У женщины была защита. Не броня, но всё же надёжная, цельная. Вывезенная из простого деревенского детства и всей её немудрящей жизни. Верочка не захотела разбираться с прошлым женщины, с мамкиным благословением, с кругами старого рода - она просто искала брешь. И нашла её очень легко. Цинично и даже вполне по-житейски усмехнулась про себя: когда близкие настолько слабы, связываться с такими, как она, не стоит.
У женщины, практичной и неглупой, имелся крайне опасный недостаток, к которому она оказалась слепа и глуха. Тоже оставшийся с малолетства и добавлявший ей веса на горб, который всегда растёт от обид, напрасно нанесённых другим. Потому что память о якобы случайной пощёчине очень тяжела! Не зря люди мучаются вздором, всю жизнь помня фразочки воспиталки, соседа, паспортистки, кассирши в овощном.. Краснея от эпизода с подслушавшей разговор с ребятами учительницей, навсегда плюнувшей в душу неожиданной мерзостью про отца...
(А у Верочки, кстати, в частном пользовании было несколько открытых ею самородков, умеющих невзначай отхлестать словами крепче, чем розгами. И по любому поводу, этакому "бесноватому наитию", просто от широты гангрены вместо души! Способных клять и мять человека. Умыть его своей отравой, заплевав ни за что, ни про что. Дабы обтекал подольше.)
Обидеть напрасно - самое доступное искушение. Чем и грешное вдвойне, рассуждала Верочка чисто теоретически.. Это такой длинный грех, который начинается с "да не судимы будете".. Когда люди для людей вроде свойского суда создают. А по каким законам здесь решают? По общеупотребительным... Склизкие нормы. В ходу кодекс по непорядочным, некрасивым, бесчестным, безразличным и единогласно порицаемым проступкам. Только вот граждане этичные редко на проверку чужую совесть вызывают, больше со своей спрашивая. Судилище же устраивают те, кто хочет процессом насладиться. Да вот приговор от них ни наверх, ни вниз не идёт - занозой в людях застревает.
Верочка много раз наблюдала, что помин об оскорблении походя остаётся, даже когда запылавшая от стыда щека не только побелела обратно, но и истлела давно. Потому что человек так же верит в свой вид, как высшие силы верят в него. Как в проект на самообучении, где у каждого участника есть персональные возможности сверх базовой нагрузки. Для этого предоставляется модель, наполненная по единому алгоритму. Задаются варианты мотивации, где "человечность", конечно, самая правильная, но скучная. И, главное, отнюдь не единственная! Дальше уже развивайся сам - и сам же выбирай. Можно стать хорошим человеком, например.. Вот люди, особенно неплохие, внутренне и верят в выбор большинства, в его победу количеством. Переставая ожидать удара в бок исподтишка - и не справляясь потом с моральной потерей. Привыкая существовать с постоянной ноющей болью разочарования в окружающих.
У женщины, привыкшей полагаться лишь на себя, всегда оставалась эта возможность к "улучшению". Да проклятый горб раскачивался, словно не давая идти ровно по размеченной дороге, бросая её из стороны в сторону. Она, в личных границах чётко знавшая только своих родных, свой уголок и свой кошелёк, совсем не научилась разбираться в чужих чувствах. В людях, смоделированных ровно так же, как и её ближние. Да как и она сама... Ей казалось: надо уметь открыто пристыдить провинившихся - куда ж без наказания! Но она лишь до терзаний и кошмаров обижала тех, кто способен на стыд.
Когда кого-то травили всем кагалом, она присоединялась. Иногда молча, иногда - нет, поддерживая реплики, достоверность которых основывалась сугубо на крике разорявшихся горлопанов. Не понимая того, что её ответственность за откровенную подлость куда больше! А её равнодушие к униженному добавляет жирный плюсик в карму многоопытных сатиров - заводил этого кутежа.
Верочка лучше всех знала таких горлопанок (да и особей другого пола немало). Это были бесталанные ведьмы и ведьмаки, искушённые моментально, без торга, на низшем уровне обмена. Им даны начальные знания из элементарной для Верочки науки долгого выживания. Методом переброса на здорового заразы - гниения с оскала души и с воняющей плоти. Формами подкормки через чужую живую боль, когда в обычный социум внедряются самые неприятные для нормальных особей виды публичного позора. С ненормальными, которые так в ответ обложат или не отреагируют вовсе, никто славной порки на миру и не затевает. Ими сыт не будешь!
С годами женщина убедила себя, что она важна в общественной жизни, что её мнение про посторонних верно и нужно. Может, случилось с ней это от одиночества - муж давно умер, ушли и все дорогие старики с понятным женщине нутром, а дочь жила с семьёй отдельно.. Может, кто насмерть обидел когда... Только вот с мнением выходило смутно: оно появлялось не само по себе, а после разговоров с кем-то. (На самом деле, с одними и теми же бессовестными тенями людей, управлявшими ею и подъедавшими её крепкие, от сохи, корни десятилетиями.) Однако женщина начинала взгляды, ей втемяшенные, разделять и выдавать за свои, действуя порой даже в одиночку. При этом, вот недавно, забрезжившим утром, но громко излагая в форточку свои бесценные замечания ещё заспанной соседке, она почему-то отводила глаза.
Ей самой было ужасно стыдно: и за шум, устроенный ею в столь ранний час, и за испытанный самостыд. Она же полностью права в сказанном, а зазря себя стыдить, как ей известно, это ж напраслину возводить. Почти себя сглазить... И никак женщина не могла ухватить вопрос, повисший где-то высоко, на закорках быстро подросшего горба: почему она не поговорила с соседкой, какую видит постоянно, хотя бы не через окно? Да и поспокойней надо бы, а то отчитала, как девочку, на весь двор.. Так ведь добрые люди напели, подучили, уточнили, как, где и во сколько соседку выследить. Женщина караулила её, будто преступницу или жертву. Почти не спав до того и встав уже заведённой, с подскочившими сахаром и давлением, ещё до солнышка.
Верочка вошла в жилище к дочери женщины без приглашения. Клещом, прикрытым войлочной собачкой. Обсмотрела всё, особо выделив уродившегося болезным внучка и вечно запаренных состоянием ребёнка супругов. Вышла тем же манером, прогуляв пса до нужной себе остановки. Вернулась в один из фермуаров своих накопленных оболочек и гаркнула "домой!" остолбеневшему очкарику-отцу. Тот дезориентировано так помчал куда-то, что выронил поводок и чуть напрочь не позабыл про растерянную собаку...
Верочка вошла в жилище женщины без приглашения - знакомой форточкой. Нахватала побольше фотографий и с наслаждением, со скрипом бумаги по линиям, неспехом разорвала их все центробежным когтём на тонкие ровные полосы. Сложила всё живописно, высоким конусом, обрывки вместе с альбомами, и продолжила безобразничать. Пошалила с ботаникой на подоконниках, с одинокой статуэткой, небрежными шторами.
Когда вернулась женщина, Верочка выгнула спину, потянулась и замяукала. Звучно и противно. Женщина, не державшая животных в хате из-за грязи от них, оторопела. А ведьма встала в кресле в виде бронзово-зелёной кошки, отряхнулась, далеко разбрасывая шерсть, и сиганула на форточку. Оттуда мягко вытянула лапку, покрутила ей и перенесла свой конус с пола прямо на спину женщины. Давя её самолично нажитым горбом.
Задохшаяся женщина потеряла концентрацию и не смогла пойти за веником, уж и не помня про него. Вместо того она валко бросилась к подоконнику - продыхнуть - где её подхватили заговорённые шторы. Укутали и пленили, бросая на комнатные цветы... Сплошь ставшие забором из кактусов, с сотнями крохотных иголочек, впивающихся вместе с желчным соком в лицо, шею, руки - до шалой чесотки.
Шторы замотались сверх предела и оборвались, раскатав рулон с женщиной навстречу одноногой, как ей показалось, балерине. Статуэтка не могла сменить па, находясь в бесконечном вращении. Что при её новых размерах (с окрепшего слонёнка) в пределах хрущёвки порождало вихри, враждебные любому имуществу. Так, фуэте, достойное примы мирового уровня, перевернуло и подбросило комод.
Кошка эстетично умывалась на окошке, ничуть не взирая на вакханалию. Вдруг перестала.. Сверкнула искрами по всей первосортной шкурке и уставила на женщину морду с запавшими внутрь угольками совершенно чёрных глазниц. И разинула острозубую пасть.
Ад кончился страшней, чем начался. Глубоко под домом задрожала земля, будто расслаиваясь на пласты. Балерина в воздухе вернулась к миниатюре и разбилась, рухнув на пол. Шторки свалились ворохом грязных лохмотьев, кактусы полопались, оставив жёлтую растекающуюся лужу. Палисадник словно взрывался, перекапывая сам себя.
На грудь женщины, изнеможённо пытавшейся сесть, уперевшись в стену неподъёмной спиной, прыгнула кошка. Свалила её назад и встала на ней, топчась, протыкая кожу когтями, щеря клыки и прожигая чёрными дырами глаз:
- Ты что-то ещё имеешь ко мне, старая паскуда? Если да, то скажи сейчас, молю! - Кошка рассмеялась, клокоча и картавя, больше как ворона. - Вдруг я в туалете за собой не смываю? Ногти стригу во дворе? Или прошла в грязных ботах мимо твоей двери?.. Ты что, обмочилась??!
Кошка фыркнула, пустив усами яростные молнии, и взлетела на окно, бормоча "парша, фу, ненавижу!".
Женщина, всё ещё мотая головой "нет, нет!!" в ответ на Верочкины вопросы, выглянула в грязное порушенное окно. Сквозь дорожки кактусового сока и бегущие слёзы она рассмотрела качающиеся кусты и взрытый буераками палисадник, полный разных костей. Засыпанный ими, вырытыми из недр, доверху.
"Господи, хоть бы на этом всё кончилось", - просила женщина, не видя любимых фотографий и касаясь гудящей, раскалённой спины. Долго стояла на коленках, что-то неразборчиво шепча.
Она настолько сильно прикусила язык, что уж думала - онемеет. Но с этим как раз обошлось.
А вот мальчик так и не заговорил.
