BaudelairesBird

Тишина — это лучшее, что я слышал.

Б. Пастернак.

Хлынин аккуратно прикрыл дверь, дождался тихого щелчка и повернул ключ. В слабоосвещённом квадрате подъездной клетушки тявкала, бушевала, разорялась беззастенчиво жизнь «боковых» — так Игорь назвал семью, въехавшую полтора месяца назад в квартиру слева.

Щелкнул выключатель. Лампочка осветила узкую прихожую: бежевые обои в цветочек, гардеробную стенку с зеркальцем посередине и серую банкетку, заботливо укрытую мягкой махровой подстилкой.

«Боже милостивый, когда же я отдохну!» — горестно пробормотал мужчина и двинулся на кухню, шаркая по тонкому линолеуму затёртыми тапочками с вышитым на каждом из них смешным рыжим котом.

Игорь присел на край дивана, жалобно скрипнули прятавшиеся в поролоне пружины.  Привычно щёлкнув ногтем по иконке ридера старенького смартфона, он продолжил чтение книги, знакомой до последней строчки:

«– Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

– Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич...

– Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрёте другой смертью".

За стеной грохнуло. Кто‑то засмеялся, что‑то покатилось и звякнуло. Через пару мгновений шум возобновился с утроенной силой. Казалось, будто огромный, как огр, гигантский платяной шкаф расшагивает, пересекая соседскую «трёшку» и на полном ходу сдирая ламинат.

— Твари!

Мужчина откинул гаджет на подушку и застыл. Уперев локти в колени и горестно закрыв ладонями лицо, Хлынин глухо замычал. «Сколько это может продолжаться?» — застучало в его голове, словно захлёбывающаяся бензопила.

Уютная холостяцкая квартирка перестала быть прибежищем с тех пор, как новорождённая панелька стала обрастать жильцами. Особенно отличился его подъезд – гости из ближнего и дальнего зарубежья с большой охотой сдавали жилье друзьям и знакомым, а по лестничному пролету допоздна носились чьи-то малоуправляемые отпрыски.

Нет, он не ненавидел других людей и уж точно не считал себя лучше. Скорее, ему было комфортно, когда окружающие находились на устраивающем его отдалении. Хлынин стремился к социальной дистанции, позволяющей со спокойной душой рассматривать происходящее вокруг. Однажды он с любопытством наблюдал репортаж про китайский сафари‑парк. Посетителей возили в грузовике, закрытом металлической решеткой, а вокруг свободно гуляли львы, бенгальские белые тигры и медведи.

В офисе у Хлынина не было проблем в общении. Мужчина вежливо предлагал помощь, вежливо улыбался, когда коллеги шутили про бедолагу‑бухгалтера из соседнего корпуса. На работе он предпочитал не заводить отношений: это было чревато нервами и поисками трудового места, если что‑то пойдёт не так. О личной жизни Игорь не задумывался: в силу врождённой робости он не пользовался особым успехом у противоположного пола, а женщины, которым могла бы понравиться порядочность, его не привлекали.

— Прости, принц, твоя принцесса в другом замке, — шутил он себе, грустно улыбнувшись после очередного неудавшегося свидания.

Шум то пропадал, то трёхкратно усиливался. Он проникал в голову, заставляя Хлынина вздрагивать, а плечи — опускаться всё ниже. Со злостью хлопнув фанерной дверью (пусть слышат!), он прошёл, пытаясь громко топать по абсолютно глухому к его усилиям бетонному полу, в свой последний бастион — на кухню. Игорю чудилось, будто вибрация, заставлявшая дрожать зубы, проникала по верхним перекрытиям электрическими волнами прямо к нему в мозг.

Сколько же людей в одном только Питере живёт в тесноте: скольких ещё эта теснота приютит! По данным Росстата, в городском жилфонде насчитывается около шестидесяти тысяч коммунальных квартир. Даже по самым грубым подсчётам, это около двухсот тысяч семей. Жизнь циклична: дети пойдут в садик, окончат школу, поступят в вуз, копя надежды на программы господдержки или материнский капитал, — а среди жёлтых, с плесенью стен дворов‑колодцев будут ютиться новые поколения обитателей коммуналок.

Конечно, в таком положении в нашей стране находятся далеко не все. Раньше Игорь наслаждался долгожданными тридцатью с лишним личными метрами — это была его территория, где можно было, плотно закрыв входную дверь, внутренне расслабиться и «отпустить вожжи», как шутил его отец. Видимо, всё дело было в слабой нервной системе. Кто‑то может храпеть под бубнёж сослуживцев, беззаботно раскинувшись вдоль провисшей сетки казарменной койки, а кто‑то, очнувшись среди ночи, будет ворочаться, пытаясь найти место в липкой от пота тишине родных стен.

Видит Бог, он боролся. Не все усилия пропали даром: миловидная женщина, живущая в квартире прямо над «боковыми» — как бы наискосок от него, — видимо, сама любила покой. Она тепло отреагировала на неуверенную просьбу сделать телевизор, который она оставляли включенным до рассвета, потише.

Но неделю назад, измученный ставшей привычной от недосыпа мигренью, Игорь робко — словно боясь повредить покрытие закатанной в плёнку соседской двери — ткнул костяшками пальцев по холодному металлу и пробормотал в пустоту подъезда неловкое:

— Здравствуйте!

Звенело веселье: звучала музыка и обрывки фраз. Одинокий Хлынин не мог его разделить: он слишком устал после часовой вахты в автобусной давке, напоминавшей братскую могилу консервной банки.

Он расправил узкие плечи, снова постучал. Выдохнув и попытавшись изобразить на лице твёрдость вперемешку с уверенностью в своих убеждениях, повторил вновь.

— Кто?

Голос, напоминающий скрежет неподатливой, проминаемой инструментом жести, заставил вздрогнуть и без того неуверенного в себе мужчину. Так возмущался шеф, цокавший языком на каждую ошибку в отчете и в который раз оставивший мнущегося Хлынина без премии. С такой же интонацией и мерзким придыхом в конце каждой фразы озвучил свои пожелания в лицо беззащитно мигающему Игорю здоровый кабан в кожанке, прущий в супермаркете мимо очереди. Или подросток, протирающий задницей спинку щербатой лавки и с мерзкой ухмылкой стреляющий каждый вечер у Хлынина сигарету.

— Свои, откройте, пожалуйста! – он попытался начать диалог «по-свойски», без негатива, оставив общение с находившимися в непосредственной близости от него людьми на условно-дружелюбной ноте.

Звуки в глубине соседского жилища смолкли, два раза щёлкнул, словно хорошо смазанный затвор, замок.

На Хлынина изучающе, словно на препарированную лягушку, смотрел рослый, с короткой стрижкой, мужчина лет сорока пяти. Он стоял, уперевшись рукой в дверной косяк, а за его спиной в темноте виднелся коридор с только что законченным ремонтом, оформленным в каком‑то среднеазиатском стиле. Рокотал огромный телевизор, на экране которого кролик, а с ним и какие‑то другие животные неслись во весь опор на весело мигающей полицейской машине. В комнате шумная компания с жаром что‑то обсуждала, звенела посуда, в квартире вкусно пахло едой.

— Свои, — он оглянулся, улыбнувшись мальчугану, с любопытством выглядывавшему из кухни и также внимательно смотрящему на Хлынина, — свои все по домам сидят. Тебе чего?

— Здравствуйте ещё раз! — Игорь улыбался своей самой открытой, как ему казалось, улыбкой — настороженной и оттого чуть диковатой и испуганной. — Я ваш сосед через стенку. Вы знаете, сейчас почти десять вечера, я только что вернулся с работы, и мне хотелось бы отдохнуть. — Он замялся. — Не могли бы вы вести себя чуть‑чуть потише? Здесь такие тонкие стены, и…

Мужчина напротив Игоря ощерился белоснежной, блестящей «винирами» улыбкой, от которой внутри у того всё сжалось в липкий мяч.

— Кому вести? Нам? — Он обернулся и позвал: — Аля! Солнышко, подойди сюда, пожалуйста.

Со стороны кухни выплыла располневшая, видимо, после рождения сына, но всё ещё очень красивая женщина. Чёрные как смоль волосы были собраны в пучок, на груди покоился вышитый синий поварской фартук.

На ходу вытирая о него руки, она с неудовольствием поинтересовалась:

— Ну что там опять, Серёж? Ты ещё кого‑то ждал? Поздновато уже.

— Вот, молодой человек утверждает, что мы не даём ему отдыхать в собственном доме.

— Я такого не… — попытался было встрять Игорь, но его тут же перебили, не давая закончить фразу:

— То есть ребёнок вечером не может посмотреть мультики? — Алевтина двинулась вперёд, загородив собой мужа, уперев руки в бока и с вызовом глядя на Хлынина. — Мы, может, музыку слушаем на весь подъезд, как эти алкаши из сто девятой?

Она наседала, словно ледокол, и стоявшему как вкопанному Игорю казалось, что на него давит гидравлический пресс. Ладони у него вспотели, руки тряслись, он инстинктивно, механически отступил на полшага назад.

— Послушайте, я…

— Нет, это ты меня послушай, — мужчина вышел на лестничную клетку и прикрыл за собой дверь, оставив недовольно сопевшую жену стоять в коридоре.

— Мы ночью шумим? — Сергей навис над ним, буравя взглядом. — Законы знаешь?

Хлынин всё же решился взять ситуацию под контроль:

— Да послушайте же, наконец! Я же по‑человечески пришел, не с претензиями! Знаете же, какая здесь слышимость, а у вас каждый день с визитом знакомые. Ну что же тут сложного — чуть убавить громкость? В конце концов, есть дальняя комната, что вам мешает собираться там? Давайте уважать покой друг друга!

— Дети есть? — Собеседник, казалось, пропустил мимо ушей весь поток, выданный тараторящим Хлыниным. — Живёшь — ни друзей, ни бабы. Кто знает, чем ты там по вечерам занимаешься? М‑м?

— Да какое вы право имеете так со мной…

— Щелкнуть бы тебя прямо тут, да руки неохота о всякую грязь марать. Вон пошёл!

— Ты как со мной разговариваешь, урод… — начал Игорь, но его вдруг развернуло, и чуть повыше спины больно пришлись тяжёлым. Ударившись лбом о собственную дверь, он попытался развернуться к сопернику лицом, но не смог — его держали за шиворот, будто нашкодившего котёнка.
— Я тебе, придурку, по-русски объяснил. А объясняю я один раз. Пошёл вон. И чтобы больше я тебя не видел.

Громыхнуло, вновь щёлкнул металл замка. Хлынин постоял минуту, приходя в себя и с ненавистью глядя на нагло светящийся глазок соседской двери, а затем, потирая ушибленный лоб, медленно вернулся к себе.

На следующий день Игорь позвонил шефу и предупредил, что задержится. Придя в опорный пункт, он написал заявление о побоях, а также о систематическом нарушении общественного порядка. Оставив свой адрес, номер телефона и номер квартиры соседа (фамилии последнего он так и не узнал), он отправился на работу.

Там он прослушал пятнадцатиминутную лекцию начальника о «бесконечных послаблениях», которыми неблагодарный подчинённый вольготно пользовался на ежедневной основе. Разнервничавшись, Хлынин пролил за обедом кофе на кипенно‑белую, с любовью выглаженную им рубашку. Переодевшись, он долго, с остервенением, плескал в лицо ледяную воду из умывальника, пытаясь успокоиться.

Вечером Игоря ждал сюрприз: вся дверь была вымазана зубной пастой, а у порога валялись какие-то очистки вперемешку с мусором. Между ними растёкся яичный белок, похожий на детские сопли.

Быстро сложив два и два, Хлынин забарабанил в сверкающую зеркальным блеском соседнюю дверь.

На этот раз она открылась мгновенно. Игоря схватили за грудки и мощно, словно тряпичную куклу, встряхнули. Он попробовал разжать хватку, отбиться — куда там! Будто стальные клешни сдавили грудь, не давая сделать вдох.

Прямо в лицо ему перекошенный от злобы Сергей ревел, плюясь слюной:

— Ещё раз, падаль, что‑то тявкнешь, куда‑то дернешься — будешь с палочкой ходить и улыбаться, если вообще куда‑то дойдёшь, пидор очкастый! И запомни: Кирилл Алексеевич, к которому ты бегал утром, — мой лучший кореш с армейки!

Резко переключившись на новый режим, он просканировал затихшего Игоря.

— Служил?

— Отпусти! Какое твоё собачье…

— По тебе и видно.

Сергей отшвырнул его и, взглянув с омерзением — словно на какое‑то членистоногое, — скрылся за дверью.

Игорь стал бояться возвращения в родной дом. Прежде целительная ночная тишина теперь звенела неумолчным гулом. Сверху давило полное отсутствие контроля над ситуацией.

Что делать? Пожаловаться на бездействие участкового в прокуратуру? Но ничего противозаконного (кроме рукоприкладства, оставшегося безнаказанным) его обидчики не делали.

Соседи вставали затемно, и даже под утро нельзя было обрести покой: сквозь тонкие, словно папиросная бумага, стены ему приходилось, свернувшись калачиком, внимать разорявшемуся на семейной планёрке Сергею. Тому, словно в мегафон, вторила громкоголосая Аля, навзрыд плакал разбуженный ими малыш, не желавший идти в садик.

Было понятно, что многое делается специально: раньше никто не хлопал дверью, словно кувалдой, завершая нескончаемый утренний разбор полётов.

Он стал «косячить» на работе. Голову от недосыпа будто туго набили ватой, а тело налилось свинцовой тяжестью. Игорь чувствовал себя рыбой, плавающей в чёрном, пахнущем нефтью мазуте. Простейшие задачи требовали неимоверных усилий.

Проведя день в душном офисе, он обессиленно трясся на пути к городской окраине, с ужасом ожидая очередной ночи без отдыха и покоя.

Теперь Игорь не мог смотреть привычные сериалы или, примостившись на старенькой раскладушке, читать книгу. Не спасали даже массивные геймерские наушники с плотными амбушюрами — казалось, гвалт за стеной он чувствовал уже всем телом.

Громкоголосый хор приятелей Сергея обычно затихал ближе к полуночи, но и после расслабиться было нельзя: как только Игорь засыпал, обмякнув под одеялом, его выбивал из сна, словно бич погонщика, резкий скрежет передвигаемой мебели. Звук затихал, чтобы через несколько минут разбудить вновь.

Процесс напоминал пытку с помощью капельной машины: вода падала на голову крепко связанного человека через неравные промежутки времени. Изучающие человеческую психику энтузиасты неоднократно повторяли эксперимент научных целях, выявив важную особенность: расслабленный, свободный от пут подопытный никак не реагировал на жидкость.

Проблема Игоря была в том, что каждая «капля» просто не давала ему спать.

На одном из форумов ему посоветовали недорогие наушники с функцией шумоподавления. В большинстве своём гаджеты были неэффективны против резких, громких, а также низких и ударных звуков. Хлынину было всё равно: он выбрал модель с большим количеством положительных отзывов.

Они были приятного кремового оттенка — изогнутые, как ракушки, и напоминавшие беруши, чем они, по сути, и являлись. В них, как и в большинстве подобных устройств, были микрофоны. Однако начинка на поверку оказалась более сложной. Вникнув в заботливо предоставленную брошюру, он выяснил: специальная микросхема берёт любой раздражающий писк, анализирует, переводя в нули и единицы, и превращает в «антишум», звучащий из крошечных динамиков вместе с музыкой или создающий тишину для отдыха.

Из полузабытого школьного курса физики Хлынин помнил, что звук — это колебания, распространяющиеся в среде в виде волн. Каждая волна обладает определённой амплитудой — мерой её силы и интенсивности.

Умные малыши, по сути, выдавали противофазу — тот же шум, но инвертированный, развёрнутый на 180 градусов, — зеркальную копию, уничтожавшую «близнеца».

На сайте десятки довольных пользователей подтверждали: «затычки» идеально подходят для сна. А в аннотации гордо значилось, что пробить защитный барьер не в силах никакая стихия.

«Скажите проще: волны гасят ветер», — вспомнил Хлынин знакомую фразу. Он ухмыльнулся невесело, лёжа в стучащей барабанами темноте, и наощупь вложил наушники в уши.

Игорь тотчас почувствовал себя маленьким волнистым попугаем, сидящим в клетке под слепящими солнечными лучами. Словно заботливый хозяин укрыл его убежище тёмным покрывалом — и океан звуков смолк, а прежде идущая рябью поверхность расправилась, словно шёлк.

Ощущение было сравнимо с облегчением узника, из плоти которого мучитель вынул тонкую спицу: раны ныли, но боль постепенно уходила. Игорь наслаждался отсутствием внешних раздражителей — мышцы расслаблялись, словно тугая струна, у которой гитарист отпустил на пару оборотов колок. Только сейчас он понял, насколько был напряжён. Потянувшись под ставшим таким прохладным и лёгким одеялом, он завернулся в него, как бабочка в кокон, и впервые за долгое время крепко уснул.

Наушники, которые он приобрёл, действительно стоили каждого рубля. Схемотехники умудрились расположить в крошечном корпусе чип, надёжно фильтрующий практически весь звуковой диапазон вне зависимости от характера звука.

Хлынин не слышал, как что‑то хлопнуло, а через минуту истошно, с отчаянием закричала женщина. Её маленький сын, оставленный на секунду без присмотра, с разбегу ударился виском об угол стола в гостиной. Шумная игра оказалась фатальной: Алевтина, в отчаянье кинувшаяся к лежащему ничком ребёнку, уже ничем не могла помочь — удар разорвал артерию под тонкой костью.

Спешно прибывшая на место вместе с полицией бригада медиков могла лишь констатировать смерть и забрать тело. Не обнаружив признаков насильственной гибели, судмедэксперт попросил убитых горем супругов не покидать город в течение следующего дня и ожидать визита сотрудника.

В лаборатории Орфилда в городе Миннеаполисе расположена самая тихая комната в мире. В ней используется подвесной пол, не способный передавать низкочастотные вибрации. Через толстые многослойные стены не проникнет даже шум толпы, а внутренний ячеистый материал, похожий на пчелиные соты, сводит на нет и робкий шорох, и отчаянный крик.

Абсолютная тишина «безэховой камеры» может свести человека с ума: мозг, лишённый привычных сигналов, начинает генерировать их сам. Шум циркулирующей крови, барабан сердца, треск мышечных волокон обрушиваются, давят, заставляя страдать.

Есть ли шанс сойти с ума от такой тишины?

Как полутёмная в свете тлеющей лучины келья служит пристанищем монаху‑отшельнику, так и комната без звуков не страшна глухому: для спокойствия разума важно отсутствие раздражителей.

Для любого живого существа, технологии или устройства есть свой предел — волнорез, после преодоления которого нормальное функционирование невозможно. В голове у Хлынина что‑то с жутким шипением разорвалось, и, сонный и дезориентированный, он с ужасом рванул из ушей впечатавшиеся в них за ночь гаджеты.

Орали так, что, даже залив слуховой канал бетоном, из‑за стены можно было услышать:

— Убью, сссука! Прямо здесь тебя за сына удавлю, мразь!

Пьяный в дым Сергей молотил, не глядя, кулаками по мягкому, как подушка, женскому телу. По холёному лицу его супруги на пол капала кровь.

Хлынин вскочил, путаясь в простыне. Скользя по подъездной плитке в одних семейных трусах и застиранной белой майке, ничего не подозревающий Игорь во всю мощь лёгких пригрозил соседской двери:

— Немедленно прекратите, слышите?! Вы не смеете не давать жить всем вокруг!

Он ожидал, что его поддержат, но прежде крайне любознательные обитатели квартир по соседству старательно симулировали полнейшее своё отсутствие — и в доме, и в мире вообще.

Незапертую дверь, чья кромка свистнула у самого носа Игоря, открыли мощным ударом ноги. Сергей стоял, шатаясь; чёрная его кофта была покрыта бурыми потеками. С натугой сфокусировав воспалённые, в прожилках глаза, он выпустил из рук недопитую поллитровку и двинулся на мужчину.

Игоря никогда раньше не били всерьёз. Разве что школьный хулиган, похожий на молодого бычка, мог походя, со звонким шлепком, приложить его по затылку.

В голове что‑то лопнуло, подъезд ушёл вбок, затем вверх — и он полетел на спину. Пытаясь встать под градом ударов, Игорь нащупал ладонями ледяной пол подъездной плитки, но тут кулак Сергея размозжил ему нос. Раздался тошнотворный хруст, в горло потекло что‑то солёное. Неверный матовый свет светильника померк — и Игорь потерял сознание.

Очнувшись, Хлынин перекатился на живот; его обильно вырвало. Держась за стену и стараясь не дышать от боли в сломанных рёбрах, он, шаркая, вернулся к себе. Челюсть его чуть съехала набок, нижняя половина лица опухла.

— Так‑так, — просипел он, аккуратно вытащив из столешницы старый, но всё ещё очень надёжный молоток для отбивки мяса и с нежностью проведя большим пальцем по рукоятке. Развернувшись, как оловянный солдатик, он прижал металл к груди и вновь сосредоточенно прошамкал:

— Так‑тааак…

Когда он был маленьким и бабушка заставала его за очередной шалостью, старушка беззлобно повторяла эту фразу, с нежностью глядя на внука.

Держась свободной рукой за стены и пачкая их кровью, он прошёл в комнату. Наклонившись, он взял с дивана наушники и по очереди вложил в ушные раковины. Улыбнувшись счастливой, несмотря на торчащие обломки зубов, улыбкой, он не спеша переступил чужой квартиры.

Сергей удачно стоял спиной ко входу, а перед ним в угол забилась жена. Алевтина что‑то кричала, но Игорь не слышал: до него долетали лишь слабые сполохи звука — гораздо тише, чем далекое бормотание телевизора.

Хорошенько примерившись, он опустил молоток на голову соседа. Удар был удачным: Сергей упал, его ногти заскребли пол. Наступив ему на поясницу ногой в оставшемся тапочке, Хлынин с нежностью, будто обращаясь к сыну, прошептал, смешно выпячивая разбитые губы и шипя, как забитый известью чайник:

— Тииише, тииише.

Изо всех сил отведя руку назад, Игорь вновь припечатал голову соседа, с чавканьем вытащив молоток из пробитого черепа. Тот обмяк. Во мраке прихожей, чуть пониже его темени, зиял чёрный пролом.

Игорь обернулся к Але: её рот напоминал буковку «О» из иллюстраций школьного букваря, а глаза лезли из орбит. Под ней растекалась, увеличиваясь, тёмная лужа.

Он приложил палец к губам, наклонил голову и двинулся на кухню. Его сильно шатало, и он не сразу поймал рукой оконную ручку. Повернув её вбок, он со свистом распахнул пластиковую створку, впуская чистый морозный воздух.

Придвинув деревянную табуретку к подоконнику, Хлынин поднялся и, держась руками за раму, оглядел знакомый двор. В утренней тишине вдалеке гудели первые маршрутки, заливалась лаем чья‑то собака, выл зимний пронизывающий ветер.

Игорь Алексеевич Хлынин, младший проектный менеджер рекламного агентства «Симфония», аккуратно поправил попытавшиеся выскользнуть из ушей наушники и сделал шаг навстречу грязному ноябрьскому снегу. За окном начинался новый день.