— Конечно!

Они медленно кружились в полумраке, держась друг за друга так, будто боялись, что один неверный шаг разлучит их навсегда. Из динамиков, захлёбываясь, полилась «My Heart Will Go On». Они танцевали. Медленно, не в такт — они уже не слышали ритма, только мелодию. Сара положила голову ему на плечо. Он чувствовал её дыхание — частое, поверхностное. Их тени на стене были одним целым.

А тем временем красные цифры на датчике CO₂ ползли вверх, а температура в помещении стремительно снижалась.

— башвтоу алулдавл сла... — что-то неразборчиво прошептала Сара, стуча зубами от холода.

Макс не понял ни слова. Он крепче прижал её к себе — как будто это могло что-то изменить. Внезапно музыка оборвалась на высокой ноте. Защитные реле реактора сработали с глухим ударом. Свет погас. Свист подшипников, мучивший их месяцами, стих. Несколько секунд в динамиках ещё шипела статика, затем всё стихло.

Где-то на Земле, в развалинах ЦУПа, одинокий приёмник ещё работал. Он поймал обрывок песни, и голос Селин Дион растворился в статике. На Луне воцарилась тишина. Та самая, что властвовала здесь миллионы лет до людей и останется после. Остались только пыль, тени и кварцевый диск, хранящий память о тех, кто умел танцевать в шаге от бездны.

Вот уже в который раз Макс копошился с системой регенерации воды.

— Опять меняешь фильтры? — спросила Сара.

Макс снова молча кивнул и зажужжал электроотвёрткой. Работа немного отвлекала его от грусти о Земле и родных людях, которых, вероятно, уже нет. Сара двигалась как тень, медленно. Она подошла к зеркалу, держа в руках машинку для стрижки, и посмотрела на своё отражение. Её спутанные волосы давно пора было мыть, но шампунь закончился, а воды едва хватало для питья. Она мотнула головой и, в последний раз откинув волосы назад, провела машинкой от лба к затылку. Большой локон медленно опустился на пол.

Её глаза наполнились слезами. Сара водила машинкой медленно, без эмоций, словно робот. Ничто не выдавало того, что было заперто внутри. Через минуту всё было кончено.

— Вот и всё... — пробормотала она.

— Что — всё? Бля… — Макс только сейчас обернулся. Сквозь свист изношенных подшипников вентиляции он не услышал жужжания машинки.

— Мы должны экономить воду, — сухо ответила Сара.

Макс обнял её. Они стояли в обнимку в маленьком лунном модуле на краю большого кратера, на огромной Луне, среди бескрайнего космоса. Шум систем жизнеобеспечения стал тише. Так бывает, когда мозг просто «выключает» привычный звук.

На следующее утро на Саре была вязаная шапочка. Она поправила её несколько раз, прежде чем сесть за стол. На столе она обнаружила фигурку Wall-E.

— Это тебе, — сказал Макс. — С днём рождения!

Сара взглянула на часы. 6 февраля. Она совсем потеряла счёт времени.

— Какой красивый. Спасибо! — она поцеловала его в небритую щёку. — А я заменю тебе визор, он совсем исцарапался.

Они присели за стол и разделили пачку какого-то сублимата.

— Я слушала Юпитер. У него сегодня бурный радиофон, звучит как музыка.

Они оба стали мастерами лжи. Макс знал, что она ищет сигналы с Земли. Сара притворялась, что не замечает его болезни. Так же он ничего не знал о её бессоннице. У них были браслеты для отслеживания сна, но они давно перестали их носить — данные всё равно некому передавать.

— Кажется, я поймал слабый сигнал с другой стороны кратера, — соврал Макс. — Похоже на китайскую базу. Может быть, у них есть связь с Землёй?

— Может быть...

Он знал, что там только мёртвые роботы и пара контейнеров, но надежда была питательнее их скудных пайков. Еда заканчивалась, гидропоника чахла. Вопреки всему, третий сомик был бодрячком. Он прожил на удивление дольше других, как будто освоился и плевать хотел на космическую радиацию. Макс и Сара долго думали, давать ли ему имя. В итоге назвали Сахарком.

— Эй, Сахарок! Я пойду чистить снег, — доложил ему Макс, постучав по стеклу.

Тот подплыл к пальцу и посмотрел наружу. Чистка снега. Это было их кодовое выражение, означавшее очистку оборудования от пыли. Оно словно подчёркивало, что у них дома на Земле сейчас зима. Макс подошёл к двери шлюза и на мгновение остановился, глядя на их совместное фото: цветы герани, синее небо, зелёная трава. Затем он резко открыл дверь в шлюз.

Спустя несколько часов изнурительной работы он вернулся и небрежно закрыл наружную дверь. Датчик контроля герметичности горел красным. Макс привычным движением закоротил отвёрткой контакты. Лампочка стала зелёной. Пошла подача воздуха.

Часть его выходила сквозь неплотно прилегающую кромку двери в вакуум и превращалась в мелкий иней. Чистка уплотнения уже давно не давала толку. Спустя минуту Макс понял, что давление более-менее стабильно, и снял скафандр.

Войдя в жилой отсек, он увидел, что Сара рыдает. Она никогда не плакала.

— Сара, детка, что случилось? —

Сахарок умер... — ответила она, всхлипывая.

— Вот чёрт! Твою-то мать! — вскрикнул Макс.

Он ударил кулаком в какой-то полупустой корпус с торчащими проводами, отчего тот отлетел через весь отсек. Сара вскрикнула от неожиданного звука. Макс обнял её, чтобы успокоить.

— Не плачь, слышишь?

Но она разрыдалась так сильно, словно выплёскивала всю боль и грусть, накопившуюся за эти месяцы.

Сахарка хоронили на поверхности. Макс выдолбил ямку в лунном грунте. Сара опустила туда пакетик.

— Покойся с миром, дружок, — тихо сказал Макс. Затем он засыпал ямку и водрузил наверх памятник — кусок скалы. — Я думаю, мы не последние люди на Луне.

— Сто процентов, — подтвердила Сара.

Они стояли и смотрели на памятник Сахарку, как будто здесь покоился близкий человек.

— Знаешь, я ведь таки не поплакала о маме. Всё не могла. А сейчас этот маленький сомик... будто открыл шлюз, — сказала Сара, всхлипывая. — Сахарок здесь будет лежать миллионы лет. Так же, как и мы когда-нибудь.

Постояв немного молча, они медленно побрели к модулю. Там они разделили последнюю пачку сухого омлета, глядя в иллюминатор. Ночная сторона Земли теперь была абсолютно тёмной. Планета казалась огромным выключенным фонарём.

— Ни одного ночного огонька. Жуть. Я наводил камеру на максимальной кратности — ничего, — прошептал Макс. — А ещё поймал отражённый сигнал. Спутники Starlink раздают интернет до сих пор. Глупые. Они не понимают, что на Земле никого не осталось.

— До моего дома триста восемьдесят четыре тысячи четыреста километров, — пробормотала Сара.

— До моего столько же, — ответил Макс.

— А ведь где-то там сейчас весна, люди гуляют в парках. Если, конечно, там есть кому гулять...

— Не думай об этом. Наша задача — вода, — отрезал Макс, проверяя лебёдку. — Давай спускаться. Повернись, я закреплю трос.

Из-за большой глубины и крутизны стенок солнечные лучи никогда не попадали на дно кратера.

— Зона вечной тени, — сказал Макс и шагнул в черноту.

Они лёгкими прыжками, аккуратно двинулись по склону к буровой установке. Тросы плавно стравливала лебёдка. Астронавты спускались туда, куда миллиарды лет не заглядывало солнце, где температура была такой, что замерзала любая молекула вещества. Там хранился лёд, без которого существование базы было бы невозможно.

— Минус сто семьдесят градусов. Уровень воды в баках критический. Система экстракции забилась крошкой, — голос Сары в наушниках звучал глухо.

Фонари резали тьму, обнажая шрамы базальтовых скал. Макс возился со шнеком.

— Ладно, ты пока ковыряйся, я пойду проверю обогрев баков, — доложила Сара и, передвигаясь короткими прыжками, направилась к ёмкостям.

Она начала огибать огромный обломок скалы и сразу почувствовала, как инерция потянула её вбок. Низкая гравитация не прощает резких поворотов.

Композит чиркнул об острый выступ — Сара ощутила это не слухом, а челюстью. Вибрация прошла через скафандр, через кости черепа.

В наушниках Макса взорвался скрежет.

— Макс! — закричала она.

Из небольшого отверстия на бедре вырывалась тонкая струйка пара, тут же превращаясь в иней. В шлеме замигал красный датчик ПАД — падения атмосферного давления. Скорость утечки — 0,1 атмосферы в минуту. Порез начал заполняться аварийной пеной.

Макс подлетел к ней, стараясь не перевернуться.

— Спокойно, Сара. Считай от ста до нуля. Не дыши часто, — командовал Макс. — У нас минут пятнадцать, чтобы вернуться на базу.

Он быстро прижал к разрыву заплатку из ремкомплекта.

— Давление растёт. Было ноль двадцать… сейчас ноль двадцать пять, — прохрипела Сара. — Уфф… Кажется, я поседела…

Макс взглянул на индикатор её скафандра, потом на неё:

— Кажется, да. Тебе идёт. Идём, — он помог ей подняться. — Я в целом очистил шнеки, всё заработало.

Он нажал на пульт лебёдки. Трос натянулся медленно — слишком медленно. Десять минут подъёма. Пятнадцать. Заплатка держала, и давление в скафандре Сары медленно ползло вверх. На пятнадцатой минуте индикатор загорелся зелёным.

— Ноль четыре… — пробормотала она. Макс выдохнул. Сара двигалась медленно, но сама. Он считал метры и старался не думать о том, что будет, если она свалится сейчас.

— Всё нормально. Можешь успокоиться, — прошептал он по радиосвязи. — Скоро будем дома.

В шлюзе он помог Саре выбраться из скафандра. Она была бледной, но нашла силы улыбнуться:

— Ты обошёлся без синей изоленты.

Макс улыбнулся в ответ. И только когда они вошли в жилой отсек, Сара вдруг опустилась на колени.

— Как ты?

Она не ответила. Он присел рядом и взял за плечи.

— Эй, детка, как ты себя чувствуешь?

Сара смотрела на его губы.

— Пока жива. Но я тебя плохо слышу, — сказала она. Звуки доносились глухо, будто через вату. — И в ушах звенит.

Макс достал отоскоп. Барабанные перепонки были красными, правая слегка выбухала — кровь за перепонкой. Баротравма.

— Оглохну? — спросила Сара. Она всё ещё говорила тихо, но теперь в её голосе появилась знакомая ирония.

— Нет. Просто больно. И неделю будет звенеть.

Он дал ей последнюю таблетку обезболивающего. Через полчаса боль отпустила. Сара забылась тревожным сном.

Макс откинулся в кресле и погрузился в раздумья. Руки всё ещё дрожали. Он понимал: это лишь отсрочка. Тень кратера начинала их забирать. Он вспоминал, как на тренировках перед полётом закрепил датчики пульса на руках Сары при помощи синей изоленты. Они постоянно отходили от её тонких запястий. От неё пахло каким-то цветочным дезодорантом.

«Это надёжно?» — спросила она тогда.

«На века!» — ответил Макс, а Сара громко рассмеялась.

Вечером того же дня второй сомик перестал бороться за жизнь. Макс сидел и молча смотрел, как угасает маленькая жизнь на краю вечности, которая оказалась очень голодной.

(продолжение следует, друзья)

Макс и Сара возились снаружи, у основания массивной ретрансляционной тарелки. Сложность физического труда в условиях низкой гравитации зашкаливала: они вручную проворачивали заклинивший механизм ориентации антенны. Скрежет металла о металл отдавался вибрацией внутри скафандров. Настоящий звук начинается там, где начинается кислород, и этот шум перемежался с тяжёлым дыханием в динамиках шлемов.

— Ещё немного, Сара... На деление вправо, — командовал Макс. — Давай же! Есть. Уфф. — Теперь поймаем хоть что-то, кроме звёздного шума, — отвечала она с надеждой.

На визорах изнутри проступал небольшой конденсат от учащённого дыхания.

— Чёрт, глаз зачесался. Хорошо система терморегуляции работает, я даже не вспотел, — сказал Макс, снимая ключ с зажима. — Так, кажется, есть сигнал. Пошли домой.

Они направились к шлюзу, оставляя следы тяжёлых ботинок на лунной пыли. Тропинка до модуля вся была истоптана. Они шли и смотрели на свои следы.

— Знаешь, я когда впервые увидел чёткий след Нила Армстронга на Луне, подумал: как же так? На сухом песке следы ведь не остаются. Откуда на Луне влажный песок? — тяжело дыша, болтал Макс.

— Ну теперь-то ты знаешь, — отозвалась Сара.

— Да, это ни хрена не песок.

— Не песок. Наши следы тоже останутся здесь и через сто лет. Открывай шлюз, нам ещё скафандры чистить, — ответила Сара.

На этот раз дверь шлюза закрылась герметично сразу, и началась подача воздуха.

— Когда мы вместе, пыль не так докучает, — прокомментировал Макс.

Спустя пять минут чистки пара была внутри. Макс запустил кофемашину и спустя несколько минут с удовольствием вдыхал запах из кружки, но вдруг замер, взглянув на застывшую Сару. У неё тряслись руки.

— Макс, иди сюда, — позвала она, стоя у терминала.

Заголовки не укладывались в голове: «Неизвестный патоген», «Специфичность белковой структуры», «Новая пандемия».

— Вирус бьёт только по нам, — прошептала она. — Только по Homo sapiens.

Макс смотрел на пустые улицы Нью-Йорка на экране.

— Очередная истерия. Через месяц выпустят вакцину, а мы будем жаловаться на задержки запчастей.

— У меня мама в Нью-Йорке и сестра, — сказала Сара. — А бабушка от коронавируса умерла год назад...

Во время видеосвязи с ЦУП операторы сидели в уже знакомых масках. «Стандартные меры безопасности», — говорили они.

— Когда прибудет смена? Когда следующая грузовая доставка? — спросил Макс.

— Сроки перенесены на неопределённое время, — был короткий ответ.

— Чёрт подери. Сколько нам здесь куковать? Мы выполнили все задачи миссии досрочно.

— Мы не знаем. Никто не знает. Вирус слишком быстро распространяется.

— Что за вирус? Как называется? Что-то новое?

— Мутировавший нейротропный вирус. Инкубационный период — до двух лет. Сейчас кажется, что все здоровы. Но носители уже на всех континентах.

— Почему только люди? — спросила Сара.

— Вирус атакует специфический белок-рецептор, который есть только в неокортексе человека. Бьёт по самому дорогому, что у нас есть: по способности мыслить.

Повисла пауза.

— Цивилизации пиздец, если коротко...

Сара и Макс оцепенели в ужасе.

— Конец связи, — сказал оператор и отключился.

— Что, блядь, за неокортекс? — спросил Макс, повернувшись к Саре.

— Новая кора головного мозга… — ответила она и замолчала.

Спустя три дня пропала видеосвязь. Станция Gateway ушла в режим автоматического дрейфа, медленно покидая нужную для ретрансляции орбиту. Сара наблюдала за сомиками — они хаотично метались по аквариуму, словно чувствуя незримую угрозу.

— Рыбы — наши биоиндикаторы, — сказала она. — Земля словно кричит, а мы слышим лишь затихающее эхо.

К концу недели напрочь отключился интернет. Макс и Сара перечитывали личные текстовые сообщения по несколько раз и пытались обновить почту. Ничего. Остался лишь аудиоканал с Хьюстоном. И вот во время очередного сеанса связи:

— База «Артемида», говорит ЦУП, — голос молодого диспетчера дрожал. — Мы закрываем периметр. Резервное питание — на автоматику. Макс, береги её. И... простите, что оставили вас там...

Сигнал сменился белым шумом. Макс сжимал микрофон, пока костяшки не побелели. Ответа не было. Он отложил устройство и подошёл к аквариуму.

— Вот чёрт!

Он увидел, что один сомик плавал кверху брюхом. Первый биоиндикатор погиб.

— Мир треснул, Макс. И мы проваливаемся внутрь, — прошептала Сара. Затем она с каменным лицом медленно достала сомика. — Пойду проведу вскрытие.

Некоторое время тишину нарушал только шум систем жизнеобеспечения. Внезапный писк прорезал атмосферу уныния. Макс понял, что время уютной рутины закончилось. Он подошёл к распределительному щиту и начал переключать системы. Ядерный реактор FSP — их сердце мощностью в сотню киловатт — начал выдавать предупреждения о перегреве.

— Нам нужно больше энергии, — твёрдо сказал Макс, пытаясь заглушить страх действием.

Система LunaGrid была первой в истории коммерческой «лунной розеткой» — сеть высоких мачт с солнечными панелями, которые должны были ловить постоянный свет на краю Шеклтона. Здесь, на «пиках вечного света», солнце почти не садилось — максимум на несколько коротких дней пряталось за горами. Но реголит, эта проклятая липучая дрянь, забивал всё. Панели тускнели, кабели теряли контакт, а когда наступало редкое затмение — даже на трое-четверо суток — мини-реактор FSP начинал реветь от перегрузки, выдавая предупреждения о росте температуры.

Макс уже ненавидел эти мачты так же сильно, как и лунную пыль. Каждый раз, когда он выходил чистить радиаторы или проверять соединения, он материл их, как ворчливый дед. Вот и сейчас автоматика реактора последовательно отстреливала шины питания, пытаясь снизить нагрузку и предотвратить расплавление активной зоны.

— Я пойду разворачивать панели и чистить радиаторы, — сказал Макс, надевая подшлемник. — Пока есть вода, воздух и реактор, мы будем жить. Я что-нибудь придумаю.

Дверь шлюза захлопнулась резко и с грохотом. В глазах Сары показались слёзы. Она посмотрела на дверь шлюза, где всё так же висела их общая фотография среди цветов герани. На Земле. Она даже мысленно на мгновение перенеслась в тот момент. Земная гравитация и ветер, солнце и запах травы. Звуки насекомых. Детский смех. Это казалось близко и одновременно так далеко.

В ту ночь они долго не могли уснуть, слушая, как база стонет от температурных перепадов, а радиоэфир транслирует лишь пустоту.