Потому что «Персы» - единственная сохранившаяся греческая трагедия, написанная на исторический, а не мифологический сюжет. И это меняет всё. В мифе можно спрятаться за именами богов и героев, можно сказать: «Это не про нас, это про Эдипа, это про Агамемнона, это давно было». А тут - Саламин. Восемь лет назад. Люди в зале помнят дым пожаров, помнят, как персидский флот шёл в пролив, помнят крики тонущих. Эсхил ставит пьесу не о том, что было, а о том, что теперь с этим делать. И вот здесь начинается самое интересное. Афины победили. Афины - молодая демократия, которая только что остановила гигантскую империю. И Эсхил, гражданин этой демократии, говорит ей: «Смотри, что происходит с теми, кто слишком поверил в свою силу».

Персы в пьесе - не карикатурные злодеи. Атосса, мать Ксеркса, вдова Дария, выходит на сцену и говорит о страхе. Она не спит ночами, ей снятся дурные сны, она боится за сына, она боится за Персию. Хор старейшин - это не враги, это старики, которые остались дома, потому что слишком стары для войны, и теперь ждут вестей. Они поют о том, как юноши Азии ушли в Грецию, и как жёны и матери считают дни, и как тревога растёт. Это человеческая тревога. Это то, что чувствует любая страна, отправляющая своих детей на войну. Эсхил не рисует персов чудовищами. Он рисует их людьми. И когда Вестник приносит весть о разгроме при Саламине, это не торжество. Это ужас. Подробный, физиологический ужас: как корабли бились в узком проливе, как персидские воины тонули, как те, кто умел плавать, добирались до берега и погибали там от греческих копий, как Ксеркс, увидев всё это, разорвал на себе одежды и бежал. Это не «враги получили по заслугам». Это «вот что бывает, когда империя решает, что ей всё позволено».

И тут входит тень Дария. Отец Ксеркса, великий царь, который водил персов на Марафон и проиграл, но остался в памяти как мудрый правитель. Он говорит вещи, которые для персидского уха звучат как приговор, а для афинского - как предупреждение. Он объясняет, что Ксеркс нарушил меру. Он захотел связать Геллеспонт, перейти море как посуху, наказать богов, которые, по персидским представлениям, не любят, когда смертный пытается стать выше их. Ги́брис. Гордыня. Самонадеянность правителя, который думает, что может всё. И Дарий говорит: «Не трогайте Грецию. Не идите туда снова. Не будите спящую собаку». Но самое сильное в этой сцене - не политический совет. Самое сильное - это то, как Дарий смотрит на то, что стало с его царством. Он видит хор старейшин, который его оплакивает. Он видит, что Персия в трауре. И он не говорит: «Вы проиграли, потому что были слабыми». Он говорит: «Вы проиграли, потому что были слишком сильными и забыли, что сила имеет предел».

А потом появляется Ксеркс. Живой, но разбитый. В лохмотьях. Он не царь. Он - человек, который только что потерял всё, что у него было. Армию, флот, честь, уверенность в себе. И хор, который его оплакивает, - это не хор врагов. Это хор его подданных. Стариков, которые остались в Сузах и теперь должны смотреть, как их царь рыдает на сцене. И здесь я всегда вспоминаю одну вещь. Эсхил поставил «Персов» в 472 году до н. э. Хорегом был восемнадцатилетний Перикл. Тот самый Перикл, который позже превратит Афины в империю, который построит Парфенон, который будет говорить о величии Афин, и который умрёт от чумы во время Пелопоннесской войны, когда Афины будут сражаться со Спартой и проиграют. Эсхил, старик, ветеран Марафона и Саламина, ставит пьесу, в которой предупреждает молодого Перикла: «Смотри. Империя - это ловушка. Победа - это начало конца, если ты не умеешь остановиться». И Перикл, судя по всему, не услышал. Или услышал, но решил, что его это не касается. Афины пошли дальше. Афины построили империю. Афины проиграли.

Вот что я вижу в «Персах» сегодня, когда читаю их снова. Это не пьеса о том, как хорошо быть победителем. Это пьеса о том, как страшно быть победителем. Потому что победитель начинает думать, что он победил навсегда. Победитель начинает думать, что его сила - это его право. Победитель начинает думать, что враг - это не человек, а препятствие, которое нужно преодолеть. И тогда победитель становится тем, кого он победил. Персидская империя была построена на подчинении. Ксеркс пошёл в Грецию, потому что хотел наказать непокорных. Он не мог допустить, чтобы кто-то сказал ему «нет». Афины, разгромив персов, создали свой союз - Делосский, который очень быстро превратился в Афинскую империю. Города-государства, которые были союзниками, стали подданными. Свобода, за которую сражались при Саламине, превратилась в гегемонию. И Эсхил это видел. Он видел это в 472 году, когда писал «Персов». Он видел, как афиняне радуются победе и не замечают, что уже начинают вести себя как персы.

Я не хочу сказать, что «Персы» - антивоенная пьеса в современном смысле. Эсхил не пацифист. Он ветеран. Он знает, что война иногда необходима. Но он знает и другое. Он знает, что война меняет того, кто воюет. И если ты не следишь за собой, если ты не помнишь, за что ты воевал, ты потеряешь это ещё до того, как закончится война. Свобода - это не то, что у тебя есть. Свобода - это то, что ты делаешь каждый день. И если ты перестаёшь её делать, если ты начинаешь думать, что твоя свобода - это твоё превосходство над другими, ты уже не свободен. Ты просто новый Ксеркс. Только с другим акцентом.

И вот здесь я подхожу к тому, зачем вообще нужна драматургия. Я часто говорю студентам: «Вы думаете, что пишете пьесы. На самом деле вы создаете зеркала». Хорошая пьеса - это зеркало, в которое зритель смотрит и видит себя. Не таким, каким он хочет быть, а таким, каким он есть. Эсхил поставил «Персов» для афинян, которые только что победили. И он показал им персов. Не врагов. Людей. Людей, которые плачут, которые боятся, которые теряют сыновей, которые хоронят своих царей. И афиняне, сидя в театре, смотрели на этих персов и, может быть, впервые задумывались: «А ведь они такие же, как мы». Это опасно. Это очень опасно - признать, что враг - человек. Потому что тогда ты не можешь просто убивать его и радоваться. Тогда ты должен думать. А думать всегда труднее, чем воевать.

Я не знаю, сколько людей в амфитеатре в 472 году до н. э. поняли, что Эсхил говорит им о них самих. Может быть, немногие. Может быть, большинство просто радовалось, что персы проиграли. Но пьеса осталась. Она пережила и Афинскую империю, и Пелопоннесскую войну, и Александра Македонского, и Рим, и всё, что было после. И каждый раз, когда какая-нибудь страна побеждает в войне и начинает думать, что теперь ей всё можно, находится человек, который читает «Персов» и говорит: «Подождите. Посмотрите на Ксеркса. Посмотрите, как он возвращается в лохмотьях. Посмотрите, как его народ плачет. Это не про них. Это про вас».

Вот почему я до сих пор пишу пьесы. Не потому, что я хочу что-то сказать. А потому, что я хочу, чтобы кто-то увидел. Увидел себя в зеркале, которое я держу. И, может быть, остановился. Может быть, задумался. Может быть, сделал другой выбор. Драматургия - это не про то, чтобы учить людей. Это про то, чтобы дать им возможность увидеть то, чего они не видят. Эсхил дал афинянам увидеть персов. И тем самым дал им увидеть себя. Это высшая задача, которую может поставить перед собой драматург. И если вы, читая это, чувствуете, что хотите попробовать, - значит, вы уже на правильном пути. Потому что вы поняли главное. История - это не про то, что было. История - это про то, что будет, если мы не будем помнить, что было. И театр - это место, где мы можем это вспомнить. В темноте зала. Вместе. Пока не поздно.

Барыня слабо улыбнулась мёртвыми губами и исчезла.

Никита проснулся в холодном поту, перекрестился и бросился на колени перед образами. Он неистово молился, и казалось ему, что за спиной стоит мёртвая барыня, улыбается горестно и укоризненно качает головой.

Много лет назад помещик Шелихов у своего крепостного крестьянина Никиты Аникеева сына Колесникова младшего сыночка Ванечку забрал к себе на Москву в услужение. Ванечка у француза, что у Шелихова жил, поварскому делу учился, хорошо выучился, добрый из него повар получился, барин им перед гостями хвастался. Ванечка всю европейскую кухню знал: и французскую, и итальянскую, и немецкую и, конечно, русскую. И жениться барин позволил. Взял Ваня в жёны Глафиру — экономку у господ Шелиховых.

А Никита остался бобылём век свой доживать, жена у него давно умерла. Соседка, слава Богу, приходила, печь топила, еду готовила. Не бесплатно, конечно, продукты, а иногда и копеечку Никита ей давал. Сам он колёса для телег делал, знатные колёса делал, этим и жил, да ещё сельчане давали ему Христа ради еду, кто что мог.

Жил и радовался за детей. А что? Иван в поле не пашет, рожь не сеет, от урожая не зависит, всегда при еде, обут, одет, напоен, накормлен. Да пришла беда: пропал у барина серебряный столовый сервиз, очень дорогой. Почему он подумал, что это его экономка с поваром обворовали — Бог весть. Да только барин сказал, что или пусть сервиз вернут, или на каторгу под Оренбург пойдут. Согласен барин, чтобы и деньгами вернули, если сервиз тати уже продали. Да где же такие деньги взять? Никита думал, маялся: детей-то жалко. А где-то на второй день, как он узнал о беде, выход и подвернулся.

Каждую осень оставалась у Никиты ночевать вдова помещика Азарьева. Возила она оброк, собранный со своих крепостных, в Дворянский Заёмный банк, вкладывала деньги под пять процентов годовых. И всегда оставалась у Никиты, опасно по ночам ездить, разбойнички шалили под Москвой.

Барыня была бедная, сама возком правила. Оно и понятно, не так много у неё крепостных, не разгуляешься.

В тот день барыня задержалась в Москве и вечером опять приехала к Никите. Деньги она положила в банк, а проценты сняла, деньги ей зачем-то понадобились. И Никите об этом сказала и деньги показала, правда, ассигнациями, но именно почти та сумма, которую требовал от Ванечки помещик Шелихов.

Всю ночь ворочался Никита на печи. И убивать невинную душу грех, но ведь и деньги давать в рост тоже грех, пусть даже и банку, не по-божески это. А Ванечку с Глашенькой угонят на каторгу в этот Оренбург проклятый? И не знай, где он и находиться. А деточки их? Они-то как? А барыня всё равно старая, высохла вся, ей, поди, лет пятьдесят уже, помирать пора, а она деньги в рост даёт, грешит. А тут как мученица пред Господом и предстанет, а он ей грехи спишет.

Под утро решился Никита на убийство. Наложил подушку барыни на лицо, она тихо умерла, смирно, так, дёрнулась пару раз и затихла навеки.

Завернул Никита тело барыни в рогожу и положил в возок. Тишина стояла жуткая, большая луна светила мёртвым светом, листья застыли на ветвях, не шелестели. Дорога к поместью Азарьевых пролегала возле болота, вот он туда труп барыни и кинул, а лошадь хлестнул вожжами, чтобы быстрей прочь шла. Где-то в чаще леса филин ухнул, и листья осины, что стояла между болотом и дорогой, дрожали без ветра. Никита перекрестился три раза и пошёл домой.

Когда соседка пришла стряпать, он уж на печи лежал.

— А барыня куда делась?

— Ещё до света уехала, торопилась куда-то.

Соседка молча загремела горшками, а Никита решил немедленно ехать в Москву, деньги, полученные убийством, руки жгли.

А Иван, как оказалось, уже не жил в особняке Шелихова. Он с семьёй перебрался в дом к рязанскому дворянину Зарецкому. Зарецкий отдал Шелихову за сервиз и Ванечку с семьёй выкупил. Да вот только у этого рязанского дворянина поместья-то не было, совсем, воинской службой жил. Да пришлось ему в отставку выйти по ранению, а жить-то как-то надо. И придумал Зарецкий покупать подростков мужского полу, обучать их поварскому делу, а затем продавать. Покупал он их по два-три рубля, а продавал по сто. Конечно, поить, кормить, одевать приходилось, но дело всё равно выгодное. Под него он и сманил Ивана Никитина сына Колесникова от господ Шелиховых. И историю с сервизом придумал тоже он, не так уж Шелихов был и неправ, когда Ванечку подозревал в краже сервиза.

— Что же ты мне об этом не сказал, Ваня? — упрекнул отец сына.

— Откуда же я знал, тятя, что вы деньги добывать удумаете?

Деньги Иван у отца забрал, деньги пригодились, из крепости с семьёй выкупился, дом у него теперь свой в Москве на Воронцовом Поле. И с Зарецким они хорошо развернулись, не только поваров готовят, но и экономок, и горничных, и мажордомов.

А к Никите с тех пор стала являться барыня. Во сне он её видел, а днём она всегда за его спиной стояла. Бывало, днём резко обернётся, увидит мельком её платье, перекрестится, молитву прочитает, а пройдёт мал срок, и барыня опять за спину встанет. Мучила его барыня: то из-за печки появится, то с полатей глянет, то в сенях чем-то загремит.

Мучился так Никита года три, а потом попу в грехе покаялся. Наложил на него их сельский священник храма Николая Чудотворца епитимью, сидел Никита на хлебе и воде, часами на коленях перед иконами простаивал, даже на горохе, бесполезно: барыня всё одно за спиной стояла и по ночам приходила, смотрела на него с укором.

— Совесть тебя мучает, Микита, а совесть — сие глас Божий. А как её успокоить? Только искренним раскаяньем и муками.

Никита вздохнул и горестно спросил:

— Что же душа барыни не успокоится никак? И молюсь за неё, и свечки ставлю?

— Пути господни неисповедимы, видать, и барыня не без греха. Что ты о её жизни знаешь? Ничего.

— Так делать-то что, батюшка?

— Благословляю тебя идти в суд, Микита, — посоветовал священник, — на дыбе повисишь, не без этого, плетей отведаешь, кандалами позвенишь. Не обязательно в Оренбург отправят, могут и в Рогервик, есть такой город на Балтийском море, там камень ломают. М́́у́ку примешь, Микита, глядишь, барыня от тебя и отстанет. Иди, Микита, Господь милостив.

Судья был удивлён до крайности.

— Азарьеву? Так её ребятки Ваньки Коршуна убили. На расспросе-то они упирались, а под пыткой всё рассказали. Да и возок её с лошадкой на базаре обнаружили. От них человек продавал. Мозги у тебя набекрень, мужик, не иначе. А ну-ка, ребятки, не в службу, а в дружбу, дайте ему двадцать плетей, авось у него мозги назад встанут и будет знать, как людей от службы государевой отвлекать.

Никите отвесили двадцать плетей и хороший пинок. Шёл он домой, понурив голову, и чуял барыню за своей спиной. Ночами барыня не приходила, дала выздороветь от плетей, а как только раны зажили, опять появилась.

Сельский священник тоже был несказанно удивлён.

— Вот так просто и отпустили? Чудные дела твои, Господи. Не отчаивайся, Микита. Преступил закон, не отчаивайся, но опять восставай, примись за тот же труд и непременно останешься победителем.

— О Господи, да каким победителем, батюшка? Вон она за вами стоит, барыня-то мёртвая. Куда же мне идти за наказанием, к императрице что ли?

— К ней. К матушке нашей Екатерине Алексеевне, в город Санкт-Петербург. Деньги на дорогу есть?

— Есть.

— Вот и славно. Челобитную напишем, и благословлю тебя в дорогу.

А почему бы не съездить? Какое хозяйство у бобыля? Никакое, ничего его не держит, никакой скотины нет, даже кошки. А паспорт есть, барин выправил, чтобы в Москву на рынок ездил беспрепятственно, колёса свои продавал.

До Петербурга Никита доехал — слава Богу, да только по летней поре императрицы в городе не оказалось, в Царском Селе она. Пришлось туда идти.

Императрица Екатерина Алексеевна садилась в карету, граф Кирилл Григорьевич Разумовский подал ей руку, как вдруг из толпы зевак, собравшейся посмотреть на государыню, прорвался крестьянин, с ходу бухнулся на колени, прямо в пыль, а в вытянутых руках его белела бумага.

— Не погуби, матушка! — отчаянно крикнул он.

Екатерина Алексеевна приняла бумагу, бегло прочитала её, удивлённо приподняла брови и приказала:

— Подержите в карауле его до моего возвращения.

Из-за спины императрицы на Никиту с жалостью смотрела мёртвая барыня.

Вечером, прочитав ещё несколько раз челобитную, Екатерина Алексеевна долго думала, стоя у окна, а потом потребовала к себе Степана Ивановича Шешковского.

Вскоре перед императрицей пристал небольшого росточка худощавый человечек с холодным и умным взором. Перед этим человеком трепетал весь Санкт-Петербург, уж на что бунтовщик и вор Емелька Пугачёв думал, что никого на свете не боится, ан нет, ошибся казак, Степан Иванович умел внушить страх и заставить уважать себя.

Покойный муж Екатерины Алексеевны, император Пётр Фёдорович, своим указом уничтожил тайную канцелярию, другими словами, тайную политическую полицию, но, взойдя на престол, императрица возродила её. Без всякого указа, сама по себе возникла тайная экспедиция, а возглавил её Шешковский. Ну, а как власти обойтись без политического сыска?

— Степан Иванович, прочти сию бумагу, — сказала Екатерина Алексеевна, — и скажи своё мнение. Я знаю, что ты особый дар имеешь понимать простых людей и до точности доводишь труднейшие разбирательства. А сему крестьянину не даёт покоя мёртвая барыня ни днём ни ночью.

Шешковский внимательно прочитал челобитную Никиты Колесникова.

— Могу к себе забрать сего бедолагу. Ручаюсь, что он навсегда забудет свою мёртвую барыню.

— Да знаю я, как ты, Степан Иванович, — улыбнулась, императрица, — кнутобойничаешь помаленечку. Я вот думаю учредить совестный суд на основании естественной справедливости, чтобы судья судил, руководствуясь голосом сердца, а также человеколюбием и почтением к особе ближнего своего. Этот крестьянин явно невменяем. Можно ли его судить обычным судом? А сколько таких по России? Сколько совершается преступлений при особо неблагоприятных стечениях обстоятельств? Драки по пьяному делу из-за дурацкого русского ухарства вплоть до мёртвого тела? Случается, что убивают, только не со зла и не по злому умыслу. Суды наши завалены делами о колдовстве, о разделе имущества и прочей мелочи. Надо их разгрузить.

— Так-то оно так, матушка, на деревне так и говорят: как судить будем, по закону али по справедливости?

— Вот видишь! Глас народа.

— Да баловство всё это, матушка. Вменяем этот мужик или невменяем, а всё равно он убийца. И наказать его придётся.

— Нет, Степан Иванович, — возразила императрица, — как его Господь наказал, нам его так не наказать. Не подвластен он нам, и мёртвая барыня останется при крестьянине до конца его дней. Суд совести — самый суровый суд в мире.

И, немного подумав, Екатерина Алексеевна добавила, обращаясь к секретарю:

— Выдать Никите Аникееву сыну Колесникову пятьдесят рублей на дорогу и ещё сто рублей на жизнь. Как Господь его наказал, страшнее его никто не накажет.

08.04.2022 г.

Сойдя на своей остановке, Вася заметил, как четверо таджиков пристают к девушке. Девушка на контакт с ценными иностранными специалистами идти никак не хотела и отбивалась, как могла. Василий мгновенно понял несправедливость ситуации и, не теряя времени, ринулся в драку. Таджики отлетали от Васиного кулака резиновыми мячиками, он раскидал их как щенков белогубых. Досталось и подъехавшему полицейскому патрулю. Полицейские получили по корпусу и морде, а у лейтенанта сорвал случайно с левого плеча погон. Не разобрался Вася, поддатый был.

Документов у Василия не оказалось, иностранные специалисты в один голос утверждали, что это он напал на них с националистическими лозунгами. Девушка придерживалась другой версии.

— Вы подтверждаете заявление гражданки?

— Подтверждаю. Какие националистические лозунги? У меня во взводе узбек служил. Он и чечен меня раненого тащили через «открытку», от «птичек» отстреливались, жизнью рисковали, чтобы мою спасти.

— Узбек. А это таджики.

— Есть разница? — искренне удивился Вася.

— Ну, хорошо, допустим, — сказал дознаватель, — а погоны зачем с полицейского сорвал?

— Да выпивши я. Невменяем я, иногда шарики за ролики могут заскакивать. Пуля у меня в голове.

— Какая пуля?

— Вражеская.

Вася смотрел на дознавателя честными, слегка пьяными глазами.

— Проверим, — сурово сказал дознаватель.

Послали на экспертизу, сделали рентген головы, после чего Васю отправили спать в «обезьянник» отдельно от иностранных специалистов, чтобы он их во сне случайно не покалечил.

Утром пришло медицинское заключение. Дознаватель прочитал, нахмурил брови.

— «Смерть наступила в результате пулевого ранения в голову». Чего? Они там спирта перепили? Трупа не видели, а такое заключение дают.

— Медикам видней, — примирительно сказал Вася. — Пуля есть?

— Есть.

— Тогда отпускайте.

— Куда?

— На кладбище. У нас с прогулами знаете, как строго.

Василий в строгом тёмно-синем, почти чёрном костюме, в белой рубашке и при галстуке посмотрел на испуганное лицо дознавателя невинными голубыми глазами.

23.05.2025 г.