала внутри, точнее её остатки, но уже не было никаких сил, чтобы её выпускать дальше. Топор остался воткнутым в пень, а Иван свалился на землю и вновь заревел.

- ГОСПОДИ! ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ ТЫ ДАЛ МНЕ ТАКОГО ОТЦА!? ПОЧЕМУ ИМЕННО ОН? МНЕ НЕ НУЖНЫ БОГАТСТВА ИЛИ ЧТО-ТО ЕЩЁ ОТ РОДИТЕЛЕЙ!... - орал Иван в воздух, как никогда не кричал в жизни.

Тишина. Ещё прежде сотрясающаяся от крика Ивана ночь, вновь наполнилась только лишь стрекотанием сверчков и редким кваканьем лягушек.

-... я хотел спокойствия... как и хочу сейчас... мне больше ничего не нужно. Я просто не хочу жить, как на пороховой бочке, и ждать, а когда же взорвётся...

- Я понимаю, Господь, зачем ты дал мне такого отца. - теперь уже тихо, практически шёпотом продолжал Иван, - это испытание, чтобы я стал сильнее, чтобы я возмужал и был готов к жизни. Пускай это жестко и жестоко одновременно, но я понимаю и принимаю это. Поэтому, Господи, дай мне спокойствия теперь, пожалуйста, и душевного спокойствия в жизни...

- Аминь.

Иван закончил, теперь на душе появилась лёгкость. Стало гораздо и гораздо легче, после выпуска злости и обращения к Господу. Теперь он хотя бы немного мог здраво мыслить.

Он шёл в ночной тиши под стрекотание сверчков обратно в дом. В голове вновь начинали роиться мысли, точнее они метались, и пытались зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы Иван не тронулся умом и смог здраво пережить утрату.

"А как теперь жить-то вообще? Я считай, что жил, от его запоя и до запоя. Вначале, ждал, когда запой наступит, потом ждал, когда он закончится и так по кругу. А что теперь делать? А как теперь жить? Что делать с этой тишиной и спокойствием, что наступила в этом треклятом его доме?..."

Погрузившись в мысли, он зашёл на кухню, взял две баночки пива, чтобы вновь заглушить внутреннюю боль и испытываемые им чувства.

Его настроение могло меняться мгновенно, будто по щелчку пальцев, но в этот самый момент Ивана беспокоило совсем другое - интенсивность переживаемых чувств. Он не был другим, он был таким как всё, но сильно поломанным и перемоланным, от чего и переживал эмоции сильнее. Нервная система его научилась работать на пиках радости и грусти. Поэтому там где обычный человек испытывал горе, Иван испытывал горе возведённое в квадрат, от чего внутренняя пустота, бывшая его вечной спутницей жизни, поглощала всё больше и больше его энергии.

Он был потерян, он знал, что неправильно глушить пустоту и искать смысл жизни на дне банки с пивом, но в тот самый момент, он и не мог иначе.

Поэтому открыв банку пива с характерным шипением, он отпил глоток, и уставился в телевизор, на музыкальные клипы из времени, в котором он и не жил, но так любил тосковать по нему.

Музыка из восьмидесятых всегда была намного ближе и теплее, чем современная музыка. Быть может из-за того, что она казалась ему более душевной, а быть может от того, что все хорошие детские воспоминания были завязаны именно на такой музыке, ведь дедушка и отец постоянно слушали музыку, и именно музыку из восьмидесятых. А уже повзрослев, Иван и сам начал создавать хорошие воспоминания и эмоции связанные с этой музыкой.

Глаза потихоньку закрывались. Он боролся со сном, чтобы не закрыть глаза. Ему нравилось это чувство ещё с детства, когда он был маленьким и лёжа на полу, боролся со сном, чтобы не уснуть и досмотреть фильм по телевизору. Интернета в ту пору ещё не было, а фильм был интересный. И хорошо было, если это был популярный фильм, что периодически повторяли, а если нет, то о нём можно было и забыть, до появления интернета.

Глаза закрылись, Иван погрузился во мрак и собственные мысли. Телу было так хорошо, и на душе в тот момент был покой. Можно было спать спокойно.

Щёлк!

Иван открыл глаза, будто он увидел призрака внутри себя, или же его ударили током. Настолько резко он это сделал, подскочив с кресла. Его бросило в холодный пот, а в мыслях было только одно:

"Этого не может быть! Так делал только он! Я больше ни от кого этого не слышал!" - рассуждал Иван.

Что же он услышал? А услышал он необычный щёлкающий звук, похожий на удар хлыстом. Отец Ивана мог издавать такой звук языком, и даже умудрился его использовать в воспитательных целях. Когда он злился, то издавал такой звук, и это означало, что сейчас что-то будет.

Так и в тот момент, Иван, будто собака Павлова, срефлексировал на щёлкающий звук отца. Рефлексы штука такая, от них можно избавиться, но на это требуется огромное количество времени.

"Нет! Мне точно показалось!" - сердце колотилось. Страх полностью поглотил взрослого мужчину. Детский страх, перед деспотом отцом. Перед лысым демоном, как он его иногда называл.

Щёлк!

Теперь уже гораздо громче и отчётливее. Это точно был тот звук. Это точно был он.

Они ушли от той квартиры.

Олег шёл первым. Вадим сразу за ним. Тамара хромала, но шла и помалкивала, внутренне опасаясь, что и её могут оставить, если снова возникнет опасность. Аня держалась рядом со Стасом. Сам Стас всё ещё не мог выкинуть из головы последние слова Станислава: «Не бросайте, суки». Эти слова звучали у него в голове ещё долго.

Лестница тянулась вверх, потом вниз, потом шли коридоры, потом снова лестницы, двери квартир, просторные холлы. На одном пролёте стены были зелёные, с облупившейся краской, как в старой общаге. Через пару поворотов уже тянулись белые двери с новыми ручками. Потом снова шёл серый бетон, жёлтый свет, почтовые ящики у стены, которых здесь как будто и быть не должно.

Стас поймал себя на том, что уже не пытается понять это место. Он просто шёл, смотрел под ноги, на двери, на Олега, на спину Вадима и всё время слышал в голове одно и то же: «Не бросайте, суки».

Тамара остановилась на площадке и с шумом выдохнула.

— Всё. Или пытаемся открыть дверь, или я тут сейчас театрально начну умирать.

Олег оглянулся.

— Ещё минуту.

— Да пошёл ты со своей минутой, — беззлобно, но устало сказала она. — У меня колено сейчас отвалится к чёртовой матери.

Вадим хотел что-то вставить, но не стал. Только глянул вниз по лестнице и коротко сплюнул в сторону.

Олег подошёл к двери на площадке, дёрнул ручку. Закрыто. Следующая тоже. Третья открылась.

— Заходим, — сказал он.

Квартира была маленькая: комната, кухня, узкий коридор. На кухне стояли кастрюля, банка с крупой и кружка с ложкой. На подоконнике лежала пачка сигарет. На спинке стула висел халат. Всё выглядело так, будто хозяева вышли буквально перед их приходом и вот-вот вернутся.

Олег быстро прошёл по комнатам, заглянул в санузел, потом кивнул.

— Отдыхаем, пока есть возможность.

Тамара села сразу.

— Ой, родненький, я тебя сейчас даже почти люблю.

— Не начинай, — сказал Олег.

— Ну это ты из нас сегодня решил сделать марафонцев.

Вадим прошёл на кухню, посмотрел на подоконник, взял пачку сигарет, повертел в пальцах и положил обратно.

— Смотри-ка. Учусь.

— Поздно. Горбатого только могила исправит, — бросил Олег.

Стас сел к стене и только сейчас понял, как у него гудят ноги. Аня молча налила ему воды и поставила кружку рядом.

— Пей.

— Спасибо.

Она села рядом. Не близко, но и не на другом конце кухни.

Несколько секунд все молчали. Потом Вадим всё-таки не выдержал:

— Слушай, Олег, а какие у нас планы на ближайшее будущее? Вроде жрать уже хочется, и, как назло, ни одного общепита поблизости.

Олег стоял у окна и смотрел в щель между шторой и рамой.

— А что ты хочешь сейчас услышать?

— Да я и не знаю. Записи, которые делал наш умник, к сожалению, канули в Лету, а больше никто не записывал, как и когда меняется дом.

Олег повернулся.

— Да, это наш косяк. Значит, возложим это ответственное занятие на нашего живого товарища. Он вроде тоже не глупый.

Стас скривился, а Вадим тут же подхватил идею:

— Да, мысль хорошая. Хоть какой-то толк от него будет. Но меня другое напрягает. Вот сидел человек, ходил, бродил с нами, бумажки свои чертил, а через пять минут его уже как будто и не было. И забавно, что произошло это только после того, как появился наш новый друг.

Аня сразу вскинулась:

— Ты думаешь, что бедолага пропал из-за того, что Стас появился?

— Я думаю, — огрызнулся Вадим, — что дом не захотел, чтобы наша группа увеличилась. Смотри, как странно заело дверь, что даже трое мужиков её выломать не смогли.

Стас долго смотрел на него. Потом сказал:

— А вам не кажется, что, если бы мы её сломали, то могли бы нарушить какое-то правило? Ну, например, вандализм. Чем не нарушение?

В кухне стало тихо.

Вадим посмотрел на него, потом коротко кивнул.

— Возможно, ты и прав. И как бы мне ни было жалко профессора, думаю, хорошо, что мы не сломали эту долбаную дверь.

Стас отвернулся. Хотелось сказать что-то ещё, но ничего не приходило в голову. Он знал этих людей всего ничего, а ощущение было такое, будто провёл с ними уже очень много времени, несмотря на случившееся.

Тишину прервала Аня. Голос у неё был спокойный:

— Хватит рефлексировать. Лучше дальше думать, как быть, что делать и как не получить за это очередной подарок в виде неугомонных служб дома.

Вадим сразу ухватился за это:

— Правильно. Чего сидеть с грустными мордами? Давайте умные речи толкать. Кто первый?

— Прям вдохновляющая речь, — буркнул Олег.

Стас пил воду и молчал. Потом всё-таки спросил:

— А у вас часто так?

— Как? — посмотрел на него Олег.

— Ну... люди исчезают.

Олег пожал плечами.

— Достаточно, чтобы запомнить. Недостаточно, чтобы привыкнуть.

Вадим тихо усмехнулся.

— О, смотри-ка. А ты, инженер, всё-таки любопытный. Я всё ждал, когда же ты начнёшь спрашивать про это место.

Стас поднял на него глаза.

— А ты умеешь иногда отвечать как нормальный человек?

— Через раз. Не чаще.

Тамара фыркнула. Даже Олег чуть усмехнулся.

И только после этого кухня наконец стала похожа не на поминки, а на передышку.

Аня повернулась к Стасу.

— А ты как долго работал инженером?

— Лет пятнадцать. Может, больше.

— И всё в одной лаборатории?

— Не совсем. Я был и жнец, и жрец, и на дуде игрец. Скажем так: могу с гордостью сказать, что, если бы не я, завод прекратил бы своё существование намного раньше.

— Жалко мне тебя, — сказала она просто.

Он посмотрел на неё.

— Что именно?

— Жалко, что сливают профессионалов вроде тебя.

Стас какое-то время молчал. Потом сказал:

— Да, ты права. Грустно и обидно. До того, что даже жить не хочется.

— Знакомое чувство, — тихо сказала Тамара.

Олег на неё посмотрел, но промолчал.

Аня спросила:

— А как же жена, дети?

— Увы. Отношения были, но дальше шоколадно-букетного периода ничего не двигалось.

— Странно. Парень ты вроде видный. Наверное, на шоколаде и букетах разорялся, — улыбнулась Аня.

— Да, было и такое. На заводе я был знатным красавцем, — так же улыбнувшись, ответил Стас.

Она кивнула, хотела было ещё что-то сказать, но снаружи, за дверью квартиры, что-то коротко проскрежетало.

Все сразу замолчали.

Олег поднялся первым и показал рукой: тихо.

Скрежет повторился уже дальше по коридору. Медленный, ровный, будто кто-то тяжёлый тянул по полу мокрую тряпку или железо.

Стас сжал кружку крепче. Уборщица.

Олег подошёл к двери, прислушался, подождал, пока звук уйдёт дальше, и только после этого выдохнул:

— Ещё минуты три есть. Потом двигаем.

— Есть хочется. Давайте уже скорее пойдём, может, встретим чего-нибудь, — сказала Тамара.

— Да, тётя Тамара, я с вами полностью согласен. Только вот есть мне хотелось ещё тогда, когда Стасик жив был, а сейчас я уже жрать хочу, — отозвался Вадим.

Стас поставил кружку на стол и спросил:

— А если в квартире просто сидеть тихо? Ну не шуметь, не трогать ничего, вообще никак не отсвечивать?

— Всё равно нас оповестят, что пора бы и меру знать, и укажут на выход, — ответил Олег. — Они не на шум приходят. Они приходят на сам факт присутствия в квартире. Есть мнение, что нас считают незаконными постояльцами.

— В каждой квартире?

— Да. Везде одно и то же.

— И долго так можно бегать?

Олег посмотрел на него.

— Пока не сдохнешь.

Вадим усмехнулся, но без злобы.

— Не обижайся. Тут у всех сначала один и тот же набор тупых надежд: «А может, если тихо», «а может, если аккуратно», «а может, если вот здесь». Нет. Если дом решил, что ты лишний или что ты что-то нарушил, он тебе это сообщит.

Аня поднялась.

— Пошли. А то сейчас опять досидимся.

Они вышли обратно в коридор. Стас сразу посмотрел на стену слева и понял, что она была другой. Не вся. Только кусок у двери. Когда заходили, там висел пустой крючок и было пятно на обоях. Сейчас висела детская картинка в дешёвой пластиковой рамке.

Они пошли быстрее. Теперь уже без разговоров. Коридор тянулся, изгибался, и Стас почти физически чувствовал, как дом продолжает понемногу меняться.

Но теперь его окружали пусть и не друзья, но товарищи по несчастью, и все странности пугали уже меньше. Правда, воспоминание о том, что они оставили человека, скорее всего, на верную смерть, где-то глубоко внутри не давало ему довериться им полностью.

Олег держал темп, почти не оборачиваясь. Только иногда на секунду притормаживал у очередной развилки, быстро оглядывал проход, дёргал дверь и шёл дальше, если та не открывалась. Вадим держался за ним, сунув руки в карманы. Тамара берегла ногу, насколько это вообще было возможно, и от этого злилась ещё больше. Аня шла рядом со Стасом. Сам Стас уже неосознанно ловил каждый её шаг краем глаза.

Дом опять мешал всё без всякого стыда, как шулер тасует колоду, давно уже не делая вид, что играет честно. За коридором с облезлыми жёлтыми обоями вдруг открывался холл с мягкими креслами и круглым столиком, который вполне мог стоять в приёмной какого-нибудь скучного санатория. За ним снова шла лестница, потом кусок подъезда с серо-зелёной краской на стенах, потом длинный проход с одинаковыми белыми дверями, слишком новыми и аккуратными на фоне всего остального. На стене висела табличка с номером этажа, но цифру на ней кто-то когда-то закрасил. Дальше попался пожарный щит, за стеклом аккуратно лежал рукав, и Стас задержал на нём взгляд чуть дольше, чем следовало.

Аня тут же это заметила.

— Не зависай, топай давай, — сказала она, слегка подтолкнув его, и по-доброму улыбнулась.

— Да не зависаю я. Просто смотрю по сторонам. Может, замечу что-то полезное. Меня же всё-таки в летописцы назначили.

— Ну-ну.

Он хотел ещё что-то добавить, но не стал. Смысла не было. Она была права.

Через несколько минут Тамара сдалась. На очередной площадке остановилась, вцепилась в перила и выдохнула так, будто сейчас собиралась предъявить претензию сразу всем.

— Всё. Или мы через минуту находим еду и садимся жрать, или я прямо здесь начну отгрызать Вадиму ногу. И, может, впервые в жизни от него будет реальная польза.

— Ты сначала догони, — буркнул Вадим.

Голос у него прозвучал без привычной живости и наглости.

— Я тебя и сидя догоню, — пообещала Тамара.

Олег тем временем уже дёргал очередную дверь. Закрыто. Следующая тоже. Он коротко выругался и пошёл дальше.

— Вот что мне особенно нравится в этом месте, — сказал Вадим. — Никакой стабильности. Ни тебе нормальной еды, ни отдыха, ни уверенности в завтрашнем дне. Мечта, а не недвижимость.

— Вадим, ну помолчи ты хоть немного, — сказал Олег, не оборачиваясь. — Раз у тебя ещё есть силы языком шевелить.

— А на что ещё их тратить? На оптимизм и веру в светлое будущее?

Стас в этот момент поймал очень простую и очень неприятную мысль: он тоже жутко голоден. Голод уже не сидел где-то на заднем плане. Он полез в голову. Сначала было просто пусто в животе. Потом стало мерзко. Потом всё тело сделалось каким-то лёгким, ватным и одновременно раздражительным, а теперь он всё чаще смотрел не на проходы, не на двери и даже не на лица, а на любую мелочь, которая хоть как-то могла означать кухню, чайник, еду, плиту, кастрюлю, хлеб. Судя по тому, как мрачно молчали остальные, не он один.

На следующем пролёте наконец открылась квартира. Олег заглянул внутрь, сразу прошёл на кухню, вернулся и кивнул:

— Минут на пять.

Тамара вошла первой и почти рухнула на стул.

Квартира была пустая, но кухня жила своей отдельной, неправильной жизнью. На столе лежала буханка хлеба в целлофане. Рядом стояла банка с солью. В раковине мокла ложка. На плите остывала кастрюля. И от кастрюли шёл слабый, но совершенно настоящий запах чего-то съедобного. Не то супа, не то варёной картошки с лаврушкой. Запах был таким домашним, что от него становилось почти больно.

Вадим подошёл к плите первым.

— Ну и что, мне опять смотреть и облизываться?

— Руки убрал, — сразу сказал Олег.

— Да почему сразу убрал? Тут же жратва.

— Потому что ты не знаешь, чья она и что будет, если начнёшь жрать без спроса.

— У кого спросить, Олег? У мёртвых хозяев? У домкома? У нашего любимого консьержа?

— У головы своей спроси. Если она у тебя ещё работает.

Вадим раздражённо приподнял крышку кастрюли, но внутрь всё-таки не полез. Только вдохнул запах, выругался себе под нос и отошёл.

Стас стоял у косяка и смотрел на хлеб. Обычная буханка. Неровный край пакета. Скрутка. Всё такое простое, такое тупо человеческое, что ему захотелось немедленно схватить нож, отрезать ломоть и сожрать прямо так, не запивая. Он даже пальцы поджал, чтобы не потянуться.

Аня это заметила.

— Тоже голодный?

Он коротко усмехнулся.

— А по мне не видно?

— Видно. По всем видно.

Она сказала это спокойно, без жалости, просто как факт. Потом повернулась к Олегу:

— Слушай, так не пойдёт. Мы уже выжаты. Тамара еле идёт, Вадим кидается на людей, Стас уже хлеб глазами ест. Если сейчас не найти место, где можно нормально поесть, нас дальше просто начнёт клинить.

— А я уже начал, — мрачно сообщил Вадим. — Просто вы пока не понимаете масштаб бедствия.

Олег молчал. Стоял у окна, смотрел в щель между шторой и рамой, и Стас уже успел понять, что молчание у него часто значит не обиду и не упрямство. Он просто перебирает варианты и пытается понять, какой из них прикончит всех не сразу.

Стас всё-таки решил влезть:

— А столовка? Или буфет? Или что тут вместо этого. Да хотя бы общая кухня, как в общагах. В любом таком клоповнике должно быть место, где жратву держат.

Олег посмотрел на него.

— Там тоже есть свои службы и свои правила. Риск никто не отменял.

— А если здесь мы сдохнем от усталости и голода, это сильно лучше?

Вадим сразу оживился.

— Во. Вот наконец человек начал мыслить как надо. Я ещё час назад говорил, что надо искать общепит.

— Ты час назад ныл, — поправил его Олег.

— Одно другому не мешает.

Стас оттолкнулся от стены.

— Ну здесь же есть что-то вроде пищеблока. Дом большой. Здесь куча квартир, коридоров, служб. Должно же быть место, где эта система кормит тех, кто тут живёт. Или тех, кто должен тут жить. Вы же столько времени здесь ходите. Неужели за всё это время ни разу нормально не питались?

Олег перевёл взгляд на него.

— Конечно, питались. И ты прав, тут встречаются столовки, буфеты и даже рестораны. Но мы не понимаем, бесплатно ли это или когда-нибудь нам предъявят счёт.

— Я не говорю, что это безопасно. Я говорю, что это логично. В квартирах еда есть, но она случайная и, возможно, чужая. Если мы её съедим, это может быть воровством. Где-то пусто, где-то хлеб, где-то кастрюля. А общепит всё-таки есть общепит.

Вадим почесал щёку.

— Слушай, а инженер-то наш местами и правда полезный.

— Помолчи, — сказал Олег, но уже не так жёстко.

Аня села на край стола, скрестила руки на груди.

— Логика есть. Вопрос в другом: как туда попасть. К сожалению, такие места появляются не по нашему желанию.

— А вдруг по желанию? — зло сказала Тамара. — А раз мы до сих пор не увидели нужную нам столовку, значит, не все желают нормально пожрать. Мне, например, сейчас хоть чёрт с половником, если у него будет суп и он не начнёт жрать меня раньше, чем я доем.

— Не загадывай, — тихо сказал Вадим. — Как бы твои фантазии не стали реальностью.

Тамара посмотрела на него так, что он сразу замолчал.

Олег наконец отошёл от окна.

— Ладно. Значит, так. Идея неплохая. Идти наугад по квартирам дальше смысла мало. Мы только тратим силы и время. Будем искать местную рыгаловку или что-то похожее. Но без самодеятельности.

— Да ясно, ясно, папочка, — буркнул Вадим.

— Я тебе сейчас в лоб дам, — спокойно сказал Олег.

— А вот это уже совсем по-семейному.

Стас невольно хмыкнул.

Олег тем временем продолжал:

— Где искать будем? По запаху не выйдет. Планировки скачут. Значит, смотрим на признаки. Служебные двери. Таблички. Вентиляция. Тележки. Кухня откуда-то же обслуживается.

— Или лифт, — сказал Стас.

Все посмотрели на него.

— Что?

— Если это большой дом. Или не один дом. Таскать снабжение по лестнице просто бред. Должен быть какой-то грузовой маршрут. Лифт, шахта, подъёмник, что угодно.

Олег кивнул.

— Мысль хорошая.

Вадим сразу оживился:

— Ну так давайте искать. А то вы сейчас ещё услышите у меня в животе объявление о посторонних.

Тамара со стоном поднялась.

— Пошли уже, пока я не передумала.

Они вышли из квартиры и двинулись привычными зигзагами. Сколько они так прошли, понять было невозможно, но в какой-то момент свернули в очередной проход. Коридор здесь был уже прежних. Стены были обиты светлой панелью, под потолком тянулись вентиляционные решётки, через каждые несколько метров висели одинаковые лампы под металлическими плафонами, и место уже не выглядело жилым. Скорее служебным. Как задняя часть больницы или заводской подсобки.

— Во, — тихо сказал Вадим. — Хоть интерьер поменяли.

Олег поднял ладонь, призывая к тишине, и пошёл первым. За первым поворотом попалась дверь без глазка, серого цвета, с облупившейся табличкой. Слова почти стёрлись, но на металле ещё читалось: «...блок».

— Ну всё, надеюсь, это пищеблок, — сказал Вадим почти радостно. — Либо мы нашли жратву, либо сейчас будем очень весело помирать.

— Ты сегодня прям в ударе, — сказала Тамара.

— Я всегда такой. Просто вы не цените.

Олег дёрнул дверь. Закрыто.

Следующая оказалась такой же. Тоже закрыта. За третьей начинался лестничный марш вниз, гораздо уже прежних, с голыми металлическими перилами. На площадке внизу стояла тележка с пустыми кастрюлями. Обычными алюминиевыми, затёртыми, с чёрными ручками.

Стас первым почувствовал запах.

Слабый, но явный. Варёное. Жареное. Крупа, масло, что-то мясное. После бесконечных лестниц и пустых кухонь этот запах ударил в голову сильнее водки.

Тамара даже прикрыла глаза.

— Всё. Я туда иду. Хоть режьте.

— Никто тебя пока не режет, — сказал Олег. — Но вниз спускаемся аккуратно.

— А если это ловушка? — тихо спросила Аня.

Олег посмотрел вниз.

— Здесь всё ловушка. Вопрос только в том, где у нас больше шансов выжить.

Вадим пожал плечами.

— Ну да. А тут хотя бы пахнет прилично.

Они спустились на один пролёт. Потом ещё на один. Чем ниже, тем сильнее тянуло едой. Стены стали кафельными, белыми, местами в трещинах, пол серым и гладким, как в старых столовых или больничных кухнях. Слева попалась дверь с круглым мутным стеклом. За ней что-то светилось.

Олег приложил палец к губам, подошёл ближе и осторожно заглянул.

Все ждали.

Через несколько секунд он отстранился.

— Ну? — не выдержал Вадим.

— Похоже на раздачу. Большое помещение. Столы. Подносы. Дальше кухня.

— Люди? — спросила Аня.

— Не вижу.

— Службы?

— Пока тоже.

Вадим дёрнул плечом.

— Значит, заходим и не паримся.

Олег всё-таки открыл дверь.

За ней действительно была столовая. Большая, светлая, слишком аккуратная. Ряды столов, пластиковые подносы, линия раздачи за стеклом, тележки у стены, запах еды, от которого у Стаса внутри всё сжалось ещё сильнее. На металлических лотках лежали котлеты, какая-то каша, суп в большом бачке, нарезанный хлеб. Всё выглядело так, будто здесь только что закончился обед и люди вот-вот вернутся за добавкой.

Но людей не было.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в глубине кухни гудит вытяжка.

Тамара выдохнула почти шёпотом:

— Господи, да я сейчас расплачусь.

Вадим шагнул вперёд первым.

— Так. Всё. Я официально люблю это место.

— Стоять, — сказал Олег.

Вадим остановился с таким лицом, будто его лично оскорбили.

— Ну что ещё?

— Осматриваемся сначала.

Аня стояла рядом, скрестив руки крепче обычного.

— Мне это не нравится.

— А что тебе вообще здесь нравится? — спросил Вадим, не отрывая глаз от еды.

— Слишком спокойно, — ответила она. — И слишком щедро.

Олег кивнул.

— Да. Поэтому без самодеятельности.

Он пошёл вдоль линии раздачи, внимательно глядя на стены, пол, двери, таблички. Стас двинулся следом. На стене у входа висел лист с какими-то правилами, но часть букв была стёрта. Ниже висела табличка: «Посетителям запрещается...» Остальное не читалось.

— А вот это мне уже не нравится, — тихо сказал Стас.

— Поздновато, — буркнул Вадим.

— Нет, не поздновато, — отрезал Олег. — Именно сейчас я бы очень хотел знать, что нам запрещается.

Тамара стояла у стола и смотрела на хлеб так, будто сейчас кинется на него зубами.

— Олег. Или говори, что делаем, или я сама начну принимать решения.

Он повернулся к ней.

— Никто ничего не трогает. Сначала ищем, по какому принципу здесь вообще можно брать еду. Должен быть порядок.

Вадим усмехнулся.

— Ты сейчас серьёзно хочешь найти инструкцию “как жрать и не сдохнуть”?

— Да, — сказал Олег. — Именно это я и хочу.

И тут Стас увидел на стойке раздачи металлическое окошко, а рядом поднос с жетонами. Круглые, жестяные, как в гардеробе или в заводской столовой. На каждом был выбит номер.

— Олег.

Тот подошёл.

— Что?

— Вот.

Олег взял один жетон, покрутил его в пальцах.

— Уже что-то.

— Ну и? — спросил Вадим. — Нам теперь по очереди в кассу становиться?

— Может, и так, — сказала Аня. — Это как раз логично.

Тамара тяжело выдохнула.

— Господи, да хоть строем. Только бы уже пожрать.

Олег смотрел на жетоны, потом на окошко, потом на дверь вглубь кухни. И в этот момент Стас впервые за всё это время очень ясно почувствовал, как внутри группы одновременно просыпаются две вещи: надежда и голод.

И именно тогда ему стало по-настоящему не по себе.

Потому что до этого дом только пугал. Службами, коридорами, пропажами, объявлениями, дверями, которые менялись у них за спиной. А теперь впервые предложил что-то сам.

А когда такое место вдруг делает подарок, почти наверняка это значит одно: расплата уже идёт следом.

Продолжение следует...

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

HiddenUser в VK
HiddenUser в YouTube
HiddenUser в VK Видео
HiddenUser в RUTUBE
HiddenUser в ТГ
HiddenUser в X

И природа воспрянула. Зацвели луга, заколосились поля, и люди всей деревней, и стар и млад, пошли спасать то, что уцелело, да заготавливать сено на зиму. Ибо кто знает, что уготовил им такой скорый сентябрь.

Марфа, причитая и охая, похватала с земли мокрые тряпки, побросала их в корзину и помчалась к мосткам – времени-то в обрез, скоро уж и стемнеет.

На реке было тихо, все бабы уже закончили стирку и разошлись по домам. Ровная гладь воды притворялась ясным закатным небом, пылающим красно-рыжим огнём над дальним берегом, и лишь вблизи темнела бездонным омутом. Короткие, мокрые сейчас мостки отходили от круто падающего в реку берега на семь локтей – не разгуляешься, но большего не позволял омут, а других пригодных для безопасного спуска к воде мест вблизи деревни не было.

Древняя река образовывала здесь довольно широкую излучину, промыв за века в слоистой породе глубокое русло, сейчас ниспадающее в неё хоть и красивыми, но отвесными склонами. От возвышающейся на берегу деревни к воде вела извилистая, словно змея, тропка – единственная связь жителей с рекой и её дарами. Здесь же, по бокам от мостков, притаились несколько привязанных одна к другой лодчонок.

Омут, конечно, место гиблое, но выбора у деревенских особо и не было. Купаться здесь строго настрого запрещалось, но нет-нет, да и утопнет какой-нибудь малолетний неслух. От чего, поди пойми – то ли от водоворотов, коих по излучине бродило в избытке, то ли от злой силы, что по преданиям в этом омуте водилась… Пляж был, но ниже по течению, где-то в часе ходьбы, где после отхода реки широкий разлив превратился в заросшую щавелем пойму, а русло было настолько мелким, что обычно уже к середине июня появлялся брод, а к августу через него спокойно проходила и малышня.

Марфа вывалила бельё на мостки и, взяв первую простыню, начала заново полоскать, с опаской вглядываясь в тёмные воды. Баба она была не из робких, но солнце неумолимо заваливалось за сосновые верхушки и здесь, внизу, быстро темнело, а в темноте, как ведомо, всякая злая сила вылазит да добрый люд норовит схватить и к себе утащить. Вот и нервничала женщина, вот и вглядывалась в глубину, чтоб никакое чудище водяное её врасплох не застало.

Прополоскав простыню, Марфа сильными руками скрутила её жгутом, выжимая, и бросила в корзину, взяла следующую тряпку. Сумерки сгущались всё сильней, над водой поплыл туман. Тревога в сердце женщины не унималась, но суеверия суевериями, а с бельём закончить надо.

Вот где-то посреди реки плеснулась вспугнутая кем-то рыбёха, и Марфа отдёрнула руку от воды, устремив вдаль тревожный взгляд. Сквозь вихрящийся туман ей почудилась тень, движущаяся вдоль русла. Затаив дыхание, она до рези в глазах вглядывалась туда, пока не поняла, что это всего лишь коряга, плывущая по реке.

– Фух, почудится же… – нервно выдохнула женщина, снова опуская тряпку в воду.

Ей оставалось уже немного, когда новый всплеск, раздавшийся совсем рядом, заставил её ойкнуть и подскочить, оставив в воде мужнину рубаху. Разглядеть ничего не удавалось, а рубаха начала медленно уходить под воду, и женщина разрывалась между суеверным страхом и ответственностью – рубаха-то хорошая, почти новая.

Когда она уже практически решилась кинуться спасать тонущее добро, сзади скрипнули доски и мостки слегка качнулись под чьим-то весом. Марфа испуганно развернулась, глаза её в ужасе округлились.

– Господи, помилуй, – прошептала она, и в этот момент огромное соломенное чудище с бесформенной безглазой головой взмахнуло длиннющей рукой, тускло и зловеще сверкнуло лезвие серпа, звякнула заточенная сталь, встретив кость…

Голова бедной женщины так и не долетела до воды. Неведомая тварь поймала её в падении и, закинув на плечо безвольное тело, растворилась в сгустившемся мраке. А из-под глади воды, едва различимая, взирала на это круглая чешуйчатая харя с щучьим оскалом, разочарованно мигнули круглые, словно блюдца, холодные моргала и исчезли в непроглядной тьме бездонного омута…

Коханов Дмитрий, апрель 2026 г.

Мои рассказы | Серия Монстрячьи хроники | Серия Исход | Серия Рассказы из фразы | Серия Лешачьи сказки | Серия Ванька - Деревенские байки

Мой роман "Настоящий джентльмен"