Но Майка не могла. Уличная ватага звала ее за собой по крышам гаражей и заброшек через старые сады к таким уголкам, о которых знали разве что кошки. Так что платья быстро рвались и пачкались. А когда Майка повзрослела, то и вовсе стала стесняться девчачьей одежды – если она наденет платье, пацаны ее засмеют. Да и куда в нем ходить, перед курами красоваться? Гонять с дворовой компанией гораздо удобнее в шортах и футболке. Поэтому, когда у Майки завелись карманные деньги, она купила себе недорогие трикотажные шмотки, и ей до слез было жалко испортить их в ржавчине или гудроне.

Но оставаться в стороне от общего веселья Майка тоже не могла. Откажешься — не отмоешься потом. Долго будут дразнить трусихой или того хуже — лохушкой. Мальчишки — народ злой.

Поэтому она запихивала вглубь шкафа платья, натягивала видавшие виды шорты и мчалась на улицу к пацанам. А там играть приходилось по их правилам. Сказали, что сегодня лезут в заброшенный цех молокозавода, значит, надо идти. Слоняются по дворам и мучают старые качели, значит, и ты с ними. Ей нравилось гонять с ребятами до родника или на рыбалку, лазить по деревьям на бесхозных участках и таскать оттуда яблоки. Майка не боялась пауков и саранчу, но ее мутило от одной мысли о каруселях и тесных темных каморках заброшенных домов, в которые они иногда залезали. И все равно она не отступала.

— Дава-а-ай еще!

Мальчишеский голос вяз в шуме крови, бьющейся в ушах. Пальцы на руках ныли от напряжения, в кожу впечатывались крошки облупившейся краски. Ком в горле увеличился и перекрыл воздух. Майка поняла, что еще немного, и ее стошнит прямо тут.

Выход оставался один. Она разжала пальцы и почти не глядя спрыгнула с карусели. Больно приземлилась на колени — обе в кровь. Ссадины забились землей и мелкими камушками — надо промыть, чтобы не загноилось. Но это потом.

— Йе-е-е! Крути, крути!

Майка рванула в кусты, и в следующую секунду ее вырвало. Во рту остался гадкий привкус желчи, но стало легче. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и продышалась. Кажется, не заметили.

— Майка, ты че? Зачем сиганула?

— Просто хотела проверить, могу я спрыгнуть на скорости, — равнодушно пожала плечами она. — Смогла.

— А с коленками что? — Мишаня бросил раскручивать карусель и присел на корточки. — В хлам! Больно?

— Водой промыть, и все, — отмахнулась Майка.

— Тогда погнали к водокачке. Я как раз пить хочу.

Карусель притормаживала, издавая противные скрежещущие звуки. “Лучше б спилили и в металлолом сдали, — зло подумала Майка. — Мелкие все равно не катаются”.

Пятак и Данька слезли с вертушки ошалевшие — ноги заплетаются, хихикают глупо.

— Смотри, смотри, Майка! Мы космонавты! — гоготали они. — А ты че спрыгнула, зассала, да?

— Нет, — вспыхнула Майка и первой двинулась со двора. — А вы больше на пьяных похожи, чем на космонавтов.

— О, ребзя, я что вспомнил, — сменил тему Даня. — Батек сказал, башню скоро снесут. А мы в ней еще не бывали. А там, говорят, живет самый настоящий призрак! Вот бы увидеть!

Майка сглотнула горькую слюну и поморщилась. Про водонапорную башню, стоявшую в поле за поселком, ходило много слухов. И что одно время ее облюбовали бродячие проповедники-сектанты, и что внутри живет страшный маньяк-убийца, и что на башне лежит проклятье — она может убить любого, кто залезет в нее.

Даже в свои одиннадцать лет Майка прекрасно понимала, что все это сказки. Взрослые придумали их, чтобы ребятня не таскалась в опасное место. Одноклассник Майкиной мамы разбился там насмерть: под ним обрушилась старая проржавевшая лестница. Место в любом случае опасное, хоть и красивое: башня с виду была добротная, из красноватого кирпича, с узкими, словно прищуренными, окнами.

— Слушай, а мне показалось, — толкнул ее локтем Петька-Пятак, — или тебя в кустах полоскало? Что, детская каруселька умотала? Мелкие на ней катаются и ничего, а тебя развезло?

Майка стиснула зубы и промолчала.

— Так что, пацаны, — снова встрял Данька, — погнали?

— Когда? — откликнулся Мишаня.

— Майку не берем! — гоготнул Пятак, снова пихая подругу в бок. — Она струсит!

— Да пошел ты! — отмахнулась Майка.

— Ладно-ладно, я шучу, — деланно испугался Пятак. — И вообще, что взять с девчонки. Ты же не можешь…

Майка не стала дослушивать, молча развернулась и пошла в обратную сторону. Пятак что-то кричал вслед, но Майка не слушала. Слезы душили, и она изо всех сил старалась не расплакаться. Мишаня догнал ее, повис на плече и тоже что-то говорил — его голос звучал обеспокоенно, но Майке было все равно. Она отпихнула друга и, уже не сдерживаясь, припустила к дому. Плевать, что подумают пацаны! На все плевать! Все равно они не считают ее другом!

Дома, где ее никто не видел, Майка все-таки разревелась. Она даже не знала, из-за чего ей было обиднее больше: что укачало, что разбила коленки, из-за колкостей Пятака или потому, что все это видел Мишаня, но не заткнул Петьке рот. Тоже мне, сосед по парте!

И все же… Миша — хороший парень, как ни крути. Много раз выручал Майку, и когда на нее ругалась мать, брал вину на себя. Отговаривал пацанов от самых отчаянных походов, замечая в глазах Майки еще только зарождающуюся тень страха, и никогда не считал ее слабачкой. Наверное, поэтому мнение Мишани было для Майки важнее мнения остальных. Хотя все ребята, если так разобраться, классные.

Рабочий поселок Ярцево — это несколько пятиэтажных хрущевок по кругу, защищенных кольцом старых деревянных домов, с неровными лоскутами огородов. А еще здесь были молочный заводик, мебельный цех, несколько магазинов, детский сад и школа — единственная на все окрестные деревни. В классе Майки училось двенадцать человек, в основном все деревенские, и только четверо ярцевские. Они и держались стайкой — свои ребята. И если в началке дружба строилась на совместных играх, в которые деревенских не позовешь — сразу после уроков их забирал старенький пазик и развозил по домам, — то к пятому классу Майка поняла, что общаться с чужаками скучно, и стала еще больше ценить свою компанию.

Майка вытерла слезы. Эмоции улеглись, и весь разговор с мальчишками теперь казался ей глупостью. Ну и чего она обиделась? Было бы на что! Еще и разревелась как дура. Правильно Пятак сказал — как девчонка. Стыдно-то как!

Если вернуться к ребятам прямо сейчас, то они продолжат смеяться, а Майка пока не чувствовала в себе сил ответить на подколки взаимностью и не расплакаться снова. Вернуться завтра — тоже станут дразнить, но будет уже не так обидно. А еще можно… Идея созрела сама собой — нужно залезть в башню.

Отправиться туда Майка собралась ночью. Мать будет крепко спать после тяжелой смены на заводе, и ей никто не помешает. А к утру она вернется с трофеями — внутри башни обязательно найдется что-то интересное! — и мальчишкам еще придется извиниться перед ней.

Майка сложила в рюкзак фонарик, пояс от рабочего халата — им можно будет примотать фонарик к руке или голове, когда она будет забираться внутрь, и пассатижи — на всякий случай лучше иметь с собой инструмент. Полила огород, поужинала с мамой и даже посмотрела с ней сериал по телеку. Потом долго ворочалась в кровати, борясь с усталостью и слушая, как мама готовится ко сну и, наконец, засыпает.

* * *

Мишане тоже не спалось. После того как Майка сегодня убежала, ему было неспокойно. Вроде глупость, Пятак вечно задирается, все давно привыкли и внимания не обращают. А Майка как маленькая, ну честное слово. И слушать не стала, оттолкнула и убежала. Ждал, конечно, что она вернется, до самого вечера ждал, пока пацаны по домам не разошлись. Но тревога так и не отпускала. Он не мог заснуть и решил проведать Майку, а когда залез к ней в дом и увидел пустую кровать, почувствовал беду. Надо собрать ребят.

Данька быстро откликнулся на условный стук по ставням: уже через несколько секунд его лохматая голова появилась в проеме. А вот Пятака разбудить непросто, он всегда спит крепко. Мишаня перелез через трубы теплотрассы, проходящие прямо под окнами Петькиного дома, и, подтянувшись на руках, запрыгнул в комнату.

— Слышь, Пятак, просыпайся. Это я, — тряс друга Мишаня. — Давай-давай.

— Отвали, — пробормотал Пятак, поворачиваясь на другой бок, и вдруг резко открыл глаза. — Ты че тут делаешь?

— За тобой пришел. Слушай, Майки дома нет.

— А куда она делась? — с трудом, зевая, спросил Пятак.

— Не знаю, — начал терять терпение Мишаня. — Знал бы — не пришел. Это точно из-за твоего вчерашнего фокуса.

— Да блин, что я такого сделал? — возмутился Пятак, натягивая спортивки. — Ниче такого не сказал. Ну девчонка. Девчонкой разве быть плохо?

— Извинения отрепетируешь по дороге, — поторопил приятеля Мишаня. — Погнали.

На улице друзей ждал Даник, уже полностью проснувшийся и пинающий от скуки придорожные кусты.

— Ну и куда пойдем? Куда Майка могла свалить?

— Вариантов немного. К речке, где у нас шалаш стоит, — стал загибать пальцы Мишаня. — В сады за яблоками…

— А может, она просто к бабушке в город рванула на последней электричке? Мать с работы дождалась и в путь, — предположил Даник.

— Нет, она бы оттуда мне позвонила, — отмахнулся Мишаня. — У бабки телефон есть.

— Обиделась, что мы ее в башню брать не хотели, вот и не звонит, — пожал плечами Пятак и тут же вскрикнул. — Точно, башня!

— Да не ори ты, — зашипел Мишаня. — Но башню надо проверить. Погнали?

— Мне и днем эта идея казалась не очень, — ворчал Пятак, спотыкаясь в темноте на каждой кочке. Давно не кошенное поле поросло бурьяном, под которым таились рытвины от комбайна. Данькин фонарик давал не много света.

— Боишься призрака? — поддел его Мишаня.

— А ты что думаешь, это байки? Ба рассказывала, что если дом какой на отшибе долго без хозяина стоит, то в нем бесовщина всякая заводится. Зря мы ночью поперлись. Надо было хоть воды святой с собой взять… Я б утром у ба попросил.

— А Майка там будет до утра одна сидеть? — возмутился Мишаня. — Нет уж, по твоей вине она туда полезла, тебе и помогать.

— Вообще все мы виноваты перед ней, — встрял молчавший до этого Даник. — Все прикалываемся над ней, считаем, что она слабее. А она никогда нас не подводила.

Мальчишки стыдливо примолкли. У каждого была своя история, когда Майка показала себя настоящим другом и помогла.

— Дорога какая-то бесконечная, — прервал молчание Пятак. — Вам не кажется, что мы идем-идем, а башня ближе не становится?

На востоке уже посветлело небо, готовясь к новому дню. Башня все так же возвышалась у кромки поля, казалось, еще пара минут и они будут на месте.

— Слушайте, это же Майка! — вскрикнул Мишаня и припустил вперед.

— А кто это рядом с ней? Еще какая-то девчонка… — сощурился Данька.

— Нет, тебе показалось. Только Майка, — возразил Пятак.

И оба рванули навстречу подруге.

* * *

Майка похвалила себя за предусмотрительность: без фонарика пробраться напрямки через поле было бы тяжело — к ногам цеплялась трава, да еще кочки на каждом шагу. И пассатижи пригодились — замок на входе был не защелкнут, но так проржавел, что выдернуть его из петель удалось только с большим усилием.

Из приоткрытой двери вырвались запахи старья и сырости, такие же, как и в заброшенных домах, только сейчас к ним примешивалось что-то еще, незнакомое и сладковатое. Майка вздрогнула — внутри башни оказалось холоднее, чем на улице. Где-то в глубине капала вода, разбивая тишину мерным стуком.

Майка подняла фонарик вверх, и свет с трудом выцепил очертания огромного бака где-то в вышине. По стенам башни вились лестницы, казалось, что они парят в воздухе. Майка подошла к одной и схватилась за поручень. Конструкция отозвалась лязгом и затряслась. Вкус ржавчины осел в горле, и Майка почувствовала, как внутри снова подступает комок — совсем как прошлым вечером на карусели. Лучше не трогать.

На полу были разбросаны обломки прогнивших досок, осколки бутылок и какое-то тряпье. Скучно и бестолково. Похоже, что все хоть сколько-нибудь ценное отсюда давно вынесли. Хотя что она надеялась найти в башне? Это в заброшенных домах иногда попадается старинная посуда, или свечи, или книги. А тут только грязь и сырость.

Свет от фонарика проскользил по дальней стенке и вырвал из темноты яркий клочок. Что это могло быть? Майка прошла вглубь, осторожно ступая между островками мусора. Мелькнули косы с оранжевыми задорными лентами, похожими на те, которые раньше мама заплетала самой Майке.

— Приве-е-ет, — прошелестело что-то рядом.

Майка обернулась. Позади тускло светилась щель дверного проема, за которым ночной ветер укачивал цветущий бурьян. Наверное, сквозняк, или железки трутся.

— Как тебя зову-у-ут? — загудело ближе.

Майка прижалась спиной к холодному бетону и выставила вперед фонарик как оружие.

— Кто здесь?

Звук собственного голоса на секунду придал Майке уверенности. Но почти тут же его подхватила гулкая пустота башни и разбросала по стенам, превращая в уханье и стоны. Пальцы на фонарике сжались крепче.

— Извини. — В полосу света ступила невысокая фигурка. — Я не хотела тебя пугать.

— Кто ты? — изо всех сил постаралась придать голосу уверенность Майка.

— Ника, — представилась девочка. — Я из Павелецкого, тут недалеко, три километра.

— Знаю, — кивнула Майка. — Мне кажется, я тебя где-то видела. А ты что, из дома сбежала? Тебе вообще сколько лет?

— Девять. А ты сама-то что тут делаешь?

— Гуляю, — с вызовом ответила Майка. — Я старше тебя…

— А ты просто так сюда пришла?

Ника улыбалась, мило склонив голову набок. Смелая девчонка! Майке не хотелось ей врать.

— Не просто. Мои однокла… Мои друзья собирались сгонять сюда, посмотреть, что в башне. А меня с собой брать не хотели, думали, я струшу. Ну вот я и решила им доказать, что они ошибаются.

— Друзья все делают вместе, — нравоучительно проговорила Ника. — Какие же они тогда друзья тебе…

— Хорошие друзья! — вспыхнула Майка. — Ты просто еще маленькая и не все понимаешь.

— Ну, может, — быстро согласилась Ника. — У меня нет друзей. Наверное, будь у меня друзья, я бы здесь не оказалась.

— Да уж наверное, — ухмыльнулась Майка. — И все же, что ты здесь делаешь?

— Гуляла, гуляла и зашла. А вот у тебя точно интересная история. Дело в мальчике, да?

— Нет, — задумчиво отозвалась Майка и тут же повторила уже увереннее: — Нет! Это мне надо. Я хочу доказать им, что не боюсь ничего!

— Все чего-то боятся. Кто-то двоек, кто-то пауков, а кто-то смерти.

— Ты рассуждаешь как взрослая, — нахмурилась Майка. — У меня даже мама не всегда такие умные мысли выдает.

— Это потому что взрослым вечно некогда. А у меня было много времени… Я много чего могу тебе рассказать.

— Слушай, давай только выйдем отсюда. Тут как-то неуютно…

Майка чувствовала, что у нее затекли от напряжения ноги и спина замерзла от сырого бетона. Да и вообще в башне было зябко, словно тут с зимы, как в банке, законсервировался холод.

— Можно, — согласилась Ника. — Вон в том закутке лазейка есть, и оттуда такой вид на звезды открывается…

Майка уселась рядом с Никой и украдкой посмотрела на новую знакомую. Та подняла глаза к небу и беззвучно шевелила губами, словно пыталась сосчитать звезды. На поношенном ситцевом платье в горошек поблескивал красный значок — тоже в форме звезды. Майке очень хотелось поговорить еще — редкий случай, когда рядом другая девочка, к тому же рассуждает как взрослая. В голове Майки теснились вопросы. Что подумали мальчики? А сработает ее план с башней? А как доказать им? А что, если Мишаня…

— Так зачем ты пришла в башню? — Кажется, Ника закончила считать.

— Говорю же, чтобы доказать себе…

— Неа, — недоверчиво прищурилась Ника. — Ради себя не бегут в опасные места, уж я-то знаю. Это только ради других: чтобы заметили, чтобы поняли. Если бы ты делала для себя, то никогда бы сюда не сунулась. Тебе же тут не понравилось?

— Жутко, на самом деле, — улыбнулась Майка, чувствуя, как в груди теплеет от правды. — Я терпеть не могу заброшки, железяки, грязь, ржавчину… Меня тошнит от одного запаха.

— А почему не скажешь ребятам «не хочу», и все?

— Засмеют… — Майка сцепила пальцы, костяшки побелели. — Будут дразнить девчонкой.

— Так ты и есть девчонка! — с легким удивлением отозвалась Ника. — Разве это плохо?

— Наверное, нет. Просто девчонкой быть сложно, когда вокруг одни мальчишки. И мне с ними нравится, весело…

— Но не хватает чего-то для себя?

— Да, — коротко кивнула Майка. — Я не могу сказать им, что иногда слушаю Губина — у меня и кассета есть. И платья носить бывает даже приятно…

— Когда в последний раз они делали что-то для тебя?

— Не помню, — стушевалась Майка.

— Предложи что-нибудь, чего хотелось бы тебе, а не им.

— Например?

— Это ты мне скажи, — улыбнулась Ника.

— Я не знаю… — замялась Майка. — Может быть, иногда просто гулять, мороженое есть. Болтать… Вот как мы с тобой сейчас.

— Круто! А еще?

— А еще я хочу рисовать научиться. Но у нас некому учить…

— Ничего, главное, у тебя есть мечта.

С Никой было легко и спокойно, и Майка даже забыла, что за ее спиной возвышалась неприветливая башня. На востоке небо подернулось розовым, и только тогда Майка поняла, как устала. А ведь еще нужно добежать до дома и лечь в постель, чтобы мама не застукала.

— Спасибо, Ника! Мне домой пора. Ты сама доберешься?

— Обо мне не беспокойся, — махнула рукой Ника. — Я даже провожу тебя немного. Пойдем.

Майка зевала от усталости и спотыкалась на каждом шагу, а Ника шла рядом легко, аккуратно, будто скользила над землей.

— Дальше сама. — Ника подняла голову к посветлевшему горизонту. — Мне пора. Смотри, это не твои друзья?

Майка увидела, как к ней бежит Миша, а позади него — Пятак с Данькой.

— Майка, дура! — Мишаня стиснул подругу в объятиях. — Ты где, блин, была? Только не говори, что лазила в башню сама.

— Что ж теперь, если была, — соврать? — засмеялась Майка, жутко довольная тем, что друзья волновались о ней. С объятиями налетели подоспевшие Пятак и Данька. Так они и стояли какое-то время вчетвером. Ники как и не бывало, словно она в воздухе растворилась. Ночные события стали казаться нереальными, как сон.

— А вы чего в такую рань гулять пошли? — поинтересовалась Майка.

— Мы на самом деле всю ночь к тебе шли. Башня вроде близко, но словно не подпускала к себе, проклятая, — поделился Пятак. — Ты никакой чертовщины внутри не видела?

— Нет, — пожала плечами Майка. — Ржавые лестницы, мусор, вонь. И все.

Воспоминания о Нике таяли, как мороженое на солнце. Так странно…

— Ах, да, — спохватилась она. — Там еще девчонка одна была из Павелецкого, Ника… Я ее как будто знаю, но не могу вспомнить — откуда. Да вы ее тоже, наверное, видели — с бантами такими рыжими. Странное место для прогулок она выбрала, конечно.

— Стоп, — оборвал ее Даник, почему-то вмиг посерьезневший. — Ты видела там девочку?

— Да. А что такого?

— Майка, не хочу тебя пугать, но… Ника, Вероника Лапшина, — так звали бабушкину сестру. Ей было девять, когда она пропала без вести. Думали, что в Ольховке утонула, но тела не нашли. Мы же вместе смотрели старый альбом с фотографиями, помнишь? Девчонка рядом с моей бабушкой, в косах банты еще такие большие.

Майка побледнела, а Мишаня только крепче сжал ее в объятиях.

* * *

О своих догадках про призрака и Нику родителям никто из ребят не рассказал. А зачем? Еще запрут дома — и прощай свобода! Но мальчишки взяли с Майки слово, что в одиночку она больше ни в какие приключения не полезет. И сами зареклись лазить по заброшкам.

— Кстати, Майка, — заговорил Данька одним августовским вечером, когда вся компания сидела во дворе его дома и ела мороженое. — Батькин брат, Кирилл, на год к нам в поселок переезжает. Говорит, будет писать пейзажи русской глубинки. И хочет кружок рисования открыть. Пойдешь к нему учиться?

Группа автора: illumination_project | Лана Савченко

Обстановка была, мягко говоря, бедной. Обшарпанный продавленный диван, облезлые обои, старый телевизор на тумбочке с оторванной дверцей. И большая пушистая ёлка, нарядно мигающая гирляндой. В центре комнаты за раскладным столом-книжкой сидели трое: мужчина, женщина и мальчик лет десяти. Все мёртвые.

— Умеют некоторые праздновать, — опять хмыкнул Коля.

Я покосился на него, но ничего не ответил. От запаха и непрестанно мигающей гирлянды мутило.

— Что тут произошло? — глухо поинтересовался я из-под ладони и, сделав над собой усилие, опустил руку.

— Пока непонятно, Игорь Андреевич, — из-за ели выглянула растрёпанная девичья голова. — На первый взгляд, следов насилия нет. Похоже на отравление, но не будем делать преждевременных выводов.

— А где Тарас? И может уже кто-нибудь выключить эту гирлянду?!

— Тарас в отпуске, — девушка ловко выбралась из-за ёлки. — Я Аня. Сейчас отпечатки с розетки сниму и отключим. Пока не трогайте.

Коля пожал плечами и поднял бровь.

— Подозреваете отравление, но снимаете отпечатки с ёлки?

— Подождите минуту, — донеслось из-под ёлки, — сейчас объясню.

Я огляделся. Комната выглядела странновато. Откровенно нищая обстановка просто кричала о неблагополучии в этой семье, но наряженная ель и изобилие на столе никак не вписывались в картину.

— Они что, в лотерею выиграли? — поинтересовался я, разглядывая коробки с подарками на полу.

— В том-то и дело. — Гирлянда наконец погасла, и Аня выпрямилась во весь рост. Роста, впрочем, она оказалась невеликого, что компенсировалось избытком энергии. Она говорила, яростно жестикулируя, так что порой мне приходилось отшатываться.

— Я не сразу вспомнила, а потом дошло — в прошлом году во Фрунзенском был точно такой же случай. Семья, отец пьющий, мать безработная, девочка в третьем классе. Найдены в своей квартире с признаками отравления. Оказалось — передозировка барбитуратов. Отец семейства где-то раздобыл наркотик и устроил прощальный ужин — к такому тогда пришли выводу. И вот вам, пожалуйста.

Аня резко махнула в сторону трупов, я в очередной раз увернулся.

— Только серии нам на празднички не хватало, — буркнул за спиной Николай.

— Это точно, — вздохнул я и пошёл на кухню составлять протокол.

Расчистив место на липком столе, сказал Коле:

— Давай их к Борисычу. Если сходство с прошлогодним делом подтвердится, надо прошерстить все подобные случаи за последние… ну, к примеру, лет десять. Выяснить, как давно этот Дед Мороз с представлениями по семьям ходит.

— «Дед Мороз» — это вы круто придумали! — крикнула из комнаты Аня, и я снова поморщился. От её неуёмной энергии грозила заболеть голова. Мне не хватало спокойного размеренного Тараса. С другой стороны, он мог бы и не знать прошлогоднего случая, так что появление Анны оказалось как нельзя кстати.

Закончив с протоколом, вышел на лестничную площадку, нажал кнопку лифта и вдруг заметил сверкнувший из щели в соседской двери глаз. Сжал Колин локоть и кивнул на дверь:

— Соседей уже опросили?

— Так ночь на дворе, — зевнул он. — Кто был — опросили. По остальным утром пройдёмся.

— Доброй ночи! — крикнул я в сторону двери. Глаз мигнул, но дверь не захлопнулась.

— Вы из милиции? — проскрипел старушечий голос.

— Да. — Проигнорировав распахнутый лифт, я развернулся и поднялся обратно к квартирам. Дверная щель чуть раздалась, и помимо глаза, в неё протиснулся длинный мясистый нос и сжатые в гузку губы.

— Доброй ночи! — повторил я. — Скажите, вы не видели, кто приходил к вашим соседям? Пару дней назад, как раз под Новый Год?

— Что, допился Витька? — удовлетворённо скрипнула бабка и захлопнула дверь.

Мы с Колей переглянулись. Послышался звук снимаемой цепочки, и дверь снова открылась. На этот раз нараспашку.

— Да кто к нему только не ходил! — Старуха вышла на площадку. — Помер — туда ему и дорога, алкашу проклятому!

— Чем же он вас так допёк? — поинтересовался я.

— Так житья жешь от него не было! Что ни день — пьянки-гулянки, крики-скандалы. Собака ихняя вообще не умолкала. Лает и лает, небось не кормили её. А то! Самим-то жрать нечего, а животное притащили! С Людкой, женой евонной, напьются и давай куролесить, дым коромыслом! Сколько он ей по пьяной лавочке морду расквашивал — не сосчитать, а она всё одно, не уходит. Я ей грю: мальчонку-то пожалей. А она талдычит: куда мне, Пална, итить? От одного алкаша к другому? А тут всё ж какой-никакой отец. Вот тебе и допился отец.

Она важно кивнула, видно считая дело раскрытым.

— Вы всё-таки попытайтесь вспомнить, кто к ним приходил, — встрял Коля. — Я завтра ещё зайду, может, найдётся вам, что добавить.

— Ничего я не знаю! Чем всякими алкашами заниматься, лучше вон хулюгана поймайте, который день-на день лампочки в подъезде выкручует! Три дня назад вкрутили, а уже нету!

— Так ведь не только алкашами мы занимаемся, — я пристально посмотрел на старуху. — Жена-то его и ребёнок тоже погибли.

Бабка охнула и закрестилась.

Позади послышался шум, я обернулся.

Из квартиры выносили чёрный пакет.

«Город. Шумный безумный человеческий муравейник. Здесь правит равнодушие, и, вопреки природе, каждый муравей города заботится о своей шкуре. Наплевав на общее дело, на свежевылупившееся потомство, на своих королев, каждый думает о с е б е.

Поначалу здесь трудно. Тяжело вписаться в бешеный круговорот, подстроиться под сумасшедший городской ритм. Сердце ускоряет свой бег в толпе, горло сохнет, пальцы начинают дрожать. Это пройдёт. Главное — найти в городе своё место».

Передо мной лежали четыре дела. Семёновы, Зобовы, Шмитько и последние — Малюковы. Все как под копирку. Неблагополучная семья, ребёнок от девяти до одиннадцати. Смерть всех троих за празднично накрытым столом.

— Как же их раньше не сопоставили, — с досадой протянул я.

Коля пожал плечами, уселся прямо на стол и отхлебнул чай из термостакана.

— Один случай в год, в разных районах. Хорошо, что сейчас обнаружили сходство.

— Хорошо, — рассеянно кивнул я. — Молодец Анна.

Молодец-то она, молодец, да дело пахло явным висяком. Судмедэксперт Герман Борисович подтвердил отравление барбитуратом и обнаружил на шеях жертв небольшие проколы. Картина выходила такая: некто навещал маргинальное семейство под Новый Год, приносил ёлку, подарки, накрывал праздничный стол. Его впускали добровольно — следов борьбы нигде не было. Нарядив зелёную красавицу (возможно, вместе с ребёнком), он колол хозяевам наркотик, рассаживал их за столом и, пока они умирали, потихоньку выходил из квартиры. Или не выходил? Может, любовался тем, как они умирают? Или даже жил с мёртвыми жертвами несколько дней? Следов пребывания посторонних не обнаружено, но если вести себя осторожно и забрать все улики с собой…

Я тряхнул головой. Что это — воображение или чутьё? Малюковых нашли спустя три дня после смерти, и никаких следов чужака в квартире.

Убийца с подарками оказался очень осторожным — нет отпечатков, следов, никто из соседей его не видел. Призрачный дух Нового Года. Камера магазина напротив подъезда запечатлела девять входящих в дом мужчин с ёлками в канун праздника. Шестерых опознали соседи, у каждого было алиби: все встречали праздник с семьёй. Ещё двоих за ёлками не было видно — выглядывали одни ноги в ботинках. И ещё один, неопознанный. С ёлкой, мешком и в костюме Деда Мороза.

— Он ведь мог ёлку заранее принести, — будто прочитав мои мысли, сказал Коля и отставил стакан. — Я посмотрел по камере — ещё десять человек с 26-го по 30-е записал.

Я задумчиво кивнул и потёр руки. Топили плохо, сидеть на месте было совсем неуютно.

— Если бы он пришёл заранее, кто-то из жертв рассказал бы.

— В смысле?

— Ну смотри. — Я встал и принялся ходить по кабинету, чтобы согреться — Пьющие люди чаще всего болтливые. А тут какой-то подарок судьбы, откуда? Кто такой наш убийца? Представитель собеса? Школьный учитель? Сказочный Дед из Лапландии?

— Да кто угодно. Алкоголики не слишком-то разборчивы в связях. Может, просто втёрся в доверие, предложил праздновать вместе…

— Но зачем? Что у него за идея? Почему именно такие семьи, почему не счастливые нормальные люди? Да, вот именно!..

Я остановился, кивнул собственной догадке.

— Он был таким же. Рос в такой же семье. И дарит праздник тем детям, у которых без него этого праздника не было бы.

— Хорош подарочек, — хмыкнул Коля и спрыгнул со стола. — Игорь, это всё домыслы.

— Да нет же, всё сходится! Смотри: он приносит ёлку, подарки, угощение. Возможно, этот день становится самым счастливым в жизни детей. И он оставляет их в нём, понимаешь? Делает их вечно счастливыми. Глеб Борисович сказал, что под действием наркотика они засыпали, просто и без мучений. Потому что он не хотел их мучить. А хотел сделать из них нормальную счастливую семью. Навечно.

Коля пожал плечами.

— Ну может, ты прав. В конце концов, ты здесь голова, а я ноги. Тогда говори, голова, куда бежать-то?

— Надо понять, откуда он узнал про эти семьи. Что у них было общего, кроме пристрастия к алкоголю? Проверь всех их родственников до седьмого колена, но найди сходство. Если сейчас мы его не возьмём, через год нас будет ждать такой же «подарочек». И ещё кое-что…

— Что?

— Куда делась собака?

— Да мало ли, куда. Убежала.

— А вдруг он забрал?

Эта мысль не выходила из головы. Мог ли наш убийца забрать собаку себе? Мог.

— Как трофей?

Я пожал плечами.

— Может. Давай так. Допроси ещё раз соседку, попробуй выяснить про пса. И надо узнать, были ли животные у остальных жертв. А если нет, то может что-то ещё из квартир пропало.

— Сделаю.

Коля ушёл.

Холодало. Скупое питерское солнце пряталось за многоэтажки. По улице, невзирая на мороз, сновали люди. Где-то среди них прятался человек, убивающий семьи в самый светлый праздник в году.

Каждый из них сначала не понимает, что происходит. Сердцем уже догадались, а мозг отказывается признавать. Мозг — верная машина, детище города. Они привыкли верить ему, но он часто им врёт. Тянет, толкает: поднимайся, скорее вставай, тебе надо бежать-бежать-бежать. Сердце же засыпает покорно, оно знает, как для хозяина лучше. Некуда больше спешить, не о чем больше страдать. И только в глазах отражается борьба мозга и сердца, сменяя страх на полное понимание и принятие.

Я помню глаза каждого из них.

Уже совсем стемнело, я собирался домой, когда раздался телефонный звонок. Звонил Коля. Его возбуждённый голос, казалось, выпрыгивал из смартфона:

— Игорь, мы с Анькой, кажется, нашли его!

— Как?!

— Да я всё думал, как ты говорил, что убийца наряжал вместе с ребёнком ёлку… — Я что, говорил это вслух? — …и я сказал Ане, что надо ещё раз тщательно проверить каждую ёлочную игрушку. И она нашла! Нашла-таки смазанный отпечаток! Он есть у нас в базе! Берём его?

Колино нетерпение передалось и мне.

— Конечно, берём!

Даже не верилось, что всё оказалось так просто.

Через час перед нами сидел Балашов Сергей Степанович. Отмотавший десять лет за убийство и вышедший на свободу пять лет назад по амнистии. Он безостановочно кашлял и злобно глядел на нас мутными болезненными глазами.

— Нашли, что пришить мне? — выплюнул он и снова закашлялся.

— Сергей Степанович, посмотрите, — не обращая внимания на явную враждебность задержанного, я придвинул к нему фотографию. — Эта вещь вам знакома?

Он бросил косой взгляд на фото, пожал плечами.

— Может, и знакома. Я ж на рынке всякие новогодние приблуды продаю. Может, и эта моя.

Он посмотрел ещё раз.

— Ну точно. Похожа на одну из моих.

— И много у вас было таких игрушек?

— Нет, — он мотнул головой. — Эта партия была бракованной. Видите, скол? На каждой игрушке такой. Их у меня было… Щас точно скажу… Четыре упаковки по шесть штук в каждой. Упаковками со скидкой я их и продал.

Мы с Колей переглянулись.

— А ты случайно не помнишь, — вкрадчиво спросил Коля, — кто у тебя их купил?

— Я что вам, профессор, всех помнить? — огрызнулся Балашов. — Напротив моей точки администрация. У них, мож, на камерах видно. Проверьте.

— Проверим, — зловеще пообещал Коля. — Ты лучше скажи, где был в новогоднюю ночь?

— Дома. Болел я, всю ночь проспал, как баклан.

Он тут же закашлялся, подтверждая свои слова. Мы с Колей вышли из допросной.

— Врёт, как думаешь? — Коля сунул руки в карманы и покачался на пятках.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Записи с камер на рынке надо посмотреть — это раз. Проверить алиби Балашова в предыдущие годы — два. Ну а дальше по обстоятельствам.

— А с ним что? — Коля кивнул на дверь.

— Пусть посидит пока. Там посмотрим.

На следующий день меня отправили в пригород — на подъезде к Ульяновке кто-то тормозил машины и убивал водителей. Случай был странным — без ограблений и явного мотива. К счастью, мне удалось разобраться с этим делом довольно быстро, и через четыре дня я снова был в городе.

— Ну что, отдохнул? — со смехом приветствовал меня Коля. — Пора бы и поработать!

— Никому такого отдыха не пожелаю, — вздохнул я, заваривая чай. — Что нового? Как там наш Дед Мороз?

Вкратце я знал детали — Коля держал меня в курсе событий. Сейчас же он рассказал поподробнее.

В деле оказался хотя бы какой-то сдвиг — камеры у администрации захватили покупателя бракованных игрушек. Правда лишь со спины, но взглянув на эту спину, Балашов смог припомнить мужчину, и сейчас у нас был его фоторобот. Он смотрел на меня с листа А4 добрыми смеющимися глазами. Крупное лицо, бородка, улыбчивые полные губы. Сложно было поверить, что этот человек убил по меньшей мере четыре семьи, но кому как не мне знать, что внешность очень обманчива.

Кто ты такой, думал я, вглядываясь в незнакомца.

Зачем ты делаешь это?

Я помню, как мне пришлось убить в первый раз. Он — тот, кого я убил, — был абсолютно бешеный, он страдал, и это был акт милосердия. Но что-то переломилось во мне в тот момент, что-то треснуло и сломалось. И потом, когда я уехал в город и бродил, неприкаянный, по его переполненным улицам, я всё никак не мог собрать себя из частей. Всё рассыпался, а город не помогал — наоборот, он мешал мне. Дробил меня, растворял, разъедал без остатка. Но когда его яд добрался до самого сердца, пришло, наконец, прозрение.

Их было много, так много — нуждающихся в милосердии. Я не мог помочь всем, но мог спасти хотя бы кого-то.

— А что там с собакой? — спросил я, продолжая вглядываться в лицо фоторобота.

— Да ничего, пустышка, — Коля пожал плечами. — Бабка сказала, собаку сбила машина за пару недель до нового года, мальчишка Малюковых рассказывал ей, очень переживал. Вроде усыпили её. А бабка злорадствовала — наконец-то, мол, никто тявкать не будет. Ну и вредная старушенция, слушай! Может это она Малюковых того?..

Коля провёл большим пальцем по горлу и захрипел, изображая удушье.

— Ага, — сказал я, — и остальных тоже она?

— Я бы не удивился, — проворчал Коля.

— Так, а у других жертв что? Животные были?

— Да я как-то не узнавал, — Коля растерянно посмотрел на меня. — Вроде выяснили, что не наш маньяк собаку упёр, ну я и…

— Николай!

— Уже мчу!

Я успел съездить домой, переодеться и вернуться в отдел, когда он мне позвонил. Голос Коли был виновато-удивлённым и недоверчивым.

— Игорь, ты что, оракул? Я поспрашивал соседей всех жертв и оказалось, что у каждой семьи в разное время погиб домашний питомец. Три собаки и кот.

— Всех усыпили? — спросил я, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Ага.

— Ветеринар?..

— Повезло, слушай. Пацану Зобовых сосед помогал отнести собаку в больницу. Даже сам оплачивал эвтаназию, у тех, говорит, денег не было, бросили бы пса на улице. Ты глянь, я тебе ссылку на эту клинику скинул. Ветеринара зовут Рябов Павел Семёнович, сейчас вызываю группу и едем туда. Игорь, ты чёртов гений!

— Давай.

Я сбросил звонок и бездумно уставился в заоконную темноту. Повезло… Если бы доброхот-сосед не отвёл мальчика Зобовых в клинику, возможно, тот всё ещё был бы жив?

Тряхнул головой, отгоняя ненужные размышления. Какой смысл гадать о том, что могло бы быть? Надо принимать то, что есть.

Открыл ссылку, которую прислал Коля. Ветврач Павел Семёнович Рябов смотрел на меня с экрана смартфона добрыми смеющимися глазами.

Набрав знакомый номер, я приложил трубку к уху.

— Алло, Герман Борисович? Да, извините, очень важный вопрос. Скажите, чем усыпляют животных?

Когда мне было десять, меня забрали у матери и отвезли в детский дом. Это случилось сразу после Нового года. Мать не заметила — она валялась на диване в луже собственной рвоты и лишь невнятно мычала на попытки инспектора её разбудить. Думаю, она не заметила моей пропажи и после, когда, наконец, проснулась. Во всяком случае, в детском доме она ни разу меня не навестила, и я никогда её больше не видел.

Ярче всего из того времени я помню зависть. Помню, как ходил по улицам, заглядывая в окна празднично украшенных домов и видел там ёлки и цветные коробки под ними. Видел весёлых родителей и их счастливых детей. Больше всего на свете я хотел быть на месте этих детей в тот момент. И готов был отдать всё, чтобы заставить этот момент задержаться. Замереть в вечности.

Этого не случилось. Но больной бешенством пёс направил меня на верный путь, и я нашёл своё место в городе.

А потом и город нашёл своё место во мне.

Группа автора: Холистическое логово Снарка

Олег Табаков.

Для кого-то — голос мудрого и ворчливого кота Матроскина. Для других — блестящий режиссер, создавший легендарную «Табакерку».

Его уход в 2018-м стал не просто потерей великого артиста. Это было ощутимое окончание главы, которую он писал всю свою жизнь — как актер, педагог, безумно влюбленный в свое дело человек.

Саратовское солнце и война: где начинается характер

Он родился в Саратове, в семье, где царил запах лекарств и разговоры о медицине. Детство в коммуналке было счастливым и шумным, полным любви родителей, бабушек, брата и сестры. Но в июне 1941-го эта безмятежная жизнь разбилась о суровую реальность.

Отец ушел на фронт...

Мать, Мария Андреевна, пережив тиф, забрала детей и отправилась в эльтонскую степь, где два года работала врачом в военном госпитале. Именно там, в эвакуации, маленький Олег пошел в первый класс.

Война научила его стойкости, а возвращение в Саратов ознаменовалось новым испытанием — разводом родителей. Казалось бы, судьба предопределена: все в семье — врачи. Но в восьмом классе Олег попал в детский театр «Молодая гвардия» к Наталье Сухостав — своей будущей «крестной матери в профессии».

Театр стал для него настоящим наркотиком, его спасением и единственным путем в жизни.

Москва, МХАТ и рождение «Современника»

Решив ехать покорять столицу, он подал документы сразу в два вуза — и оба его приняли. Выбор пал на Школу-студию МХАТ, которую он считал «вершиной театральной педагогики». Посмотрите на его курс — это готовый сборник звезд советской сцены: Гафт, Волчек, Броневой, Евстигнеев, Басилашвили, Доронина... Не курс, а целое созвездие.

После окончания учебы, судьба будто бы подтолкнула его в сторону театра Станиславского, но сердце отвело в другое место — в только что рожденный Олегом Ефремовым «Современник».

Этот театр стал его семьей, школой и полем для художественной битвы. А когда Ефремов ушел во МХАТ, именно Табаков почти на семь лет встал у руля «Современника», не давая кораблю сбиться с курса.

Мечта сбывается: рождение «Табакерки»

В его душе всегда жила другая мечта, более личная — свой театр, своя студия, своя кухня. В 1986 году эта мечта материализовалась в виде приказа о создании в Москве трех новых театров. Так появилась «Табакерка» — театр-студия Олега Табакова.

Начало было непростым. Критики воротили носы. Но в зрительном зале на Чаплыгина, 1а всегда был аншлаг. Люди шли на живую энергию, на свежие лица — Игорь Нефедов, Алексей Якубов, Елена Майорова и другие.

Табаков не боялся приглашать смелых режиссеров и настойчивых драматургов, превратив свою «Табакерку» в мощнейшую творческую лабораторию.

Кино: от «розовского мальчика» до Людовика XIII и мисс Эндрю

В кино он пришел рано, еще студентом. Первые его герои — «розовские мальчики»: честные, прямые, с горящими глазами. Олег Савин в «Шумном дне», Николай Ростов в «Войне и мир» Бондарчука. Но настоящая магия Табакова-актера была в его невероятном диапазоне и самоиронии.

Кто еще мог с такой гениальной убедительностью сыграть растерянного короля Людовика XIII в «Трех мушкетерах», или забавного Гарри Маккью, владельца салуна и бармена в «Человеке с бульвара Капуцинов»?

А его мисс Юфимия Эндрю, эта «домомучительница» из «Мэри Поппинс, до свидания». Чтобы вжиться в роль, он брил ноги, красил ногти и сконструировал накладной бюст, срисовав манеры… со своей тещи. Та, говорят, обижалась еще очень долго.

И, конечно, невозможно представить наше детство без его голоса — мудрого, ироничного, бесконечно уютного. Кот Матроскин навсегда останется одним из главных «лиц» Табакова для миллионов.

Отрывок из мультфильма «Простоквашино»

Личная жизнь: «Как ни банально, пришла любофф»

Его личная жизнь никогда не была тихой гаванью. После 35 лет брака с актрисой Людмилой Крыловой, родившей ему двоих детей, он ушел. Ушел к своей студентке, Марине Зудиной, которая была младше его на 30 лет.

Скандал был громкий. Дети поддержали мать и даже ушли из профессии в знак протеста. Сам Табаков объяснял свой уход просто:

«Как ни банально это звучит, пришла любофф»...

Они поженились в 1995-м, прожили вместе больше тридцати лет. Она родила ему двоих детей: сына Павла, когда Олегу Павловичу было 60, и дочь Марию — в 71 год. Эта поздняя, страстная и преданная любовь стала для него новым источником силы.

Финал и наследие

Он работал до конца, как истинно одержимый человек. В 2016-м открыл новую, сверхсовременную сцену «Табакерки» на Сухаревской, выверяя каждый сантиметр. В 2017-м отпраздновал 30-летие театра.

Его не стало в марте 2018-го. Не выдержало сердце. Прощались с ним на исторической сцене МХТ, а похоронили на Новодевичьем — среди таких же гигантов, как и он сам.

Память о нем живет не только в спектаклях и фильмах. Это и именной поезд в метро, и памятник в Саратове, где он стоит рядом с любимым Матроскиным, и сотни учеников, которые сегодня сами несут театральное знамя.

Олег Табаков доказал, что можно быть одновременно и фундаментом, и революционером. Можно воспитать плеяду звезд и при этом остаться самым обаятельным «воришкой» экранного времени.

А главное — можно прожить жизнь с таким азартом и любовью, что даже уход не стирает твоего присутствия. Он просто переводит его в вечность. В вечный аншлаг.

Вы также всегда можете поддержать автора канала (исключительно по вашему желанию и порыву)

В тихом уголке бенгальской земли, где воздух пропитан ароматом сандалового дерева и молитв, родился мальчик, которому суждено было стать одним из светочей Миссии Рамакришны. Харинатх Чаттопадхьяй — в будущем Свами Туриянанда — появился на свет 3 января 1863 года в Калькутте, в семье ортодоксального брамина. Судьба рано испытала его на прочность: в три года он потерял мать, погибшую при попытке спасти сына от дикого шакала; в двенадцать — отца. Воспитанием мальчика занялся старший брат Махендранатх.

С юных лет Харинатх вёл жизнь, достойную древнего мудреца. Трижды в день совершал омовения, сам готовил пищу, до рассвета повторял строки «Бхагавад‑гиты». Его душа жаждала знаний — он погружался в чтение Упанишад, изучал труды Шанкарачарьи, всё глубже проникая в тайны Адвайта‑веданты — учения о недвойственности бытия.

Однажды, купаясь в священных водах Ганги, он столкнулся с опасностью: в глубине показалось нечто, напоминающее крокодила. Люди на берегу кричали, призывая его немедленно выйти на сушу. В этот миг в сознании юноши вспыхнула мысль: «Если я един с Брахманом, то чего мне бояться?» Это переживание стало поворотным — оно открыло ему дверь в иной уровень понимания реальности, где страх растворяется в осознании единства всего сущего.

Годы шли, и Харинатх всё больше утверждался на духовном пути. В 1899 году его жизнь совершила новый виток: Свами Вивекананда пригласил его отправиться в Америку, чтобы нести свет веданты западному миру. Поначалу Харинатх отказывался — душа его стремилась к уединению, к безмолвным медитациям, а не к публичной проповеди. Но в конце концов он согласился.

В Новом Свете он начал свой труд в Нью‑Йоркском обществе веданты, затем перебрался в Монт‑Клер. Его сердце стремилось к созданию пространства, где можно было бы взращивать духовный характер на основе ведантических принципов. Так появился Шанти ашрам — приют веданты в долине Сан‑Антонио, затерянный среди калифорнийских холмов, вдали от мирской суеты.

Из Нью‑Йорка путь его лежал в Лос‑Анджелес, где он постепенно обрёл признание, а затем — в Сан‑Франциско, где делился мудростью со студентами общества веданты. Позже, вместе со Свами Шиванандой, он возвёл ашрам в Алморе — ещё одно святилище для ищущих истину.

Но тело, как и всякая материальная форма, имеет свои пределы. У Туриянанды развился диабет, и однажды ему пришлось перенести операцию на корешке нерва — без хлороформа, без обезболивания, с тем же спокойствием, с каким он встречал все испытания. Последние три года жизни он провёл в Сева ашраме Миссии Рамакришны в Варанаси — городе, где время словно останавливается, а вечность становится ощутимой.

21 июля 1922 года, в час перехода, он произнёс мантру Упанишад: «САТЬЯМ, ГЙАНАМ АНАНТАМ БРАХМА» («Бог есть Истина, Мудрость и Бесконечность»). Рядом был его брат‑ученик Свами Акхандананда. Затем, Туриянанда прошептал: «БРАХМА САТЬЯ, ДЖАГАТ САТЬЯ, САБ САТЬЯ, САТЬЕ ПРАНА ПРАТИШТИТХА» («Бог есть Истина, Мир тоже есть Истина, Всё есть Истина. Жизнь основана на Истине»). С этими словами он покинул этот мир, оставив после себя не просто память, но живой пример того, как можно прожить жизнь в согласии с высшей истиной.

Его учение было простым и глубоким одновременно. Он верил, что служение страждущим — это путь к высшей реализации: «Если человек служит больным и страждущим в правильном духе, то за один‑единственный день он может достичь высшей реализации». При этом он не стремился к масштабным проектам — его сердце лежало к индивидуальной работе, к тому, чтобы через личный контакт пробуждать в людях их подлинную природу.

«Лекции предназначены для того, чтобы охватить публику, но настоящая работа может быть выполнена только при тесном личном контакте. Однако необходимо и то, и другое», — говорил он, находя баланс между проповедью и глубинным наставничеством.

Туриянанда стал живым воплощением идеалов гйана‑мукти — человека, освобождённого при жизни. Его путь — это история о том, как мудрость древних учений может стать живой реальностью в современном мире, как тишина сердца способна осветить путь другим. И сегодня его слова и пример продолжают вдохновлять тех, кто ищет истину за пределами слов и форм.

— Разумеется, - улыбнулась я. – Так значит у вас есть общий ребенок?

— Нет, - отмахнулась клиентка. – Через пару недель после свадьбы я сильно заболела и случился выкидыш – подробности опустим, сейчас они не очень важны. Главное то, что, когда я лежала в больнице мой новоиспеченный супруг решил, что семейная жизнь не для него и начал готовиться к разводу. Злые языки говорят, что он все это время кувыркался с какой-то девицей с параллельного курса, но мне кажется, что дело совсем не в этом.

— А в чем?

— Думаю, он таким образом выражал свой протест против мира, в котором за него все решали сначала его мама, а потом я. Узнав о выкидыше, он понял, что Вселенная послала ему шанс выплыть из реки, что столько лет уносила его течением. И вы знаете, он действительно сумел преобразить свою жизнь: выучился, устроился на самостоятельно выбранную работу, женился на женщине, которую сам же и нашел. Сейчас он вполне счастливо живет неподалеку от меня, и мы даже иногда общаемся.

— А как вы на это отреагировали?

— Думаю, мне это тоже пошло на пользу, - тяжело вздохнула Вера. – Поначалу было, конечно, непросто: тяжелая болезнь, выкидыш, развод, - но когда мне удалось крепко встать на ноги, то стало ясно, что Судьба сделала подарок нам обоим. Положа руку на сердце, Боря никогда не казался идеальным мужчиной: слишком мягкий, без чувства юмора, недалекий. Думаю, я никогда не хотела быть с ним до конца жизни – просто все так сложилось, что мы оказались вместе и я благодарна за то, что в итоге мы сумели разойтись и продолжить свой путь поодиночке.

— Сколько времени вам потребовалось, чтобы прийти к этой мысли?

— Пару лет точно, - горько усмехнулась она. – К счастью, я долго не заморачивалась по этому поводу и довольно быстро нашла себе нового супруга. В то время я подсела играть в World of Warcraft – игра очень помогла мне оправиться во время болезни. Благодаря ей я не замкнулась в себе, нашла много новых друзей и довольно весело проводила время. Собственно говоря, там я и нашла своего мужа – мы состояли в одной гильдии, где я заведовала всем хозяйством, помогала новичкам и так далее. Он тогда был еще совсем зеленым, и я взяла его под крылышко, завязалось общение, потом мы встретились и как-то само собой получилось, что мы начали сначала жить вместе, а потом и поженились.

— Он тоже из Питера?

— Переехал вместе с родителями еще лет двадцать назад. Собственно говоря, у нас с Димой все получилось точно так же, как и с моим предыдущим браком: вначале прекрасно, а потом резко все… В какой-то момент ему надоела жена-наседка и он нашел себе леди-вамп, за которой побежал, роняя слюни. Однажды я пришла, а он сказал, что что не хочет больше быть со мной, что никогда не любил и больше не чувствует себя здесь нормальным мужиком. Заявил, что там его понимают, ценят и принимают таким, как он есть.

— Как вы на это отреагировали?

— Расстроилась, разумеется. Но в чем-то он, наверное, был прав – я слишком подавляла его, не давая и шага сделать вне разработанного плана. Я всегда хотела знать, что мы вместе идем правильным курсом, что делаем нужные вещи и стараемся развиваться. Уговаривала есть полезную пищу, не давала засиживаться допоздна, третировала, когда он решал провести время с друзьями, нарушая наши планы на выходные и так далее. Уже уходя, он сказал, что я буквально задушила его своей заботой.

— Судя по всему, вы довольно много думали обо всем этом, раз можете сейчас указать на свои ошибки.

— Я вообще люблю порой заняться самокопанием: не спать ночью, думая о том, что могла бы сделать, плакать над кружкой с кофе в серой холодной квартире и все такое. Это, правда, не особо помогает, но все же – иногда от этого становится легче.

— Вы полагаете, что сможете измениться, когда придет следующий кандидат? Или быть может, собираетесь искать того, кто не будет против такой жены?

— Это как раз тот вопрос, из-за которого я к вам и пришла, - с грустью в голосе промолвила Вера. – Чуть меньше года назад, я повстречала в игре еще одного мужчину - его зовут Олег, и он разительно отличается от всех тех, с кем я заводила отношения раньше. Самостоятельный, находчивый, думает о будущем и старается поддерживать здоровый образ жизни. Мы с ним не сразу нашли общий язык, я бы даже сказала, что он меня порядком раздражал первое время, но потом, когда я ушла из гильдии – там была мутная история: скандалы, интриги, расследования, - он почему-то меня не бросил, постоянно помогал решать задачи, и мы начали довольно много общаться. Через какое-то время ему предложили командировку в Питер, мы встретились как раз в Новый Год – между нами сразу пробежала искра и под бой курантов мы оказались вместе…

— Значит ли это что у вас все серьезно?

— Мне хочется в это верить, однако он не хочет уезжать из Петрозаводска – там у него работа, квартира и планы на будущее. Олег зовет меня к себе – разработал целый план, как сделать все в лучшем виде, но меня в нем многое беспокоит. У меня ведь здесь тоже есть своя жизнь: да я живу в съемной, да, работа у меня такая себе, но все же, – не могу я просто так все бросить и уехать… Или могу?

— Мне кажется, или вас беспокоит не столько переезд, сколько то, что вы не контролируете как развиваются ваши отношения?

— Может быть вы и правы, - задумчиво ответила она. – Я привыкла управлять всем, что меня окружает, но с Олегом это не прокатывает: он сопротивляется, переводит тему, заранее готовится и все такое. Между нами как будто идет война и я не знаю, как быть: сдаться на милость победителя, но тогда я пойду против собственной натуры и рано или поздно она все равно взыграет; продолжить драться с ним по поводу и без, понимая, что рано или поздно мы разругаемся в пух и прах; или, быть может, попытаться подмять его под себя, но опыт прошлых отношений красноречиво говорит о том, что нас обоих ждет в таком случае.

— Но ведь вы сейчас как-то справляетесь, верно?

— Несмотря на бесконечные споры мы непостижимым образом находим компромисс – думаю, это потому, что любим друг друга. Но я боюсь, что произойдет, когда любовь угаснет.

— Когда чувства схлынут, останется уважение – а оно, зачастую, гораздо лучше помогает сохранять отношения.

— Вот и я так думаю, - улыбнулась женщина. -  Вселенная не просто так сделала мне подарок к Новому Году, чтобы я взяла и отвернулась от него…

Серёжка Портнов ушел в армию жиденьким пареньком, худым и немного сутулым, а вернулся в деревню крепким, статным, будто бы даже ростом выше стал. Конечно же, девчата сразу оценили завидного жениха, уж больно форма ему шла дюже, стали глазки строить, на вечерних гуляниях поближе к нему становится, задумался парень про невесту будущую, тем боле папка уже не скрывая, торопит, мол, чего баловаться, надо жену себе искать.

-Я после армии сразу на твоей матери женился, дом построили вдвоём, вас с сестрой вырастили, столько лет душа в душу!

Мама же напротив, советовала сыну, при такой важности(уж больно форма хорошо сидела!) выбирать невесту неспеша, с умыслом...

-Нехай торопиться, пусть поосмотрится мальчик, глядишь и найдётся для него какая девушка не простая, с достатком. Чего же голь да нищету плодить, если можно побогаче кого взять?

-Скажешь тоже, Любка, не дури! Какая же мы голь да нищета? Дом справный, скотины полный двор, пока голодные не ходили еще ни дня. Сколько наработали, столько и в тарелке лежит к обеду!

Люба, не зная что ответить, обиженно поджимала губы, замолкала, а Серёжка вдруг задумался - и правда, раз само идет, почему бы не выбрать чего стоящее? Перебирал в уме варианты наиболее, на его взгляд, подходящие, среди тех, кто его уже давно взглядом окучивает. Остановился на двух и шибко озадачился, как быть...

"Анюта, что ближе к озеру живёт, за берёзовой рощей, уж больно хороша собою, коса с руку мою, ладная вся, задорная, за словом в карман не полезет - как раз мне такие по душе"

Но недостаток имелся у красавицы, уж больно батя её приложиться к бутылке любил, на дела домашние всё руки не доходили, оттого и покосилась без мужицкого присмотра избушка старая, двор давно зарос сорняками. Видно, навеселе легко ему живётся - шестерых наплодил, а как их растить сильно не печётся. Вся его семья пообносилась, малыши и вовсе словно цыганята по улицам бегают, по дворам шастают, на угощения надеются.

Тяжело будет при таком раскладе Серёжке с Анютой свою семью начинать - и дом построить(не с мамкой же век куковать) и обставить, еще не дай бог все её братишки младшие у них обоснуются, а там и вся их дружная семейка переберётся к молодым. Кому охота в развалюхе ютиться, когда у дочери родной хоромы стоят? И плевать им будет на то, что это сваты, родители Серёжкины, бычка таким трудом выращенного продав лес закупили, а потом своими руками, привычными к труду, дом сыну поставили? Ни к чему Серёжке эти вопросы...

То ли дело Мариша, дочка счетовода местного, колхозного...Мало того, одна в семье растёт, уже и дом свой уже имеет, благо тётушка преставилась старенькая, оставила единственной племяннице добротное угодье впрок. Папка с мамкой её не последние люди на селе, будет почёт им кругом и никаких лишних забот в виде бедных и голодных родственничков.

Правда и Мариша изъян свой имела - мелковата ростом, на лицо простая, несмотря на семью хорошую, выросла слишком скромной, молчаливой, стеснительной, что по мнению Серёжки, жуть как скучно и кисло... Но немного всё обдумав, пораскинув, всё же решил Маришу в оборот брать, уж больно красиво в его мечтах мотоцикл новенький, подаренный тестем, переливался красным блеском...

Мариша чуть не плакала от счастья, что Сережа внимание на неё обратил, перед свадьбой обмолвилась, что дескать его еще со школы полюбила, просто он не замечал взглядов девушки томных.

Парню такое признание было лестно, со снисхождением кивал головой, мол, понятное дело - вон какой я! Первые месяцы еще сомневался, глядя невесту свою, влюблённую по уши, глаз с него не сводящую, особенно, сравнивая её ненароком с Анюткой весёлой.

А как будущий тесть пообещал его с полевой работы на водителя перевести и служебный ГАЗик по блату предоставить практически в личное пользование, сразу улетучились все колебания и будущая жена даже вполне миловидной показалась на какой-то момент...

Со временем, мужик и мотоцикл зятю пригнал, правда свой, слегка поцарапанный в лесу, но Серёжке и это было за радость большую, главное с люлькой и тарахтит так бодренько, аж душа радуется!

Не дурак, конечно папка Маришкин был, Серёжку сразу раскусил, к слову сказать, выбор Марии сначала не одобрил, отговаривал, мол, жених-то на его взгляд, не слишком добрый человек, до выгоды охочий, завистливый, просто пока молодой еще не сильно заметно этих особенностей. Мамка тоже с отцом согласная была, кивала ему, предлагая дочери другие варианты, более достойные на её взгляд.

Хватку свою ослабили, когда поняли, что не переубедить девушку, а уж после свадьбы, глядя на счастливое её лицо окончательно сдались, да новой семье принялись помогать гнёздышко своё строить... Что поделать, если единственное и любимое чадушко сердцем такой путь выбрало?

Первый год молодые жили душа в душу можно сказать, не могли нарадоваться семейной жизнью и всему в ней происходящему. Серёжка уж больно доволен был домом хорошо обставленным, по последней моде, ГАЗиком у ворот, почти председательским, уважению односельчан и женой покладистой, что всем сердцем желала угодить ему. А Мариша сердце своё едва унимала в трепетном счастье, глядя на мужа любимого, желанного и такого ладного.

Сергей частенько деловито подпирал руками бока, когда видел знакомых, голову высоко поднимал перед товарищами, мол, глядите как я высоко упорхнул, аж самому себе завидно. А всего то стоило мозгами пораскинуть и выбор правильный сделать, чем кидаться на что попало(имел ввиду бедную Анюту)

В чем-то он был прав, выглядела их жизнь очень даже прекрасной - дома всегда порядок, куры породистые по зелёному двору расхаживали, корова молока двала столько, что приходилось продавать, родители с обоих сторон старались, как могли помогали детям, Маришка в первый же год родила сыночка здорового, голосистого.

Молодая женщина до того сильно упивалась семьей и материнством, что не сразу заметила, как Серёжка мрачнеть стал, всё реже улыбался, иной раз, задумавшись, оглядывал своё жилище, на пузатую вторым ребёнком жену взгляды бросал презрительные и будто злился на неё, сам не зная за что.

Однажды вечером вернулся с работы совсем взбудораженный, ногой дверь пнул, зашел в дом и уселся на скамью перед обеденным столом, гневно сощурив глаза, прикрикнул.

-Маришка! Где тебя носит? Ужин тащи уже.

-Бегу, Серёженька, бегу! Устал поди, мой хороший...

-А ты как думала? Это тебе не дома чай с молоком гонять с утра до вечера.

-Ну отдохни, сейчас накрою на стол, потом в баню иди, готово там всё.

Это была обычная беседа супругов, можно сказать мирная и уютная - Мариша не обижалась на слова мужа, несмотря на то что весь день бегала как савраска, с грудничком на руках и снова будучи в положении. Конечно, прибегали и свекровь и мамка иногда с помощью, но всё же основной груз по делам домашним лежал на плечах молодой женщины.

Обычно, Серёжа оставался вполне доволен таким раскладом - ругани нет, жена улыбается на его колкости и замечания и вечера проходили совершенно тепло и мирно. Сегодня же, кротость супруги его неожиданно вывела и не зная к чему придраться, он указал пальцем на муху, упавшую в ведро с молоком.

-Совсем решила ничего не делать, развела тут свинарник! До чего же бабий род ленивый и коварный!

Мариша достала ложкой муху, стряхнула в ведро с помоями и все пыталась понять - в чем же её коварство, по мнению Серёжи? Спросить прямо не решалась, чтобы лишний раз не злить, тихонько ступала по половицам в раздумиях и догадках. Долго не пришлось размышлять, Серёжка сам заговорил, чем немного расстроил жену, вызвал приступ ревности.

-Слыхала, вон, дура эта, дочь алкаша Федьки, укатила с головорезом каким-то вчерась? А батя её от радости, что сплавил свою дочурку, квасит уже с самого утра. Что за народ... Ни ума, ни смекалки...Чему радуются? Еще не ведает тот дурак куда вляпался, не гадает, что скоро вся её семейка голодранцев переберётся к ним...

Говорил с какой-то обидой, досадой, а вовсе не с обсуждением, как хотел показать. Маришке стало не по себе, видно чувства к Анне еще остались, всколыхнуло былое, раз так задело мужика.... А Сергею вовсе не за любовь неведомую было горько, да и не прикипел он сердцем к Анне, так уж, красивой считал, не больше.

Досадно стало от того, что не он всех переплюнул удачной партией, а нищая оборванка, дочь выпивохи ленивого увинтила в город с деловым начальником, что приехал за ней аж на новеньком москвиче, ярко-красном. Всем нос утёрла, вертихвостка, закрутила голову приезжему. "И черт дёрнул его с проверкой явится именно в колхоз, увидеть невпопад девицу глупую и задастую...."

Пускал Серёжка сплетни всякие, мол, скоро наиграется и выкинет как ненужную игрушку, всё ждал этого момента, но когда явился муж Анны новоявленный на ЗИЛе и забрал одним днём всю семью жены вместе с нехитрыми пожитками из деревни, сник Сережка. Говорят, Анькин муж помог с квартирой тёще с тестем, в школу ребят их устроил. Забегая вперёд - очень счастливо прожила Анюта в городе, с мужем своим приезжим...

До слёз отчего-то Серёжку доводили разговоры сельских о том какой мужик хороший попался красавице Анюте, мало того богатый, так еще и добрый, с душой. Озарение пришло, вдруг, словно обухом по голове - можно было и самому красивую жену взять, да в город укатить, счастья пытать. Приезжал бы королём, по древне расхаживал, а вечерами обнимал бы ту, что глазам приятно, а не Маришку блёклую, после родов вторых...

Всю свою злость вымещал на жене, обвиняя её в том что охомутали его с папашей своим, деньгами "рожу" невесты прикрыли, голову закрутили парню бедному. Издевался словами над Маришей, смеялся над лицом её уставшим, после ночи бессонной, над тем что глаза вечно красные, а таз стал широк до того, что в девичьи платья не влезает...

До того злость непонятная его захватила, что совсеть совсем потерял и стал жену словами подначивать прямо перед родителями её, усмехаться в открытую. Тесть глаза на него выпучил, не сдержался, стал наступать на мужика молодого, пока жена повела дочь из комнаты.

-Ты чего это, паршивец, на Маришку язык свой разворачиваешь поганый, а? Ишь ты, царь какой! Забыл что ли откуда ноги растут у твоей жизни благополучной? Али плохо тебе на транспорте кататься белым человеком?

-Не своё же! Как ни гляди, а добро чужое, вон как попрекаете отца внуков своих, мордой в происхождение тыкаете! Подсунули свою дочь...

Топнул ногой тесть, покраснел, жену позвал, попутно размахивая кулаком.

-Зина, собирай Маришку и внуков, к себе перевезём, а ты, поганец, сей же вечер из дому этого улепетывай! Смотри-ка, посадили на шею!

Скандал случился знатный в тот день, Серёжа испугался дом отдельный терять, и ГАЗик, пусть и не свой, а уж мотоцикл подавно своим считал, кровно заработанным, ссутулился, смотрел с грустью на метания в доме, пожалел о сказанном...

Мариша расплакалась, на своих родителей раскричалась, впервые в жизни наверное голос подняла, упрекала что они хотят счастье её разрушить, чуть ли не силком вытолкала их из дома. Весь вечер молила Серёжку не огорчаться на слова стариков, мол, они не ведают что говорят, просила за них прощения.

После этого Серёжка долго надутый ходил, правда словами в адрес жены больше не кидался, косо глядел на дом тестя, побаивался, а спустя время, вдруг словно ясное солнышко засиял... Обрадовалась Мариша, что муж понял своё счастье, заметил, какая хорошая семья у него, за ум взялся, решила, что наконец-то будет у них самая дружная семья на селе, на радостях третьего родила...

Никак Мария после этого не могла приноровиться к мужу - то ластиться к ней, довольный ходит, улыбается, даже не обращает внимание на бардак устроенный детишками и на то что жена суп не успела сварить, подшучивает. А в другой день явится чернее тучи, мрачный злой, ко всякой ерунде придирается, устраивает разнос, обвиняет Марию во всех смертных грехах и в том, что жизнь ему попортила...

Как гром среди ясного неба узнала случайно новость про то, что спутался Серёжка с женщиной одной, что безмужняя ходила, красивая вся из себя, нахальная. Славилась по округе вроде и не лёгкого поведения баба, а мужики вились вокруг неё всякие. Правильно, всегда нарядная ходит, на каблучках, в платье с оборками, прическу даже сделала на городской манер, короткую и кудрявую... Куда Марии, уставшей и вымотанной с бездетной одиночкой тягаться?

Сергея Мариша оправдывала - устал от воплей детских, от лица пресного жениного, беспорядка вечного, захотелось бедному мужику хлебнуть чего-то вольного, свободного, искренне надеялась, что этим дело и закончится, гульнул да и будет с него, угомонится.

Одно непонятно было - зачем Томке сдался Серёжка, отец многодетный да и чего греха таить, всем понятно на селе, что в случае развода за его душой ничего не останется, неужто нужен он будет ей с голым задом? Уверена была Мария, что не соперница Томка ей и не задержится в голове у мужа её, да сильно ошиблась...

Лет пять Мариша воевала с Тамарой, не пускала мужа, который раза три пытался уйти насовсем к любовнице.

Какие только способы не придумывала, чтобы Серёжка выкинул из головы злодейку - и ласковой была с ним, и к бабкам ходила отвороты делала и что греха таить, однажды и к самой разлучнице явилась, просила оставить их семью, найти себе мужика свободного - тщетно. Томка молча слушала Марию, ухмылялась, будто наслаждалась своим положением, тешила свое самолюбие.

Когда силы кончились у женщины, устала от страданий этих и выяснений отношений, рукой махнула, Серёжку отпуская, словно смирилась со своей участью, мол, иди уже куда хочешь, раз там мёдом намазано... Сергей же от такого жеста не восхитился, стал требовать от Маришки часть дома, а однажды и вовсе предложил к стареньким родителям переехать, оставить ему жилище, якобы ему с новой возлюбленной жить негде.

Предложил старшего сына к себе забрать, а жену с дочерями отправить в отчий дом. Мариша, до того вымотанная и на это была согласная, только сына не позволила забрать, вроде как подавитесь, бессовестные, живите как хотите...

Серёжка аж прямо загорелся, представляя свою новую жизнь с красавицей Тоней, не стесняясь жены рассуждал куда кровать поставит, куда шкаф...

Но снова тесть его планы нарушил, как с цепи сорвался, даже на дочь сорвался несмотря на возраст преклонный, велел Сергею образумится и семью уже не рушить, коли троих настругал. Имея давние связи с председателем Томку с хорошего места прогнали с позором, пришлось ей идти в продавщицы, но эти невзгоды нисколько влюблённым не мешали, так и крутили шашни чуть ли не до самой старости...

Серёжка уже не скрывал перед окружающими, что Томка якобы любовь всей его жизни, жену ни во что не ставил, ходил как обормот штанами тряс, на посмешище всей деревни. Всех друзей потерял таким поведением, даже самый последний алкаш ругал его за то что жену обижает, детей позорит. Как старики померли, Маришкины родители, так и вовсе распоясался, ходил и говорил всем не стыдясь, что скоро выкинет жену из дому, туда Томку любимую приведёт, вызывая у неё уже до боли привычную, но злую обиду и горечь на сердце .

Все кто знал семью эту сначала сильно Серёжку ругали, пытались к разуму воззвать, затем плюнули, поняли, что совсем пропащий человек, перекинулись на Маришу, советы давали, кто во что горазд.

-Мариша, на кой тебе эти нервы под старость лет? И так всю жизнь тебе растоптал...Возвращайся в дом родительский, всё одно пустует. Дети взрослые уже, чего вам сейчас держаться друг дружки, пущай живёт как хочет.

-Дети приедут, скажут, по что я бегаю по домам словно коза бездомная, позорю их... Как в глаза глядеть буду людям...

Видно надеялась в душе, что всё же не уйдёт от неё Серёжка, испугалась старость в одиночестве встречать, так и не ушла от него, зато как третья дочь в институте отучилась, хорошего парня себе нашла и жить в городе осталась - тихонько за три месяца сгорела от болезни, даже к врачам толком не обратившись...

Серёжка похоронил жену... И в тот же вечер привёл в дом Томку! Уж насколько соседи знали, что мерзкий человек он, но всё равно удивились поступку этому, аж тошно было от его рожи довольной и слов про свадьбу скорую... Сиял словно таз начищенный от счастья, первые три дня...

На четвёртый день спор у молодожёнов крепкий возник, не желала угождать новому мужу Томка, аки Мариша. Знатно подрались Серёжка с Томкой, да так, что выбила женщина ему зуб, а на пятый день и вовсе, чертыхаясь он вытолкал разъярённую Тамару в одной ночнушке, а та ему почти все окна ловко перебила банной кочергой. И не сказать что бабе уже хорошо за пятьдесят, словно пташка порхала по завалинке, потоптав все кусты малины еще Маришкой посаженные.

Обозвала его последними словами, похватала вещи свои и в свою хибару к старенькое матери вернулась, велела больше ни на шаг к ней не приближаться, впрочем разочарованному Сергею этого и говорить не стоило, он и сам больше видеть не мог эту женщину, с которой жить мечтал, грезил почти двадцать лет.

Не верил, что мог так пылать страстью к бессовестной нахалке, сейчас смотрел на неё с ненавистью, мечтая придушить и не видеть больше никогда во век шельму...

То ли нервы дали о себе знать, то ли кара небесная, а получил Серёжка инфаркт, даже шестидесяти еще не справив, кое-как спасли, но посадили врачи на лекарства сильные, велели срочно операцию дорогую делать и к детям перебираться скорее, чтобы хоть какой-то догляд был, ежели дурно станет отцу, хотя бы до больницы довезут, помощь окажут.

Кинулся было к сыну, затем к дочерям - никакого толку, не хотят папку к себе забирать. У одного квартира маленькая в кредит, жена будет недовольная, у другой -младенец на руках покой нужен, а третья и вовсе грубо напомнила, как мамку на тот свет спровадил своими выходками...

На операцию хотел денег спросить - и тут неудача, видно плохих детей вырастили они с Маришкой, ни один из трёх не почесался, даже рубля не предложил, мол мы и сами перебиваемся на Геленджик копим, а операция в твоём возрасте - опасное дело, дескать сиди папаша и жди своего часа, как судьба повернёт так и будет. Ну не сволочи ли, так с родным отцом поступить?

Страшно Серёжке теперь одному в пустом доме находиться, особенно когда погода меняется или перенервничал лишку. Сидит до самой ночи на скамье своей, вроде как на виду, если свалится, то соседи уж, какие бы плохие не были, не пройдут мимо, врача позовут. С завистью наблюдал за соседями-ровесниками, что дружно внуков выгуливали, в гости друг друга в гости зовут, а про него словно забыли все...

Пока смотрит на улицу, мысли пробегают, что жизнь несправедливая, так обошлась с ним круто - остался совсем один, детей троих имея, можно сказать, зря корячился для них, хлеб зарабатывал, сердце свое надорвал, а они как с щенком плешивым с ним...

Обидно было, до слёз, иной раз не мог сдержатся плакал тихонько сам себе, провожал взглядом равнодушных прохожих, понимая, что не пожалеет его никто, кому он нужен больной и старый...