Proigrivatel

Ветер шёл с моря третьи сутки. На кладбище кораблей ржавые борта перекликались на разные голоса. Егор давно научился различать по звуку, какой из корпусов работает громче остальных. Сегодня выл сейнер у дальнего мыса, что завалился на правый борт ещё в девяносто седьмом и с тех пор так и лежал, вгрызаясь шпангоутами в береговые валуны.

Егор двигался вдоль берега со штормовым фонарём, хотя рассвет уже начал сереть над морем: инструкция требовала этого в любое время суток. Спирт во фляжке в нагрудном кармане плескался в такт шагам.

Посёлок начинался за сопкой в получасе ходьбы, и с поста был виден только дым из печных труб да редкие огни на сваях. Егор вырос у края, где улица переходила в тропу к кладбищу кораблей.

Про то, что под кладбищем, в посёлке говорили неохотно. Старухи называли это просто «Дедом». «Дед не любит любопытных», — говорила бабка, когда Егор в детстве спрашивал, почему нельзя подходить к воде в полнолуние. Другого объяснения он не получил. Знал только по обрывкам чужих разговоров: в тридцать восьмом ушла в море артель из семи человек, байдара вернулась пустой, а через месяц шторм вынес на берег снасти — сложенные слишком аккуратно для рыбацких рук, как будто их вернули, а не выбросили.

Бабка рассказывала и другое: реже, зимними вечерами, когда за окном мело, про чудь, что жила на этом берегу задолго до поморов и ушла не в землю, как в других краях, а в воду, забрав избы, скот и весь обиход, потому что нашла под морем хозяина сильнее зимы и голода — того самого, кого потом стали звать Дедом. «Не сгинула чудь, — понижала она голос, — обменялась. Отдала себя, чтобы самой не кончиться». Взрослым Егор вспоминал эти слова редко, разве что на похоронах, когда старухи посёлка перешёптывались о чём-то своём. И ещё одно бабка обронила однажды не для его ушей: в самых старых семьях посёлка, что стоят ближе всего к воде, глаза у людей светлеют с годами почти до бесцветности, а сами старики подолгу простаивают у кромки прилива, глядя в одну точку, и родные им не мешают.

Пост стоял у дальнего конца кладбища, в двух километрах по берегу, и обслуживали его вахтами по десять суток — так повелось с советских времён, когда здесь держали настоящую метеостанцию, пока из «вахтенных» не остался один Егор. Снабженец, дядя Толя, приезжал раз в декаду на «буханке» — за мелочью вроде курева можно было дойти до посёлка и пешком, но тушёнку и баллоны для печи на себе не натаскаешься, — привозил всё разом и уезжал, не задерживаясь: кладбище кораблей не любил, не объяснял почему, а Егор не спрашивал — за четыре года вахты он выучил, что вопросы здесь задают редко, а ответы получают ещё реже. В журнале, который вёлся с восемьдесят третьего года, страницы делились на два вида записей: обычные, про погоду и такелаж, и другие, короткие, без подробностей — «найдено», «утилизировано согласно инструкции», просто дата и подпись. Егор такие записи не перечитывал.

На посту у него было своё маленькое хозяйство: печь с чугунной решёткой, топившаяся плавником — самым дешёвым здесь топливом; полка с вяленой рыбой, которую он делал сам, по способу, доставшемуся от деда; рация, списанная с рыболовецкой базы ещё в девяностых. Главным правилом было не задавать лишних вопросов ни к морю, ни к инструкции, ни к самому себе.

Работа называлась «мониторинг литоральной зоны», в посёлке проще, «береговой». Раз в сутки, в шторм дважды, обходишь линию прилива и смотришь, что вынесло: сети, буи, доски, дохлую рыбу, груды бурых водорослей, иногда раздутую тушу тюленя. Раз в несколько месяцев выносило другое.

***

Он нашёл его среди остовов, там, где валуны сменялись мокрым песком, метрах в сорока от уреза воды. Предмет лежал наполовину зарытый, тускло блестя гранью не по-стеклянному и не по-мокрому. Егор присел, откопал его пальцами в перчатке, повертел: костяная пластина, лёгкая и тёплая на ощупь, отполированная водой до желтоватого блеска, слишком плотная и тяжёлая для настоящей кости, с рядом вырезанных символов, не похожих ни на один знакомый алфавит, хотя и складывавшихся в подобие строк, так что письменность здесь всё-таки угадывалась.

Смотреть на её грани дольше нескольких секунд было тяжело: к горлу подступала тошнота, как в качку сильнее той, к какой готов организм. Углы сходились неправильно: там, где взгляд ждал прямую линию, она заворачивалась внутрь себя, а количество граней по краю всякий раз выходило разным. К вискам подступила тупая боль. Егор моргнул, отвёл взгляд к морю — тошнота схлынула сразу, боль чуть погодя. На обратной стороне были вдавлены четыре цифры: год на десятки лет позже.

Инструкция — потрёпанная, местами дописанная от руки поверх машинописи чужими почерками разных десятилетий — называла такие находки «аномальными объектами прибрежной зоны» и предписывала сжигать их, не вскрывая. Егор так и сделал. Пластина занялась в печи быстрее и жарче, чем занялась бы обычная кость, обуглилась дочерна за считаные секунды, и по решётке на секунду прошла рябь — воздух мигнул, будто под ним что-то дёрнулось и отпустило.

Он записал: «Обход 04:40, найден предмет неустановленного происхождения, утилизирован согласно п. 12» — и сел заваривать чай в железной кружке без опознавательных знаков с зазубриной на ободке.

***

Радио начало сбоить около полудня — сперва просто трещало, потом ушло в сплошной шум, и попытки вызвать посёлок тонули в помехах, из которых иногда выныривали обрывки речи на незнакомом языке. Эфир глох перед каждым крупным штормом — примета, с которой Егор давно перестал спорить.

Шторм набрал полную силу к полудню. Ветер перестал быть направленным и превратился в давление отовсюду разом, море встало у горизонта серой стеной, а прибой начал забрасывать песок и мелкие камни на сорок метров вглубь берега. Егор вышел на внеочередной обход: если волна выше трёх метров, смотришь берег каждый час по верхней кромке, потому что именно в такие часы кладбище кораблей выбрасывает что-то, требующее внимания.

На этот раз оно выбросило тело.

Он увидел его метров за сто — тёмный ком у самой кромки прибоя, то скрываемый волной, то снова выступавший из пены. Сперва подумал — топляк, бревно, оторванное от какого-нибудь плота. Потом разглядел форму, слишком отчётливую для дерева: плечи, согнутое колено, разворот головы. Егор побежал, оскальзываясь на мокрых валунах, и остановился в паре шагов, тяжело дыша, глядя на утопленника, каких за четыре года подобрал уже пять или шесть.

Только этот отличался. Кожа на открытых участках была не синюшной, как положено телу, пробывшему в воде хоть сколько-то, а покрыта тонкой сетью кристаллических наростов: соль проросла изнутри, по венам, и вышла наружу мелкими гранями, царапавшими свет. Узор был тот же, что на сгоревшей утром пластине. Егор узнал его, и в висках снова толкнулась знакомая тупая боль.

Он перевернул тело на спину. Первым увидел шрам — рваный, сантиметров восемь, на левом предплечье, у самого локтя. Точно в том же месте, где сам Егор в двенадцать лет распорол руку о край баркаса на дедовой верфи, и мать зашивала его дома, без больницы, потому что до фельдшера было сорок километров грунтовки. Кто-то ещё нашёл тот же край того же баркаса.

Потом Егор увидел лицо.

Он сказал что-то вслух, сипло, невнятно — и не запомнил, что именно.

Первая мысль была защитной: обознался, свет обманывает. Присмотревшись, он ждал увидеть себя — и не увидел. Черты были похожи и одновременно чужие, как бывает похож на отца сын, которого отец никогда не видел взрослым: те же скулы, тот же разлёт бровей, но подбородок другой, и губы не отцовские — чьи-то ещё, незнакомые. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, не старше. На безымянном пальце простое обручальное кольцо. На запястье той же руки татуировка в одну линию: контур незнакомого маяка, потому что маяк здесь так и не достроили, бросили на этапе фундамента ещё при Союзе.

Егор не был женат. Даже не встречался в последние два года ни с кем настолько, чтобы думать о детях. Руки, ещё секунду назад просто холодные от ветра, вдруг стали чужими — Егор не сразу понял, что не может унять дрожь в пальцах, и сжал их в кулак.

За пазухой, там же, где у самого Егора лежала фляжка, — кружка. Белая, с отколотым краем у ручки, с полустёршимся рисунком: два кита и надпись, от которой осталось только «…берка».

Своей кружки у Егора почему-то никогда не было. Он пил из железной вахтенной, без опознавательных знаков, как все.

***

Этот вечер предстояло провести один на один с тем, что принесло море.

Оставить его снаружи, под таким ветром, казалось неправильным. Егор занёс тело в дом, положил у стены, накрыл брезентом.

Минут через двадцать, когда тело согрелось, началось. Иней на запотевшем стекле стал складываться в узор гуще обычного. Егор подошёл ближе и различил летний двор дедовой верфи, вид, который не всплывал в памяти лет пятнадцать. Провёл рукавом — узор стёрся и тут же начал складываться снова, но уже другой: лицо матери, каким оно было до болезни.

Вся сторожка целиком до последней доски и до песка у порога начала стареть. Хлеб на полке высох в камень и пошёл зелёной плесенью, как не бывает и за месяц. Фотография матери поблекла за считаные минуты, хотя окно смотрело на север и прямой свет сюда не попадал никогда. Сапоги у входа, купленные полгода назад, потрескались, как от многолетней носки. Не тронутым остался только журнал на столе — раскрытый, будто вещи, которыми пользуются прямо сейчас, старость обходила стороной.

Мать умерла три года назад, в феврале, в областной больнице, куда её увезли слишком поздно. Тишина, наступившая в палате в момент отключения аппаратов, вошла в него настолько прочно, что он до сих пор различал её среди всех прочих видов тишины. Глядя сейчас на поблёкшую фотографию, он поймал себя на мысли, что боится не того, что комната стареет, а того, что на дне этого старения снова покажется та самая палата.

Тело тянуло из комнаты время — время дома, где оно оказалось. Разговаривая вслух, тихо, с пустой комнатой, вёл счёт, чтобы не думать о другом, и Егор не сразу заметил, что делает это уже несколько минут. Один раз, проходя мимо тёмного окна, увидел своё отражение на секунду позже, чем должен был его увидеть, и не стал проверять эту мысль.

Он потянулся за журналом — не столько понять, сколько занять руки чем-то привычным — и открыл его на самых старых страницах. Записи здесь шли с восемьдесят третьего года и дальше, через годы; почерк первых страниц был ровным, почти каллиграфическим, а несколько лет спустя судя по датам, съезжал набок, буквы вытягивались. На одной странице, между обычной записью о ветре и уловах, был нарисован узор — виток внутрь витка, — а рядом незнакомым почерком: «сегодня видел край. не берег — край. дальше нельзя, дальше не то слово, дальше нет слов». Ниже, уже другим числом, кто-то другой, аккуратнее, приписал: «В.И. снят с поста по состоянию здоровья 14.09.83. Далее пост принял…» — и фамилия была так старательно зачёркнута, что бумага в этом месте протёрлась почти насквозь.

Между страниц восемьдесят третьего года был вложен листок не из этой тетради, пожелтевший настолько, что казался высохшей кожей, исписанный старой, дореформенной орфографией: «…и рыбаки Териберские сказывали, яко вышло изъ пучины нѣчто, взявшее подобie человѣческое не по злобѣ, но по нуждѣ своей, дабы рѣчь съ нами вести. И положили артелью хранить берегъ по очереди, доколѣ оно не примет своё и не отпустит наше…» Дальше текст обрывался пятном, похожим на воду, а внизу, мельче, другими чернилами, стояла одна строка: фамилия деда Егора. Год рядом: тысяча девятьсот двенадцатый.

Егор держал листок долго, не решаясь ни убрать его обратно в журнал, ни поверить, что фамилия — не совпадение. Дед никогда не рассказывал про своих предков ничего, кроме того, что все они были «при береге» — фраза, которую Егор в детстве принимал за обычное поморское присловье. Сейчас — нет. И то, что бабка звала сказкой на ночь — про Деда под кладбищем, про чудь, обменявшуюся с ним, — оказалось записано этим же сухим канцелярским слогом за сто с лишним лет до него.

***

В карманах трупа нашлось немного: размокший лист с трижды повторённым именем «Полина»; и диктофон, уже наполовину схваченный той же стекловидной коркой, что и кожа утопленника.

Диктофон работал, хотя звук временами срывался и прерывался, будто плёнку заедало под слоем соли. Голос был молодым и чужим.

«…папа, если ты слушаешь это, значит, я не успел сказать вживую. Не бойся. Когда шторм такой силы, море возвращает на этот берег кого-то из своих, кто уже дожил положенное. В этот раз — меня.

Я помню, как ты в детстве водил меня к остовам, и я боялся, а ты говорил — это просто работа, такая же, как у прадеда. Мама твою работу не любила. Она говорила, что вышла за смотрителя берега, а получила смотрителя кладбища, и об этом шутила все годы».

Руки, держащие диктофон, тряслись. Егор чуть не выронил его, заставил себя дослушать, хотя всё внутри требовало нажать «стоп» и больше никогда не включать.

На заднем плане угадывался посторонний звук: ровный скрип остовов кораблей через каждые несколько секунд.

«…кружку не выбрасывай, она будет мамина, это всё, что от неё осталось. Дяде Толе не рассказывай лишнего, он и так знает больше, чем говорит. Маму не ищи раньше времени — она сама тебя найдёт, скоро. Её зовут Полина, запомни». Дальше неразличимо, и одна фраза перед концом плёнки: «…и не бойся тяжести, она отпустит у самой воды».

Егор дважды перемотал плёнку назад, ища ошибку в собственном слухе. Ошибки не было. Он ещё упрямо искал хоть какое-то другое объяснение и не находил. Журнал с восемьдесят третьего, дед, о котором в семье не говорили лишний раз, — всё выстроилось в порядок, заведённый десятилетиями. Он точно был не первым в этой цепочке. И, судя по всему, что успел сказать голос, назвавшийся сыном, — не последним.

***

К вечеру шторм усилился. Дождь бил горизонтально, стуча по обшивке очередями.

Кладбище кораблей заскрипело низко, протяжно, одновременно из десятка точек, будто остовы двигались, хотя двигаться им было некуда. Корпуса слегка покачивались, натягивая давно сгнившие тросы, и с каждым покачиванием в скрипе проступало что-то похожее на дыхание — долгий, из последних сил, выдох. Штормовой фонарь в руке замигал без причины, и на секунду показалось, что мигание подстроилось под тот же ритм.

Егор прошёл вдоль линии остовов, вглядываясь в тёмные проёмы иллюминаторов. В одном на долю секунды почудилось движение, но фонарь высветил только воду, ржавую арматуру да клок водорослей, мотавшийся в потоке.

Там, где прибой переходил в сплошную черноту, дно будто бы обрывалось бездной. Между лопаток стало холодно, будто на спину легла чужая ладонь.

Егор всё же обернулся. Взгляд поймал в темноте участок черноты, ворочавшийся неторопливо и огромно, — глаз соскальзывал с его границ так же, как утром соскальзывал с граней пластины. В ушах зазвенело, тонко и остро. Из носа потекла тёплая струйка — кровь, понял Егор, слизнув её с губы. Колени подогнулись, и он едва не упал.

Он зажмурился, досчитал до пяти — детская привычка, спасавшая когда-то от темноты чулана, — а когда открыл глаза, под ногами был обычный песок.

Вернулся внутрь, поднял брезент. Кристаллические наросты поглотили почти всю открытую кожу, а под ними теперь просвечивала сухая, крупчатая масса, похожая на прибрежный песок, спрессованный давлением в форму человеческого тела. Лицо начало терять чёткость, будто песок под кожей смещался, стирая черты медленно, но неотвратимо.

Егор покрепче затянул брезент и поднял тело на плечо. Оно тут же прибавило в весе, сопротивляясь тому, что его отрывают от дома. Идти было тяжело вдвойне — песок под сапогами становился вязким на шаге к морю.

На середине пути на него обрушилось волной чужих воспоминаний: женщина в сером пальто на крыльце администрации — та самая, которую Егор ещё не встретил; собственная его, Егора, рука, но крупнее, с обручальным кольцом, взъерошивающая мальчишке волосы; и чья-то ладонь, держащая его, Егора, уже старую руку, — прощание, которого ещё не было.

Егор упал на колени. Устройство происходящего открылось разом.

Егор впервые за вечер почувствовал не страх, а узнавание, почти родственное.

***

Прибой встретил тело без сопротивления — там, где раньше волна выбивала камни из-под ног, теперь стало неожиданно тихо, будто море затаилось, ожидая.

Егор опустил сына на кромку прилива, придержал за плечо секунду дольше, чем было нужно, показалось правильным не бросить его сразу, а дать волне забрать самой, без толчка. Тяжесть, которая давила на плечо всю дорогу, схлынула почти сразу, как только вес ушёл с рук на песок, — так резко, что он едва не потерял равновесие, шагнув назад по инерции.

Первая волна лизнула тело у ног, вторая — у пояса, третья забрала тело целиком, оставив на песке только влажный след, быстро стираемый следующим накатом. Кольцо на пальце соскользнуло с истончившейся фаланги и утонуло в пене отдельно от тела — вода забирала вещи по одной, в своём порядке, не спеша.

Как только вода сомкнулась над лицом, ветер оборвался как обрезанная плёнка. Скрип остовов смолк весь разом. Дождь превратился в морось, потом в ничто, и над сопками проступила бледная полоса рассвета, хотя до утра было ещё часов шесть.

Тишина стояла та самая, как в комнате матери, в первые секунды после того, как отключили аппараты.

Он постоял ещё немного у воды и только тогда почувствовал, что промок насквозь.

***

Он вернулся в сторожку, стянул мокрую штормовку, сел на табурет у остывшей печи. Руки дрожали не от холода — холод к этому моменту он уже почти не чувствовал, — а от усталости, будто одолженной у сына вместе с этим весом: за один вечер в руках осталось что-то от прожитых им лет.

Фотография матери над столом выглядела прежней, чуть потёртой по углам. Сапоги у входа стояли обношенные ровно настолько, насколько и полагалось им за полгода службы.

Егор поймал своё отражение в тёмном стекле — то же лицо, что и утром, ни одной новой морщины. Комната расплатилась за эту ночь всем, чем могла. Он — ничем.

На столе, там, где утром стояла железная вахтенная кружка, теперь стояла другая: белая, целая, без единого скола, с чётким, свежим рисунком — два кита и надпись «Териберка», ни одна буква не стёрта.

Он не помнил, чтобы приносил её сюда. Он точно знал, что раньше её здесь не было, а железная, привычная, с зазубриной на ободке, исчезла — будто на посту не могло существовать двух кружек одновременно. Он взял её в руки, ощутил тепло, какое остаётся в чашке после свежего чая, хотя чая никто не заваривал. Здесь ничего не пропадало просто так — вспомнил он бабкину историю про снасти артели, вернувшиеся на берег. Всё меняли на что-то другое.

Он поставил кружку на подоконник и, уже собираясь сесть, заметил под ногтем большого пальца тонкую белёсую полоску, вросшую в кожу, слишком твёрдую для мозоли. Потёр — не сошла. На ощупь она была той же, что и наросты на коже найденного тела, только маленькая, только начало. Решил рассмотреть утром, при свете, и не рассмотрел уже никогда: к утру он привык не смотреть на этот палец слишком долго — так же, как привык не всматриваться в грани найденного.

Журнал лежал раскрытый на чистой странице. Он написал коротко, как писали до него все, чьи записи раньше боялся дочитывать: «Обход 23:10, найдено тело, предано морю. Дальнейших происшествий не зафиксировано». Рука вывела последние слова неровно, буквы съехали и слиплись разом, словно в Егоре теперь сидело что-то чужое. Ниже, мельче, уже не для инструкции: «Кружку не выбрасывать».

***

Дядя Толя приехал не в свой день — на третьи сутки вместо положенных десяти. Егор не удивился: за четыре года вахты он усвоил, что помощь на этом берегу приходит когда угодно, только не по расписанию. Увидев «буханку» у поворота, он не сразу поверил, что она сворачивает именно к посту, а не проезжает мимо, к дальнему причалу.

— Ну, что у нас, — сказал снабженец, вылезая из машины медленнее обычного и обводя взглядом кладбище кораблей — притихшее, обычное, гудящее только ветром.

Егор рассказал не всё. Про тело — коротко, как полагалось по инструкции: найден утопленник, признаков насильственной смерти нет, предан морю согласно обычаю. Про кружку, про диктофон, про лицо — промолчал, и не потому что не доверял дяде Толе, а потому что чувствовал: об этом не рассказывают, это узнают сами, каждый в свой шторм.

Дядя Толя выслушал, покивал, посмотрел на подоконник, где стояла белая кружка с китами.

— Новая кружка? — спросил он.

— Была всегда, — соврал Егор.

Дядя Толя не стал спорить. Только у самой машины, открыв дверь, обернулся и сказал, глядя куда-то за плечо Егора, в сторону остовов:

— Брат мой тоже стоял на этом посту. В восемьдесят девятом.

И, не дожидаясь вопроса, сел за руль и уехал, оставив за собой запах солярки и облако песка, которое ветер тут же растащил вдоль берега.

Про брата дяди Толи Егор слышал краем уха: тот тоже держал этот пост и после этого перестал быть прежним. Что случилось, в посёлке не обсуждали. Раньше это звучало обычной деревенской недомолвкой. Теперь у неё появился вес, сравнимый с тем, что Егор вчера тащил на собственном плече.

Он смотрел вслед «буханке», пока она не скрылась за сопкой, потом повернулся к морю. Оно лежало плоское, спокойное, неправдоподобно тихое для этих широт. Он впервые подумал не о том, сколько ещё вахт ему предстоит отстоять, а о женщине по имени Полина, которую ещё не встретил.

Ноги сами понесли его к воде. Он опомнился только у самой кромки, когда ледяная пена уже лизнула сапоги, — и не смог вспомнить, зачем встал с места. Топиться он не собирался, и что-то в глубине, спокойное и терпеливое, знало это не хуже него: берег держал вахту, а не хоронил, и та сторона умела ждать столько, сколько нужно.

Море не отвечало. Тишина стояла такая, что стало слышно собственное сердце — ровные, ничем не потревоженные удары, единственный звук на весь берег.

Группа автора: Полякова пишет!

Упруго крутятся педали велосипеда, колёса шелестят по нагретому асфальту. Жаркий полдень остался позади, но зной не торопится уступить место вечерней прохладе.

Шесть часов — наше время. Каждый день ровно в шесть мы встречаемся у фонтана и идём гулять по набережной. Я приезжаю сюда на велосипеде, потому что живу в одной из «сталинок» неподалёку, а Рита едет на трамвае через полгорода, чтобы увидеться со мной. Каждый день, если родители не заставляют её ехать на дачу.

Выезжаю из боковой аллейки к фонтану и останавливаюсь у него. Холодные брызги попадают на волосы, охлаждают разгорячённое лицо. Здесь можно просидеть хоть целый день, но мне нужно дождаться Риту. На часах начало седьмого, она задерживается.

— Привет! Прости, опоздала. Только вернулись с дачи, думала, вообще не успею к тебе сегодня.

Облокотившись руками на свои колени, Рита пытается отдышаться. Короткие пряди падают на лоб, она откидывает их назад и собирает в хвостик с помощью резинки с запястья.

— Пить будешь? — протягиваю ей ещё прохладную бутылку из рюкзака. Подкисленная лимоном вода — именно Рита научила меня так утолять жажду в жару.

— Конечно!

Она забирает бутылку и делает несколько жадных глотков. Садится рядом со мной и прикрывает глаза, остывая после долгой дороги. Брызги фонтана отпечатываются на её футболке. Улыбаюсь, наблюдая за тем, каким спокойным становится её лицо. Рита замечает мой взгляд и лукаво улыбается в ответ. Без слов знает, как я ждал встречи.

— А теперь за мороженым, — командую я.

По тенистой стороне улицы мы бредём к маленькому магазинчику, где продаётся мороженое в вафельных стаканчиках с разными вкусами. Она любит фисташковое, а я — шоколадное. Там оно дешевле, чем в палатках на самой набережной, и моих карманных денег хватит на оба стаканчика.

— Ну что, какие планы у нас сегодня? Прогуляемся или ты снова рисовать? — спрашивает Рита.

— Завтра сдавать рисунок... А у меня пока плохо получается.

— Значит, на то же место?

Возвращаемся к фонтану — и дальше от него пару пролётов вниз по лестнице, к Волге. Там, на выстланном зелёной травой склоне, мы устраиваемся каждый раз, когда мне нужно рисовать. Что поделать, летние курсы в художественной школе. Без них у меня нет шансов на поступление. Бросаю велосипед на газон и расстилаю небольшой плед. Садимся на него и, прижавшись плечом к плечу, некоторое время просто смотрим на воду. Где-то выше и ниже нас кипит жизнь: в кафешках играет музыка, гудят автомобили, ветер доносит обрывки разговоров. Но я отключаюсь от всего этого и наблюдаю за медленным движением белой фигурки прогулочного теплохода. И чувствую, как сам уплываю за ней.

— Знаешь, такое ощущение, что мы здесь одни, — Рита словно читает мои мысли, — как в вакууме. Люди вокруг суетятся, шумят. Мне хотелось бы оказаться на том теплоходе, слушать плеск волн и крики чаек. И плыть по течению.

Её голос становится тише, глаза закрываются. Видимо, дело не только в жаре.

— Кажется, ты засыпаешь, — шутливо толкаю её плечом, а она с трудом поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Ага, с этой дачей... Подъём в шесть утра, весь день на солнце. То чеснок копать, то яблоки собирать. То папе со стройкой помочь надо. Умоталась. Скорее бы учебный год, честное слово.

— Ложись ко мне на колени, подремли. Я буду рисовать, это скучно. А ты отдохнёшь хотя бы.

— А не помешаю? — спрашивает Рита, но сама уже устраивается поудобнее. — Кстати, я же привезла яблок! Мама сказала обязательно тебе передать. Возьми в рюкзаке.

Через секунду она уже спит. Аккуратно, чтобы не потревожить, тянусь к её рюкзаку и достаю целый пакет краснобоких яблок. Каждое, как маленькое наливное солнышко.

Открываю скетчбук и принимаюсь зарисовывать всё, что вижу вокруг: лестницу, здание речпорта, ротонду, утопающую в зелени. Страница за страницей уходят на несовершенные линии и неровную штриховку. Всё не то. Если неопытный я вижу ошибки в каждом наброске, то придирчивый преподаватель найдёт их ещё больше.

Со злостью захлопываю скетчбук и разрываю пакет с яблоками — они рассыпаются по траве. Бросить бы это дело! Но родители не позволят. Да и что я ещё могу? Пойти учиться на слесаря, на сантехника? Рита не поймёт. А с моими оценками дорога в вуз закрыта.

Я жую яблоко и думаю о нашем будущем. Главная умница класса и её друг-троечник. Всё, что нас объединяет, — второй ряд, вторая парта. Школа закончится, а дальше? Не одного поля ягоды, как говорит папа. Её ждёт высокий полёт, а меня... Жизнь разбросает в разные стороны. Единственным шансом не упустить её мне кажется творчество. Стать уличным художником, писать картины, сделать её своей музой. Поэтому я буду пытаться снова и снова.

Открываю упрямый альбом и со вздохом берусь за карандаш. Всё вокруг такое знакомое. Кажется, я мог бы нарисовать это с закрытыми глазами. Мог бы, будь у меня талант. Но у меня есть только усердие.

Взгляд падает на разбросанные по траве яблоки. Предзакатное солнце окрашивает позолотой их румяные бока. Лучи играют бликами, превращая спелые плоды в почти библейский сюжет.

На следующие полчаса я забываю обо всём. Рука порхает над листом, словно сама знает, что нужно делать. Её ведёт какое-то чутьё. А в голове у меня всего одна мысль: «Золотые яблоки. Их принесла мне Рита». С момента нашей встречи я во всём чувствую её влияние и присутствие. Даже не зная, что мне нужно, даже спящая — она помогает мне. В этом вся Рита: каждый день превращает мелочи в самые настоящие маленькие чудеса.

Рисунок готов. От серого грифеля на бумаге почему-то светло и спокойно. Словно мои ощущения этого вечера впитались в него: умирающее лето, солнце, её тепло и дыхание. Обязательно покажу ей, когда она проснётся.

На том берегу Волги догорает августовский закат. Лучи ложатся на зеркало реки, образуя светящиеся дорожки. Они кажутся такими крепкими, надёжными. Ступи на них — и они приведут тебя прямиком к заветной мечте. Я мысленно зашагиваю на одну из них и проваливаюсь в холодную воду. Иллюзия рушится, меня выбрасывает в реальность.

Скоро наступит сентябрь. Нас ждёт последний учебный год в школе, а потом... Что потом? Она уедет поступать в МГУ, на психфак. А я останусь в родном городе и буду штурмовать училище искусств. С первого класса я тянулся за ней изо всех сил, но так и не смог достичь её уровня. Не стал отличником и звездой городских олимпиад. Но стал тем, на чьём плече она может дремать в трамвае, кого кормит горячими бутербродами с сыром на переменах и кому улыбается так, что сердце делает кульбиты. Сейчас смотрю на неё — и она прекрасна. Во мне поднимается волна невыразимой нежности, во имя которой я клянусь, что не потеряю нас. Сделаю всё, чтобы таинство наших отношений не растворилось со временем.

Солнечные дорожки утонули в воде, но я больше не боюсь. На нас опустились сумерки, с реки потянуло прохладцей. Жаркие дни и холодные ночи — вот он, август. И наше последнее лето детства. Но я верю, что оно не последнее для нашей любви.

Группа автора:illumination_project|Лана Савченко

Минут за десять до обеда бригадир, веселый мужик с вислыми усами и капельками вчерашнего похмелья в глазах, выключил станок и скомандовал перекур. Федору это понравилось. Федору вообще нравилась первая рабочая смена. Здесь, в крохотном — шесть на семь метров — цеху, где умещался единственный дребезжащий станок, стеллаж с выпиленными деталями, а по стене тянулась кишка пищераздатчика, он чувствовал себя почти как дома. Другие ребята с рабфаковских курсов получили распределение в цеха больше, некоторые, кто умел вовремя себя подать, громче других крикнуть, шире всех улыбнуться, когда это требовалось, и вовсе отправились на службу куда-то на верхние этажи, но Федора устраивала эта уютная теснота цеха на задворках блока. И бригада, куда кроме него входили еще двое, устраивала.

Из-за стеллажа выполз, кряхтя, дед Максимыч, втроём уселись вокруг перевернутого ящика, на котором пустовали три алюминиевые тарелки, и Максимыч вытянул из кармана пачку «марочных». Наступившую тишину разгоняла гудящая над головами лампочка.

— Погоди, Максимыч, — бригадир достал из-за уха мятую папиросу, протянул деду. — На-ка. Хороший табачок?

Максимыч провел папиросой под носом, поморщился.

— Дерьмо. Сушеный мох. Табаку на одну затяжку, — говорил он с легким присвистом.

— А мох со стены какого блока?

— С того блока, где сидеть до срока. Паш, чего докопался? — Максимыч вернул папиросу, закурил свою, сладко затягиваясь.

— Видал, молодой? — бригадир ткнул Федора в плечо. — Максимыч еще не такое может. У него нюх, что твой анализатор. Только в тыщу раз точнее. Максимыч, а расскажи молодому про проверку.

Максимыч вяло отмахнулся.

— Ну, слушай, молодой, — бригадир убрал папиросу за ухо. — У Максимыча тогда должность повыше была. Приехал он с проверкой на кухню в одно, кхм, учреждение. По журналам все в порядке. Белки, жиры, калорийность. Только морды у поваров больно лоснящиеся.

— Как начищенная бляха, — Максимыч сплюнул через зубы.

— Ага, как бляха, — кивнул бригадир. — Ну, и чует Максимыч, что пахнет нецелевым расходованием продукта. Подать, говорит, образцы концентрата сюда. Нюхает. Первый — годен еще три дня. Второй уже скис. В третьем — не жир, а техническое масло. Повара, конечно, в отказ. Максимыч им тогда говорит, мол, завяжите мне глаза, все равно учую. Завязали. Опять: три дня, тухлый, жир не тот. Решили над ним, значит, поиздеваться и подсунули ему…портянку!

Бригадир крякнул, щеки обдало розовым. Федор выдавил улыбку, посмотрел на Максимыча. Тот, ругаясь себе под нос, отвернулся. Давясь смехом, бригадир продолжил:

— Ну, а Максимыч им, принюхавшись, говорит: мужик, тридцать циклов. Немытый.

Федора залило краской. Он украдкой посматривал то на спину Максимыча, то на бригадира, заливающегося звонким смехом. Стало неуютно, и Федор заерзал на табурете.

Наконец, загудел пищераздатчик. Просмеявшись, бригадир смахнул выступившие слезы и скомандовал:

— Ладно, молодой, обедать пора. Сходи до раздатчика.

Федор подскочил, сгреб тарелки и шагнул к пищераздатчику. Металлическая кишка мерно гудела в такт лампочке под потолком. Он дернул люк, и тот со скрежетом распахнулся. Чернота внутри раздатчика была пустая, будто по трубе не неслись прямо сейчас брикеты с концентратом.

А потом ударил запах, густой, сладковатый, тошнотный. Во рту закислило. Федор попятился, споткнулся, упал, больно ударившись и клацнув зубами, тарелки с грохотом покатились по полу. Темнота в люке шевельнулась, пыхнула живым теплом, как из горла, и Федора обдало запахом свежего мяса.

— Ты чего, молодой? Федь, чего ты?

— Там…Мясо. Пахнет мясом. Самосбор!

Бригадир подскочил к Федору, застыл в нерешительности.

— Ну, ты это, чего городишь-то? Датчики молчат. Какой Самосбор в раздатчике?

Датчик под потолком оставался спокойно-черным, не визжала сирена, но Федор чувствовал, почти осязал струйку щекочущей нутро вони.

— Дай-ка, — Максимыч встал с табурета и прошаркал к люку. Задержался на долю секунды перед раскрытой пастью, потом наклонился ближе, потянул воздух и, словно не веря самому себе, нырнул головой в раздатчик. — А ведь и правда…

Федор хотел было крикнуть, чтоб Максимыч не лез, но не успел. В люке смачно хлюпнуло, Максимыч дернулся, тело по пояс втянуло внутрь.

— Держи! — бригадир ринулся, схватил за край спецовки.

Треснула ткань, и Максимыч исчез в люке.

Не помня себя, Федор рванул к кнопке аварийной блокировки, до боли в пальце вдавил. Механизм щелкнул, герма нехотя поехала, завизжала, наконец, сирена. А по коридору уже неслись тяжелые фигуры в ОЗК с огнеметами наперевес.

***

— Надо открыть.

Сирена молчала, датчик снова был спокойным. Исчез куда-то запах сырого мяса, хотя люк раздатчика побоялись закрыть, и он так и зиял, как голодный рот. По ту сторону гермы слышались приглушенные звуки.

— Ага, чтоб нас тут с огнеметов залили. Ты думай, что говоришь-то!

Бригадир сидел на табурете. Плечи его осунулись, уголки рта сползли, и сам он, казалось, стал меньше.

— А если опять Самосбор? — спросил Федор.

— А если у тебя жопа отвалится? — взревел бригадир, но тут же снова обмяк. — Не знаю. Не знаю я, Федь.

Помолчал и добавил снова, уже тихо и почти по слогам:

— Не знаю.

Бригадир отвернулся, закурил. Федор осторожно подсел. Его взгляд упал на пустую перевернутую миску. Спросил тихо в спину:

— А с той стороны не смогут открыть?

— Ей сто лет в обед, — отмахнулся бригадир. — Ну, старая то есть. Ломается постоянно, клинит. Пока начальству доложат, пока за инструментом сбегают. Можем и смену просидеть. А можем и…

— А сама она не отойдет? — перебил Федор и вдруг похолодел. Представилось, что герма отъезжает в сторону, в цех врываются ликвидаторы, распаливают огнеметы, и струя напалма бьет в лицо.

— Нет. Инструмент нужен, говорю же. Делали-то из говна и обрезков. На обрезках сэкономили.

Федор поймал себя на мысли, что сейчас расплачется. За гермой ликвидаторы, и у них приказ зачистить цех от последствий Самосбора. Даже если последствий-то и будто нет, а в цеху сидят два вполне здоровых, не затронутых сиреневым туманом человека. Приказ. Приказы не обсуждают. А еще есть глотка пищераздачтика, из которой в любой момент снова потянет сырым мясом, и тогда точно пиши пропало.

Во рту закислило, в висках застучала кровь. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. Поддакивая, гудела лампочка под потолком. Цех сузился, из него разом пропал весь воздух. Федор понял, что задыхается. Рванул ворот робы, заплямкал пересохшими враз губами.

— Эй, чего ты? — над ним вырос бригадир, затормошил.

— Дышать, — просипел Федор. — Воздуха.

Бригадир замахнулся и влепил резку пощечину. Щеку ожгло, перед глазами вспыхнуло, но дышать стало легче.

— Вон, — кивнул бригадир. — За стеллажом решетка вентиляции. Тянет слабо, но что есть. И щекой к стеллажу приложись. Легче станет.

Федор поднялся и, шатаясь, шагнул к стеллажу. Решетка под потолком обросла серым мхом, мох едва подрагивал: тяга действительно была слабая, но была. Он приложился лицом к стеллажу.

Металлическая прохлада немного успокаивала, грудь заходила ровнее, но сердце ещё подскакивало к горлу, толкалось, глупое, на два счета. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. Он расстегнул робу до пупка, приник, вжимаясь, горячим телом к металлическим перекладинам. Потом обогнул стеллаж, спина уперлась в стену. Света лампочки не хватало, поэтому здесь было темно, прохладно и почти хорошо. Федор закрыл глаза, и стало совсем хорошо. Подумал даже, что пусть и ликвидаторы. Пусть придут, пусть разберутся. Пусть, например, карантин, а потом их отпустят и все закончится.

Грохнула герма. Федор вздрогнул, ударился затылком о стену, но смолчал. Смотрел, как бригадир застыл. Металл гудел, герма ходила ходуном, но пока не поддавалась.

— Сподобились, суки, — прошептал бригадир. Лицо его сделалось белым. — Сейчас.

За гермой послышались обрывки слов, рваные команды, мат. Что-то заскрипело, герма скособочилась, один край вздыбился. Федор сжался, захотелось стать меньше, совсем крохотным, чтоб спрятаться между деталями на стеллаже.

— Сюда давай, — позвали. Голос был сиплый, с присвистом.

Федор завертел головой, но никого не увидел.

— Наверх посмотри, бестолочь.

— А? — просипел Федор. Собственный голос показался ему чужим.

Федор задрал голову. Мох на решетке зашевелился, и тогда Федор понял: это не мох. Это узловатые пальцы просунулись сквозь щели.

— Павел, — позвал Федор. — Тут это…

Решетка над головой моргнула: это перекатилась торопливая тень, там, в шахте. Пахнуло холодом, кожу Федора вызнобило мурашками.

— Федь, — обернулся бригадир. Глаза размером с обеденные миски, на побелевшем лбу крупные градины пота, трясущиеся руки протянуты к стеллажу. — Федь, скажи им, что я чистый. Ты же видел, Федь. Я не подходил даже к раздатчику. Скажи им!

Герма взвизгнула, в прореху, просунулся раструб огнемета, голоса по ту сторону стали явственней, и они оба, Федор и бригадир, услышали:

— Приготовиться! Огонь по команде!

Бригадир попятился, оступился, упал на задницу, а герма со скрежетом поехала в сторону. В цех ворвалось черное, топочущую и матерящееся.

— Там! Туда! Я нормальный! Меня не задело! — заверещал, срывая голос, бригадир. — Раздатчик! Раздатчик!

Один из ликвидаторов коротко, без замаха ткнул бригадира сапогом в лицо. Тот свалился, схватился за лицо, между пальцев побежали струйки крови.

— Быстрее! — просипело сверху. И Федор теперь узнал голос. Это был Максимыч.

Загудел, прогреваясь, огнемет, из раструба ударила струя напалма. Такого обжигающего, что краска на стенах пошла пузырями. Бригадир вспыхнул, в нос ударил тошнотворный запах. Федора скрутил спазм, желудок подпрыгнул к горлу. Не останавливаясь, не убавляя огонь, ликвидатор ударил и в раззявленную пасть пищераздатчика. Тот тонко, по-женски, взвизгнул. Следом в выгоревший зев полетели пеногранаты.

— Сейчас! — рыкнул, уже не скрываясь, голос из решетки.

Ликвидатор услышал. Раструб огнемета повернулся к стеллажу. Федор увидел безразличную маску ОЗК. Круглые окуляры, круглый рот огнемета. Щелкнул тумблер, и в этом момент Федор что есть силы толкнул стеллаж, тот накренился, на ликвидатора посыпались детали. Где-то совсем рядом ударила струя огня, почти ужалила. Отталкиваясь от заваливающегося стеллажа, Федор рванул вверх, дернул на себя решетку, вцепился в края вентиляции, вжал плечи, подтянулся и нырнул в темноту. Влетая в шахту, скосил глаза и успел увидеть, как цех заволакивает огнем. И услышал, как перестал кричать бригадир.

Максимыч полз быстро, и Федор никак не мог нагнать его. Они петляли, ныряя в боковые ходы. Вентиляция то сужалась, что приходилось ползти на брюхе, обдирая плечи и локти, то становилась шире, и в ней гулким эхом дробилось дыхание. Впереди мелькали подметки сапог, сгорбленная спина. Федор почти нагонял Максимыча так, что можно было разглядеть редкие клочки седых волос на голове, грязные уши, но старик тут же вырвался вперед, перетекал в новый проход. Постепенно запах напалма и сожженного заживо бригадира истончался, становился тише, но не исчез совсем. Федор смаргивал, отгонял ком тошноты, но перед глазами стоял охваченный огнем, мечущийся по полу ком, переставший быть человеком.

— Максимыч! Стой! — крикнул наконец Федор в спину. — Как ты? Почему ты…Живой?

— Ай-да, ай-да, быстрее. Надо быстрее.

— Да стой же ты! — Федор замер. Сердце прыгало в груди, пот заливал глаза, саднили сбитые руки. — Объясни.

Спина остановилась, замерла.

— Я ещё и не такое могу! — сказал, не оборачиваясь. — Рассказать тебе про проверку?

— Ты чего, Максимыч? — под ложечкой неприятно кольнуло.

— Я им говорю, мол, глаза-то завяжите, а они мне портянку. И рожи лоснятся. Как бляха!

Сердце Федора пропустило удар. Он попятился.

— И мох со стен вместо табаку. Дерьмо! Дерьмо!

— Куда мы идём? — голос дал петуха, сорвался.

Спина молча повернулась.

Федор раскрыл рот, но так и не смог закричать. У твари не было лица. Гладкая розовая кожа обтягивала череп, на том месте, где должен быть рот, чернела рваная прореха.

Федор рванул назад, в темноту, разворачиваясь, как мог, в тесной шахте. Рывками, загребая под себя руки и отталкиваясь ногами. Наугад нырял в новые ответвления вентиляции. Те становились все уже, заклепки на стыках цепляли кожу, но Федор рвался вперед, оставляя на ржавых краях лоскуты кожи. В ушах стучала кровь. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. Звук все нарастал и, наконец, стал таким громким, что Федор догадался: это тварь издевается над ним, она залезла ему в голову, она зовет его сквозь стены. Она всегда звала его, а теперь заманила в ловушку.

Где-то вдалеке послышались голоса. Федор замер, прислушался. Никто не звал его. Вгляделся в темноту. Впереди едва различимое мелькало светлое пятнышко, и Федор пополз на него. Руки не слушались, тело обмякло, опустело разом, но Федор полз на пятно света, на голоса. Когда оставалось еще немного и пятно стало квадратом, остановился. Голоса казались знакомыми. Он вслушался.

— … ки молчат. Какой Самосбор в раздатчике?

— Дай-ка.

Свет перегородила чья-то голова. Федор успел разглядеть клочки седых волос, морщины на лице.

— А ведь и правда…

Где-то наверху чавкнуло, над головой пронеслась быстрая тень, оборвался крик. Федор кинулся было на свет, но сзади схватили, потянули на себя. Он взбрыкнул. Хватка сдавила сильнее, затрещали кости, по ноге побежала теплая струйка.

— Пусти, тварь, пусти, — прохрипел он.

Невидимые пальцы поползли выше, обвили колени. Темнота шептала: «Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор». Дребезжащее сердце вторило. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор.

Тварь клубилась туманом, обволакивала тело, медленно, по сантиметру, пробираясь выше. Запахло мясом. Что-то липко лизнуло шею. Федор замер, готовый к смерти. Сердце перестало стучать.

А потом он рванулся, забрыкался, замахал свободными ещё руками, заколотил по твари слабыми кулаками. Те со шлепками тыкались, слабые, во что-то желеобразное, не нанося, казалось, твари никакого вреда, но Федор продолжал бить. И в каждом ударе была злость: на себя, за то, что полез в шахту, на эту тварь, притворившуюся Максимычем, на ликвидаторов, заливших огнем бригадира. Ненависть клокотала внутри, драла горло, и он продолжал бить, бить, бить, бить, пока тварь не взвизгнула. Её хватка ослабла, и Федор, заколотил ещё сильнее, начал отбрыкиваться ногами. Хватка разжалась, густая безликая тень рванула назад, спасаясь, вглубь шахты. Федор рыкнул ей вслед.

И все стихло.

Он лежал, успокаиваясь, вечность. Кровь в висках почти стихла, почти не шумела, лишь тихонько, если прислушиваться, постукивала жилка. Фе. Дор. Фе. Дор. Фе. Дор. И ещё какой-то призвук, прятавшийся между слабыми толчками. Жив. Жив. Жив.

Он был жив. Разом пропали все силы, тело вымякло, обесформилось.

Федор пополз. Надо было выбираться. Вентиляция гулко молчала. Было темно. Ещё две вечности спустя, пропетляв по узким лазам, увидел вдалеке свет. Было тихо. Федор пополз туда. Плевать, что там ждёт. Лишь бы выбраться, лишь бы тварь из вентиляции больше не настигла его.

Квадратик света ширился, приближаясь, готовый вот-вот оказаться перед лицом. Федор уже почти достал до него, когда в проеме что-то мелькнуло и застыло.

Тонкий раструб огнемета.

И перед тем как Федора залило напалмом, он тонко, по-женски, взвизгнул.

https://vk.ru/vol_tochka_dva

На островах наслоениями гранита стоял город. Серые, с вкраплениями, плиты отражались в осеннем небе. Облака казались таким же тяжёлым ячеистым камнем. Облака грозились разразиться дождём. Но под этим небом было другое. Голубое, с белыми лёгкими облаками, что расходились кругами от нырнувшей в них девушки. Это небо было на картине.

Пожилая женщина выпала из несущегося по Невскому потока смурных людей. Вот уже двадцать минут она стояла перед картинным развалом, приютившимся у базилики святой Екатерины. Не двигалась с места, глядя на ныряющую в небо девушку.

‒ Что-то интересует? Подсказать по цене? ‒ барыга от искусства наконец заметил потенциальную цель и нехотя подошёл к женщине.

‒ А? Да, да, ‒ она рассеянно перевела взгляд на продавца. ‒ Вот эта картина, с летним небом. Сколько она?

Барыга секунду помедлил, оценивая покупательницу. Одета хорошо, но без изысков. Должно быть, интеллигентка на пенсии. Библиотекарь, или учителка.

‒ Семь тысяч, ‒ наконец вынес он вердикт. ‒ Обычно такие картины идут за пять, но у этой есть история. История всегда стоит денег.

‒ Да, вы правы. А вы знаете её историю?

‒ В общих чертах. Но если купите, я расскажу всё, что знаю. Это очень романтичный рассказ об обречённой любви.

‒ Понимаю. Слушайте, а давайте сделаем наоборот? Я расскажу вам эту историю, и вы примете её как часть оплаты. Сами же говорите, что история стоит денег.

***

На островах зыбкой фантазией переливался город. Он был словно отражение в реке, бредущей через него неспешно, чтобы успеть рассмотреть занимающие её берега разноцветные строения. И в самом центре города стоял дом. Конечно, это был не тот центр, где город словно суровыми нитками прошит вниманием любопытных приезжих и местных с бумажными умами. Не тот, где заполненные правилами прямые улицы вымели из воплощённой мечты то вдохновение, что когда-то создала её. Спиной-фасадом дом выходил на зоопарк, где живущие в своих небольших, но отдельных квартирах звери каждый день с интересом наблюдали ограниченных решётками людей. Лицом же дом стоял к раскрашенному жильцами дворику. Именно здесь разлитая в оздухе сила воображения, творившая город, чувствовала себя вольготно, выливаясь на стены и асфальт новыми рисунками. Да и сам дом в этой части был переменчив. У стен его древесными корнями ютились пристройки, крыша пестрела гнёздами самодельных башенок, возникших вокруг проделанных жильцами окон. А стволом этого каменного дерева стали изящные балкончики.

На покатой крыше двое любовались небом. Из-за наклона крыши они то ли лежали, поскольку опирались спинами на кровлю, то ли стояли, потому что упирались ногами в крошечный жестяной парапет, то ли сидели, потому что то один, то другая приподнимались, опираясь на локти, и смотрели вдаль, на горизонт, где летнее небо сходилось с жестяным морем, скрывающим под собой город.

Одежду девушки составляли только поношенные чешки. Юноша, наоборот, был бос, но одет в заляпанный краской джинсовый комбинезон.

‒ Знаешь… ‒ девушка щурилась на солнце. ‒ Нам вчера на лекции рассказали странную вещь. Что в мифах многих народов есть две очень важные штуки. Мировое древо в самом центре всего, и великие горы на самом его краю.

Девушка замолчала, и юноша заинтересованно повернулся к ней. Он знал, что это молчание ‒ лишь пауза. И девушка продолжила:

‒ И самое странное, что эти штуки ‒ по сути, одно и то же. Место перехода в волшебный мир. И если один и тот же миф рассказывают в разных местах, то они вполне могут меняться местами. Где-то герой идёт к центру, а где-то к краю.

Снова повисло молчание. И в этот раз оно затягивалось. Так что юноша прервал его:

‒ Я тебя знаю, у тебя всегда за каждой мыслью есть второй слой, поглубже. Расскажешь, о чём на самом деле думаешь?

Девушка порывисто вздохнула и перекатилась на живот и зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как металл крыши и солнце греют её тело. Затем открыла один глаз и искоса, с улыбкой, глянула на юношу.

‒ Вот ты и ошибся. Не знаешь ты меня. Вторая мысль и правда есть, но никакая она не глубокая. Я просто очень хотела бы, чтобы и правда можно было вот так вдруг из центра оказаться на самом краю.

‒ Так, дай угадаю. Твой ленинградский снобизм, конечно, назначил центром этот город. А край у нас тогда что?

‒ Ай, да иди ты! ‒ с притворным негодованием она ткнула его кулаком в незащищенные комбинезоном рёбра, заставив скривиться от приступа щекотки. И тут же вскарабкалась по крыше и исчезла в окне.

Когда юноша вслед за ней вошёл в мансарду, девушка стояла перед мольбертом и разглядывала себя.

‒ Эй, ну не обижайся, ‒ от попытался обнять её, но она легко ускользнула, и заняла место на помосте, встав в ту же позу, что и её двойник на картине. Юноша вздохнул, поднял кисть с палитрой, занял своё место.

‒ Я не обижаюсь, ‒ улыбнулась она. ‒ На тебя, по крайней мере. Мне собственные слова глупостью показалось. Начала тебе про мифы рассказывать, а сама просто на море хочу. А тут ты ещё дразниться стал.

‒ Ну прости. ‒ Он выглянул из-за мольберта, сощурился на неё, и исчез снова. ‒ Слушай, у нас в Мухе, конечно, не чета вам ‒ учёным. Но я тебе тоже кое-что расскажу, что услышал. Правда, не на лекции. У нас там выставку делали под Рериха. Ну и туда со стороны какие-то ребята зашли. Я с ними курил и наслушался всякого. Как раз про то, чтоб вот так вдруг оказаться. Ну, скажем, из центра на краю.

‒ Вступление слишком затянуто, ‒ она на секунду поморщилась, но тут же вернула на лицо выражение, нужное художнику.

‒ Да, в общем, про твоё мировое древо и улицу Ленина. Знаешь, почему на советском гербе нарисована пентаграмма? Не двигайся, пожалуйста.

Она тут же скинула появившуюся в позе внешнюю задумчивость и вновь замерла пластической статуей. Заговорила спустя несколько мгновений:

‒ Ты что-то много всего вразнобой наговорил.

‒ Да, наверное. Мысли не о том. У тебя сейчас просто тени очень красиво легли.

Спустя почти минуту тишины, девушка поторопила его:

‒ Так ты расскажешь, что хотел сказать?

‒ Да, извини. В общем, когда случилась революция, в Европе был очень моден оккультизм. Ну и среди революционеров хватало различных адептов тайных знаний. Поэтому они выбрали своим символом красную пентаграмму. И те ребята, с которыми я курил, верят, что в первом советском правительстве были те, кто правда что-то умел. И вот ты говорила про мировое древо. Что оно в центре всего, что есть. А что у нас в центре всего?

Она наморщила лоб и нерешительно предположила:

‒ Если ты про дерево, то, наверное, ёлка? Которая на Красной площади.

‒ Ну, почти. Ленин.

‒ Так он же не дерево.

‒ Ну да, он радиоволна. Но магии не важно. В общем, ты никогда не обращала внимания, что в каждом городе есть улица Ленина?

‒ Нет, никогда. Я вообще не очень много по другим городам ездила.

‒ Поездишь ещё. Может, и вместе мы поездим. Но суть в том, что все улицы Ленина ‒ это на самом деле одна улица. Её специально так колдовски построили, что можно просто идя по ней переходить из города в город. По всему Союзу.

‒ А эти твои ребята не говорили, как это на практике сделать?

‒ Нет, увы. Ну или я не дослушал. Зато говорили, что это очень опасно.

Он снова показался из-за мольберта, бросил на неё внимательный взгляд. Отложил инструменты искусства, подошёл, приобняв за талию, чуть повернул за подбородок голову.

‒ Смотри вдаль. Как будто видишь там своё море.

‒ Кончай дразниться. Лучше продолжай рассказывать. Чем опасно ходить по улице Ленина?

Он продолжал стоять рядом. Медленно провёл рукой по спине. И когда ладонь была на пояснице, получил игривый шлепок по запястью.

‒ Маэстро, не отвлекайтесь.

‒ Как пожелаете, моя муза, ‒ с галантным поклоном он отошёл и вновь встал за мольберт. ‒ Там на самом деле всё просто. Ленин же не только радиоволна, но и гриб, а значит ‒ грибница. То есть сеть. А для магии одна сеть равна другой. Вот что тебе первое приходит в голову в связи со словом “сеть”?

Она нахмурилась.

‒ Паутина?

‒ Правильно. А в паутине всегда есть паук. Стоит тебе начать идти между городами, нити этой сети завибрируют. Паук тебя почувствует и кинется.

‒ И съест? Я прямо представила себе здоровенного тарантула с головой Ленина и ветками главной ёлки вместо лап.

‒ Экие у тебя гротескные фантазии. Нет, паук своих жертв не ест. Хуже. Если он тебя поймает, то завернёт в кокон и выпьет содержимое. И тебе больше не захочется никуда путешествовать. Так и будешь жить в своём коконе в том городе, где паук тебя поймал.

‒ Ужас какой. Но может, это и не так уж страшно? Вот если сначала до моря дойти, то не так уж плохо там и остаться жить.

Она услышала тихий всплеск кисточек, нырнувших в банку. Когда повернулась, он сидел в плетёном стуле, задумчиво глядя на неё.

‒ Что, перерыв?

‒ Да, небольшой. Слушай, если ты так хочешь на море, есть же и другое волшебство, которое может тебя туда перенести.

Она сложила руки на груди и вопросительно изогнула бровь.

‒ Искусство. Величайшая магия, доступная человечеству. Я нарисую для тебя море. И этот дом. И тогда они останутся здесь навсегда. Здесь всегда будет твой берег. И это всегда будет твоим домом с круглогодичным видом на летний закат.

Она нахмурилась, но сквозь недовольное выражение проступала мечтательная улыбка.

‒ Вокруг этого дома нет моря.

Он рывком поднялся, снял с мольберта картину и поставил чистый холст.

‒ Есть. Есть река ‒ значит, есть и море. И вообще, главное море всегда над нами. Думаешь, просто так небо такое голубое? Встань так, будто ныряешь. Надо успеть, пока не ушёл свет.

***

‒ И тогда он нарисовал меня, ныряющей в небо. Собственно, вот эту картину и нарисовал.

Они с продавцом картин уже сидели в чайной, спрятавшейся в ближайшем подвале. Люди за соседними столиками повернулись к ним, внимательно слушая историю пожилой женщины. Одна из соседок, молодая девущка с огромным тубусом и широко распахнутыми глазами, спросила:

‒ А что было потом?

‒ Потом всё не так интересно. Нас поймал паук. И он оказался савсем не таким как я представляла. Не гриб, не радиоволна, не бюст с деревянными лапами. Просто люди. И кокон из связей и обязательств. Я всё-таки уехала к морю. А он остался. Я вспоминала его каждый раз, когда оказывалась на улице Ленина. Но ходить между городами так и не научилась. Когда всё-таки я вернулась в этот город, это уже был Петербург. И в нём не было ни того человека, ни того дома, где круглый год можно смотреть на летний закат над морем.

Она замолчала. и посмотрела на барыгу

‒ Ну что, достойна эта история скидки на вашу картину?

‒ Без сомнения. Вот только у меня тоже есть история. Правда, совсем короткая. Но, думаю, из-за неё вы и вдвое заплатите. Скажите, вы знаете, как работает этот рынок?

Она непонимающе уставилась на него.

‒ Мы не какие-то там охотники за искусством. Мы не ходим по частным коллекциям, не обследуем архивы и запасники.

‒ Я всё ещё не понимаю.

‒ Художники сами приходят и приносят нам свои картины. Мы их продаём, и они приносят нам новые.

‒ То есть…

‒ То есть этот ваш художник ходит сюда довольно часто. И каждый раз рисует одно и то же. Эта картина хорошо продаётся. У вас было очень красивое тело, и много кто хочет невозбранно любоваться привлекательной голой девушкой, прикрывая это любовью к искусству.

Стул с грохотом упал. Женщина стояла перед ним, прижав ладони к лицу.

‒ Вы знаете, где его найти?

Барыга окинул женщину прищуренным взглядом.

‒ Не то чтобы знаю. Сам я у него ни разу не был. Но адрес его у меня есть.

‒ Где?! Молю, скажите!

‒ А тут мы возвращаемся к тому, что я говорил вначале. С историей всё дороже. Но если купите картину, я вам расскажу всё что знаю.

‒ Да, да, конечно. Сколько, вы говорили? Семь тысяч?

‒ Не-ет. Семь тысяч ‒ это было с историей про несчастную любовь. Это ширпотреб, массовое производство. А теперь история совсем другая. Выполненная на заказ. Можно сказать, шедевр.

Лицо женщины, только что будто озарённое солнцем, что светило из её прошлого, вновь померкло. Казалось, оно становится цвета серого небесного гранита, придавившего город.

‒ И сколько вы хотите за картину теперь?

‒ Да всего-то вдвое. Четырнадцать.

Она нерешительно раскрыла сумочку, начала суетливо в ней копаться.

‒ У меня… сейчас… с собой у меня… только…

‒ А я тоже знаю этого художника, ‒ вновь подала голос девушка, попросившая продолжение истории. ‒ Он у нас несколько подготовительных семинаров вёл, и я запомнила его подпись. И потом ещё говорил, что может и частные уроки давать. Где-то у пеня должна была остаться его визитка.

Барыга зло зыркнул на помешавшую такой удачной сделке юную художницу. И вышел прочь из чайной. Девушка зарылась в свой крошечный рюкзачок. Для удобства, она поставила его на тубус. Вышло похоже на гриб.

***

Плита небесного гранита всё-таки треснула, и вся стоявшая над ней вода, всё небесное море обрушилось на город. Но это было совсем не такое море, как на картине. Словно призрак воды, оно не пахло ничем, и лишь вытягивало из тела тепло.

Женщина не замечала текущих по лицу холодных струй. Не замечала и горячих слёз. Она не замечала почти ничего за пеленой воды. На визитке оказался тот самый адрес, который она помнила. Дом, стоящий спиной к зоопарку. Тот самый адрес, который она проверила первым делом, когда вернулась в этот город. И где обнаружила только пустой остов, тяжело опирающийся на строительные леса..

Теперь дом был на месте. Но уже совсем другой. Перестроенный, не похожий на тот, в котором тогда, ещё будучи юной студенткой, она столько раз превращалась в натурщицу. Она обошла его, вглядываясь в каждую парадную. Осмотрела двор, всё так же заполненный рисунками. И вдруг один из рисунков бросился ей в глаза: прямо поверх белого пятна на стене ‒ видимо, именно это граффити регулярно закрашивали и рисовали вновь ‒ виднелась приоткрытая дверь, обитая дерматином. Именно такая, как дверь той самой мансарды.

Она подошла ближе. Потянулась к двери, краем сознания заметив, что обивка двери выглядит натуральнее её старческой кожи.

В лицо девушке подул солёный бриз, послышались крики чаек. Из раскрытого окна, ведущего на крышу, раздался голос художника:

‒ Это ты? Иди скорее, пропустишь закат. Сегодня нет облаков, солнце садится прямо в море.

группа автора: vk.com/nc_zoo

Тамагочи умер.

Паша на пару секунд забыл, как дышать: беспорядочно нажимал кнопки, но крошечный пиксельный песик никак не оживал. Длинные уши обернулись вокруг него посмертным саваном, а на глазах незаживающими ранами отпечатались черные крестики.

Всё!

Даже привычное «выключить и включить» не помогало – Паша несколько раз менял батарейки, но Ыть как спал вечным сном, так и продолжал.

По дороге в школу Паше хотелось выть, как собака. Он пинал ледышку, вел ее по тротуару, огибая прохожих, и только это помогало отвлечься. Скользким лабиринтом вилась дорога вдоль серых многоэтажек, весенняя слякоть пачкала брюки, а в рюкзаке пластмассовой могилкой болтался розовый тамагочи.

У школьной веранды его встретил Никита: как обычно, за плечами огромный рюкзак, а в руках пакет со сменкой. Лицо бледное, взгляд заспанный, словно это он, а не Паша, пол ночи пытался реанимировать щенка.

Раздался грохот. Никита и Паша застыли на ступеньках. С крыши сошел лед.

Оба громко выдохнули.

— Прикинь, если б мы под окном стояли, — заговорил Никита. — С пробитой башкой бы сейчас на урок шли.

По дороге в класс, Паша придумывал оправдания перед Ирой, а Никита всë не унимался:

— Черепушка лопнула бы, и всë, считай, смерть. Училка бы нам простила, типа уважительная причина для опоздания, ха-ха. Че ты молчишь? Ирка отказала, что ли?

— Хуже. Ее тамагочи сдох.

Никита вновь захохотал:

— Ну ты даешь! Там даже если на всю ночь про него забыть, он всë равно не умрет. Но ты, видимо, о-очень постарался!

— Иди ты!

— Ох, как я тебе не завидую, — Никита повис у него на плече. — Ох, как сестренка будет зла на тебя. Я бы лучше под той сосулькой сдох, чем вот так идти к ней.

Больше чем Иру, Паша боялся только Галину Владимировну: вот так запросто опоздать на физику мог позволить себе не каждый, а Никите было всë одно – он легко тараторил фирменное «извините за опоздание» с широкой улыбкой главного весельчака в классе, и его все прощали.

Пашу не прощал никто.

Наверное, он недостаточно смело извинялся, будто действительно был виноват, поэтому замечание в дневник проставлялось практически мгновенно.

— Ты главное уверенно стой, и кивай, ладно? — усмехнулся Никита, занеся над дверью кулак.

Но он даже не постучал, сразу открыл и зашел. Паша за ним еле поспевал.

— Здравствуйте, Галина Владимировна, — выпалил Никита, — извините за опоздание, мы это… Собаку Пашину к ветеринару относили. Машина сбила.

Учительница охнула, а по классу прокатились шепот и редкие смешки – все в классе знали, что у Паши нет никакой собаки.

А Паша не привык обманывать: колени дрожали, взгляд устремился в пол, а ладони противно вспотели. Он просто стоял и надеялся, что никто на него не смотрит.

Но учительница смотрела. Смотрела и видела.

И все же разрешила сесть. Никита прошел к себе за последнюю парту чуть ли не вприпрыжку, а Паша, в немом напряжении, тяжело опустился на стул. Разложил на столе зеленую тетрадь без картинок, потрепанный учебник, облупившийся пенал.

Но выдыхать было рано – Паша почувствовал на себе острый взгляд Иры.

— Насколько я знаю, у тебя только одна собака была, — прозвучал ее укоризненный шепот. — Та, которую я тебе одолжила.

Впервые в жизни он пожалел, что сидит с ней за одной партой.

— Да всë с ним нормально, — соврал Паша, — растет потихоньку.

— Ну-ка покажи!

Паша замялся, стараясь лишний раз не смотреть ей в глаза. Нехотя достал тамагочи.

— Как ты умудрился? — растерянно спросила она, уставившись на крестики вместо собачьих глаз.

Паша думал, Ира разозлится как после четверки за стихотворение.

— Я ни при чем, честно. Он сломался у тебя наверное.

— Ничего подобного! — ответственно заявила Ира. — Просто кто-то не в курсе, что мы в ответе за тех, кого приручили.

Она перевернула игрушку, отстегнула с кофты брошь на булавке и нажала острием в отверстие возле болтика. Паша заглянул в экран: вот он, тот же песик, только поменьше.

— Здорово! А я думал, ты меня прибьешь.

— А кто мне Ытя вернет моего? Ты ведь.

— Я?

— Ага. Вырастишь Ытя каким он был, и отдашь мне. Идет?

Паша вздохнул. Ира хорошо ухаживала за песиком, разве он так сможет? В первый же день угробил.

— Не буду. Я не умею, как ты.

— Давай еще раз покажу. Корми его, играй, лечи. Видишь, какой хороший. Ыть, как прыгает.

Ира, как завороженная, гладила экран пальцем. Паше стало не по себе, и он вздрогнул. Лучше б настоящего пса завела, отличница…

От физры у обоих было освобождение, и уроки для Паши и Иры заканчивались раньше остальных. Как обычно, они вышли вдвоем из школы. Ира на выходе поскользнулась, еле устояла на ногах. Взяла Пашу под руку, и тот покраснел.

Всю дорогу они молчали. Паша думал, как бы ему «признаться в чувствах» – так звучало намного безопаснее, чем «признаться в любви». И почти не обидно, если Ира откажет. Не любовь ведь.

Ира прервала неловкое молчание вздохом. Потом сказала:

— А я сегодня умру.

— Не рано тебе?

— Мама меня убьет. А она не будет спрашивать, рано – не рано. Просто убьет за четверку, я и пикнуть не успею.

— Она у тебя такая строгая?

— Ага. Вчера кричала на меня. И я тоже кричала: «Если хотели идеальную девочку, то лучше бы собаку завели, а не меня». Мне даже страшно стало, когда я дверью хлопнула. А утром мы молчали обе. Но я знаю, что дневник она проверит. Проверит и убьет меня, если снова четверка.

— С-сочувствую, — выжал из себя Паша. Он даже не знал, что еще сказать.

Хотелось ее обнять. Но даже взглянуть на нее Паша боялся. Она шмыгнула носом, наверное сдерживала слезы.

— И Ыть еще умер, как назло…

— Я говорил же, что не специально!

— Да ладно, я верю тебе. Просто… Все как-то одновременно произошло.

— А ты не хотела бы настоящую собаку завести?

— С моими оценками мне только ненастоящая полагается, — усмехнулась Ира. — Мама мне так и сказала. Видел бы ты ее лицо в тот момент.

Она остановилась и мечтательно посмотрела вдаль, словно могла видеть сквозь череду серых панельных домов:

— А вообще, я хочу собаку. Такую как Ыть, только настоящую. Мы бы с ним бегали, представь. Я кидаю мячик, а он прыгает высоко-высоко, — она вскинула руки, — и возвращает обратно

Паша не хотел отставать, но присел, чтобы завязать шнурки на ботинке, – правый как назло постоянно развязывался, – а Ира пошла дальше. Когда Паша поднялся, она стояла уже возле дома под самой крышей. На капюшон ей капала вода. Ира показывала в небо и подпрыгивала со словами: «Ыть! Во-о-от так высоко». Прыгала, улыбалась и повторяла:

— Ыть!

Ира упала.

Паша замер. Сердце забилось быстрее. Он пробрался сквозь мерзлые пучки травы и наклонился к Ире, которая почему-то не двигалась. Из ее головы бил ручеек крови, а рядом лежала разбитая сосулька.

Глаза Иры смотрели вверх удивленно и пристально. Не моргая.

Паша дрожащими пальцами прикоснулся к ее румяным щекам. Приподнял голову – она ощущалась тяжелой и неестественно податливой.

— Ир, ты чего…

Она не ответила.

Голова опустилась на лед. Паша потряс Иру за плечи. Вставай, вставай! Еще секунду назад она улыбалась. Он щипал ее кожу на ладонях, холодных, без варежек. Глаза ее ни разу не моргнули, пока он пытался ее разбудить.

Вокруг столпились люди. Приехала скорая, и Пашу еле оттащили от холодного тела.

Ночью он не мог уснуть. Иру увезли в морг, а ему пришлось тысячу раз объяснять, что произошло: вопросы одни и те же, и слезы, и вздохи, руки к губам, «да как же так», «всего одинадцать лет». Хотелось просто провалиться под землю или оказаться вновь рядом с ней, и не завязывать те глупые шнурки.

В рюкзаке что-то зажужжало. Сквозь слезы, Паша достал тамагочи. Он искал на экранчике Ытя, но его теперь не было.

Вместо него была Ира.

Он сразу понял, что это она. Прическа, шапка, даже поза которую она приняла – всë было пиксельным, но чересчур живым и узнаваемым.

Паша дрожащим пальцем нажал кнопку, и Ира, словно собака, набросилась на миску с кормом. Ползунок сытости пополз вверх.

Затем он вымыл Иру, поиграл с нею, а когда она заснула, даже обрадовался, что ей теперь тепло и спокойно. Тамагочи всегда лежал рядом, чтобы услышать, если что-то пойдет не так. Паша просыпался ночью, кормил Иру, играл и так снова и снова.

Он надеялся, что в один прекрасный день и на него упадет сосулька, что он тоже навсегда спрячется от мира в уютном тамагочи.

По дороге в школу и домой, Паша теперь ходил только под крышами.

И шептал, как мантру, слово «Ыть».

— Это правда было ее последнее слово?

Паша, проходя под очередной крышей, вздрогнул и резко замотал головой, будто хотел отогнать навязчивые мысли. Но голос оказался настоящим:

— Я все жалею о той шутке, — говорил Никита, стыдливо пряча руки в карманах, — про то, как с пробитой головой в школу идти. Страшно как-то стало. Будто стоило раз пошутить, и вот она. Смерть.

Глаза, словно подтаявшие льдинки, увлажнились. Никита превратился в темный силуэт, и Паша старательно заморгал.

Больше всего на свете он ненавидел сдерживать слезы: неприятная щекотка в глазах напоминала о маминых воплях – она терпеть не могла когда ее сын плакал. Говорила, мальчики не должны плакать: отец вот был плаксой, а Паша не должен был вырасти таким как отец.

— Станет легче, когда мы попрощаемся с ней, — чуть постояв, добавил Никита. — Или не станет. Я не знаю.

Он рассказал о завтрашних похоронах, где ему не придется стыдиться своих слез. Где мальчикам разрешено по-настоящему плакать.

Дома Пашу не ждало ничего. Отца не было, а мать работала допоздна.

Ждала только Ира, жалобно просившая кушать.

— Завтра мы тебя похороним, — ласково говорил Паша, поглаживая экран.

Он вгляделся в тамагочи. В груди похолодело, и ему сделалось нехорошо.

— Это правда ты? — шепотом спросил Паша.

Она убрала свои пиксельные руки в боки, как делала всегда:

«А кто мне Ытя вернет моего? Ты ведь».

— Верну, — заговорил Паша. — Обязательно верну.

Нужно только стать посмелее, и унять наконец-то дурацкую дрожь в коленях.

Но даже к похоронам она не прошла.

Паша уставился на венок, стоявший у изголовья гроба. Ждал, пока его унесут к яме, пока засыпят землей. Слушал, как рыдает ее мать, Тамара Львовна, а сам плакать не мог – будто все слезы уже давно выплаканы.

Мать вдруг замолчала, и закрыла собой гроб ото всех, словно не хотела, чтобы кто-то видел дочь мертвой. Паша заглянул краем глаза, и ему даже показалось, что Ира жива. Сейчас встанет и спросит, как поживает…

— Ыть.

Паша нащупал в кармане тамагочи.

«Бросить его в гроб?», мелькнуло в голове. Но зачем хоронить живую Иру рядом с мертвой? Нет, никто о ней не узнает.

Никто не заслуживает знать.

Тамара Львовна как-то странно посмотрела на Пашу, будто пыталась вспомнить его лицо. Запах перегара замаячил перед носом, заставил желудок сжаться в комок. Предчувствие чего-то ужасного окатило с ног до головы: он вспомнил гостиную, вечно заваленную бутылками, безразличные и пьяные окрики матери, и то, как его злило, что дом вовсе не дом. Пальцы сами собой вжались в ладони, заболела челюсть.

И тут же стало неудобно, что он без спроса заглядывает к Ире.

— Она как живая, — виновато произнес Паша.

Мать промолчала.

— Я… был с ней рядом, когда она умерла.

Тамара Львовна зажмурилась. Постояла немного, медленно выдохнула:

— Тебя ведь Паша зовут? Ира рассказывала о тебе. Хотела на Новый год позвать, — лицо ее будто посерело. — А я не разрешила.

Паша закашлялся от неожиданности, спросил «почему», а она выпалила:

— Потому что ты мне не нравишься! И мать твоя алкоголичка не нравится!

В горле засел ком, и Пашу затошнило.

— Никит, кто его сюда пустил?

На плечо опустилась тяжелая рука.

— Не нужен он тут! — рявкнула Тамара Львовна. — Зачем кого попало на похороны звать. Давайте всех бомжей с улицы позовем!

— Я не «кто попало», — беспомощно начал Паша, — я…

Но он не успел ничего договорить. Мать зарыдала, закрыла руками лицо и припала к гробу. Никита взял Пашу под руку и повел его к выходу.

— Ты чего, Никит?

Ноги у Паши подкосились, он и не думал, что Тамара Львовна может так на него сорваться.

— Сейчас не лучшее время, Паш. Тебе лучше уйти.

— Да я же просто попрощаться хотел как все.

— Ей сейчас очень плохо, пойми.

Тамагочи будто прожигал карман, и Паша, под пристальными взглядами гостей, не выдержал.

Вырвался из хватки Никиты и побежал обратно к гробу, оттолкнул Тамару Львовну и увидел на лице Иры легкий румянец, как тогда, в снегу под крышей.

Паша ощупал лицо Иры. Почувствовал, как Тамара Львовна надрывает его рукав, и ударил ее локтем в лицо. Послышался хруст.

Стало тихо, будто весь мир в один миг застыл. А потом реальность вернулась и оглушила.

— Что он творит?

— Кровь, господи, сколько крови! У кого есть салфетки?

— Сделайте что-нибудь! Вы чего все стоите?

— Паша, остановись!

Но Паша не слушал. На белой блузке Иры сверкнула брошка на булавке. Паша отцепил ее и утопил в отверстие на шее.

Ыть!

Когда взгляд Паши встретился с ее глазами, удивленными и живыми, сердце сжалось. Живая! Ира моргнула, и Паша чуть не разрыдался: вместо зрачков и радужки у нее загорелись черные крестики.

Толпа вокруг онемела. Никому не было дела до разбитого носа матери. Да и сама она будто забыла о боли.

Черные ресницы Иры ритмично закрывались и открывались, было в этом что-то неживое, как у куклы, которую переворачиваешь, и она говорит «мама».

Ира села в гробу, маленькая и испуганная. Как щеночек у миски.

Как собака, она высунула язык, спрыгнула на пол и забегала, перебирая четырьмя конечностями. Тамара Львовна открыла рот, из ее носа еще бежала кровь. Она медленно опустилась на колени.

Ира подбежала к матери, поставила передние конечности на плечи и стала облизывать ее щеки, лоб, глаза. Еще немного, и у Иры вырастет хвост, и она радостно замашет им, а потом сделает «лежать», «крутись», «сидеть».

Но она начала прыгать. Отбежала от матери, кружилась, показывала свои бочкá, «смотрите, какая я теперь идеальная».

Вместо глаз у Иры теперь зияли черные крестики.

Кто-то в толпе начал истошно рыдать.

А Паша смеялся и плакал, приговаривая:

— Ыть, как прыгает!

***

Группы авторов:
https://vk.ru/saturnbook
https://vk.ru/anjelikatesla

Река текла белыми кружевами тополиного пуха, оттого утопленница казалась невестой в фате. Даже с берега было видно красивое строгое лицо плывущей на стремнине девушки, казалось, лежащей на волнах.

— Не лезь, пожалуйста. Давай просто полицию вызовем или спасателей, они сами достанут, — попросила Вика.

Ей было страшно — не так она планировала встретить рассвет, не для того увела Борю от остальных одноклассников, пришедших на берег после последнего звонка. Но Борис уже скинул ботинки, брюки и рубашку и решительными длинными шагами входил в реку. Он такой всегда был: узкоплечий, бледнокожий, с высоким голосом — чтобы выделиться среди других мальчишек, приходилось лезть вперёд, быть смелее всех.

— Не надо! — Ещё раз попробовала его остановить Вика, но Борис уже плыл, широкими махами загребая воду и фырча. Борис в глубине души знал, что он на самом деле трусоват, и потому не мог позволить, чтоб это и другие узнали. Иначе заклюют, не отстанут, как не раз и не два заклёвывали при нём других таких же ребят, неказистых, нескладных и обычных. И не важно, что сейчас на берегу его видит только Вика, а она лучше остальных. Со страхом так: один раз не переборешь себя, отступишь — и уже не выбраться, будешь дрожать в раковине студенистым моллюском-жемчужницей, а у жемчужниц одно имя хорошее, а остальное мерзость.

Вода оказалась неожиданно холодной. Борис думал, что она прогрелась за день и не успела остыть, но она остыла. Течение на середине реки на стремнине тоже было намного быстрее, чем казалось с берега. И хотя Борис неплохо плавал и грёб по течению, спустя пятьдесят махов каждой рукой девушка не особенно приблизилась.

Спустя ещё пятьдесят махов Борис понял, что выдыхается, а до девушки всё ещё было довольно далеко. Стал плыть более размеренно, по-лягушачьи, гребя руками плавно в стороны. Так стало легче, но и расстояние до девушки сокращалось медленнее.

Посмотрел на берег. Вика шла по пляжу боком, глядя на него, нелепо подпрыгивая и перебегая. Борис махнул ей рукой.

Вика что-то крикнула в ответ, но ветер отнёс слова в сторону. Остановилась и достала из сумочки телефон. Наверно, всё же решила вызвать полицию. Стоило сразу это сделать.

Борис отвернулся от берега и сосредоточился на теле девушки. До него всё ещё было метров пятнадцать.

Он устал и начал замерзать. До этого согревался работой, но теперь плыл медленнее, и холод воды чувствовался. Борис вдруг совершенно ясно понял, что может и не доплыть до берега, если решит прекратить погоню. От этой мысли похолодел ещё сильнее. С ним часто такое бывало: понимание, что одной храбрости мало, что нужно на самом деле что-то большее, приходило поздно, когда уже в очередной раз ввязался во что-то опасное, ненужное, глупое. Так он ногу впервые сломал, когда, услышав про паркур, не просто прыгнул с остальными пацанами с гаража, а прыгнул с сальто, спиной вперёд.

“И зачем полез? Перед Викой выпендриться? Чтобы что? Доказать, что тоже крутой, не хуже остальных, не хуже Сани с Алексеем? А Вике это зачем? К чёрту эту школу, к чёрту их всех, уеду”.

Но пока нужно было догнать утопленницу и держаться за неё, чтобы дать отдохнуть мышцам.

Борис снова попытался плыть махами, опуская голову в воду и шумно и одышливо выдыхая между гребками. Махи выходили недостаточно резкие, короткие, и спустя двадцать секунд он снова вернулся к лягушачьему стилю, только ещё больше устав. Расстояние между ним и телом сократилось всего на три метра.

Теперь Борис не смотрел на берег, не видел, что пляж с рыдающей Викой остался позади и сменился непролазными кустами ивняка. Не видел, как Вика, собравшись с силами, размазав по лицу слёзы, побежала по грунтовке, идущей параллельно берегу. Вика помнила, что через пару километров ниже по течению есть старый мост, раньше соединявший окраины посёлка с заливными лугами на другой стороне реки. Когда от бега у Вики сбилось дыхание и закололо в боку (учитель физкультуры говорил, что надо выдыхать только на левую ногу, чтобы такого не было, но Вика всегда забывала), возле неё остановилась машина спасателей.

— Не ты звонила про утопающего? Садись, перехватим у моста, если ещё жив. Раньше из-за кустов не получится.

Медленными гребками в стороны, сжав губы и разжимая их только для выдохов, толкал Борис себя вперёд, к телу.

Из-за поднятой над водой головы шея под затылком начала болеть, спина и руки уже давно гудели; мокрые комочки тополиного пуха норовили затечь в нос и рот с волнами. Но расстояние до тела сокращалось.

До него оставалось всего пара гребков, когда резко схватило спазмом левую ногу. Из глаз, смываемые тут же брызгами воды, потекли слёзы.

Через боль Борис ещё несколько раз сильно махнул руками, наконец настигнув тело. Из последних сил потянулся, чтоб схватить ногу утопленницы, но вдруг обнаружил под рукой одну воду. Промахнулся?

Коротко смахнув с глаз воду и слёзы, снова потянулся к телу, но вновь махнул рукой мимо.

Не поверил глазам, когда труп вдруг вильнул ногами, а потом одним сильным гребком рук отдалился от Бориса на полтора метра.

Утопленница приподнялась над водой, как на кровати привстала, и, глядя на Бориса идеально круглыми желтоватыми глазами с крупными зрачками без радужек, от уха до уха раззявила беззубый рот в гротескном подобии улыбки.

От удивления и ужаса Борис забарахтался, нахлебавшись воды. Сведенную судорогой ногу спазмировало ещё сильнее.

Перевернувшись на спину, Борис стал разминать икру, тянуть большой палец к груди, одновременно барахтаясь и пытаясь отплыть в сторону. Снова нахлебался, но ногу отпустило.

Медленными плавными гребками развернулся и стал выплывать. Он заставил себя не думать об ожившей утопленнице, сосредоточиться на береге, до которого было невероятных двести метров минимум. Считая гребки, чтоб привычными и понятными числами заместить в голове иррациональное, невозможное, попытался ускорить себя.

Спустя десяток метров ногу снова свело. Борис снова ее размял, но теперь свело правую. Размяв и её, остался плыть на спине, глядя мутными от слёз и воды глазами на успевшее взойти белое солнце. Затылок жгло чувство чужого взгляда. Борис снова поплыл, оглядываясь. Увидел впереди по течению мост, на котором стояли люди в форме, разматывающие верёвку. Рядом с ними стояла откуда-то взявшаяся Вика. Неужели опередила его по берегу?

Попытался махнуть спасателям рукой, с трудом поднимая её над водой, когда прямо перед лицом всплыло лицо утопленницы, щёлкнуло зубами и захохотало по-чаячьи, подвзвизгивая.

Борис оттолкнул лицо двумя руками, но оно через секунду всплыло снова, теперь правее, и снова защёлкало зубами. Борис попытался ткнуть лицу в глаза пальцами, но утопленница легко, по-змеиному грациозно увернулось и нырнула. Борис почувствовал, как по его животу провели чем-то склизким, гадким. Через секунду по ноге, ещё через секунду снова по животу. Борис несколько лет назад ездил с родителями в Адлер и там после шторма прибило к берегу множество маленьких медуз. Мать с отцом говорили не купаться, но Борис конечно же полез и поплавал две минуты вдоль берега, постоянно задевая студенистые медузьи головы. Прикосновения играющейся с ним утопленницы напомнили тех медуз. Он из последних сил погрёб к мосту.

— Это ещё что такое рядом с ним? — спросил один из спасателей.

Второй, разматывающий верёвку с привязанным к ней спасательным кругом, наклонился над перилами, подался вперёд, разглядывая. Выматерился.

— Бросай верёвку, я в машину за ружьём. Кельпи!

— Вот чёрт, откуда? Они ж здесь не водятся!

Напарник бежал к машине, другой спасатель стал разматывать верёвку и, привязав один конец к перилам, бросил конец с кругом в воду, но до Бориса было ещё метров тридцать и круг не долетел.

Борис увидел брошенный ему круг, рванул к нему, молотя по воде руками и ногами из последних сил, пытаясь отогнать тварь.

Та, видимо, тоже увидела других людей, а потому бросила играться, одним движением, плавным и грациозным, подплыла под Бориса, секунду они плыли синхронно, он на поверхности и она точным его отражением в толще воды. Пружиной бросившись, обвила добычу.

Хватка твари оказалась намного сильнее, чем Борис думал, и он мгновенно почти пошёл ко дну, захлёбываясь и хрипя.

Вика на мосту увидела, как вода вокруг Бори вспенилась, а потом вдруг что-то длинношеее, белёсомордое оплело Борину шею своей шеей и впилось ему в щёку, утягивая его под воду. Вика завизжала:

— Да сделайте что-нибудь!

От машины по мосту грохотал тяжёлыми ботами спасатель, что бегал за ружьём. Второй, причитая, наощупь стягивал с ноги ботинок, а глядел в реку, где на месте Бори только бурлили пузыри и расходились круги.

— Да что ж вы? — Вика легко вскочила на перила и ласточкой нырнула вниз. Попытавшийся её схватить спасатель не успел и заматерился, повалился на мост, стаскивая второй ботинок. Прыгнул следом за девушкой вниз, сверкнув в воздухе торчащей из дырки в носке пяткой.

Второй спасатель подбежал к перилам моста и стал водить стволом, выцеливая. Внизу спасатель ухватил Вику за волосы и тянул к спасательному кругу, несмотря на её взбрыки.

— Силы есть? Лезь наверх, живо!

Вика послушалась. Нырнув, она не увидела в воде Борю, но зато увидела что-то длинное, скользкое и изменчивое; жуткое в своей неправильности и неуместности.

Вика уже залезла наверх и перекатывалась на мост, когда под лезущим за ней следом спасателем взбурлилась вода и что-то человекообразное стрелой вынырнуло из воды и потянулось к ноге спасателя удлинившейся, ставшей похожей на лошадиную, мордой.

Грохнул выстрел, пуля прошла мимо. Тварь прокричала выпью и ушла под воду без всплеска, как китайские прыгуньи с трамплина на Олимпиаде.

Спасатель грузно выбрался на мост, отплевался и отфыркался, потом разлёгся звездой, глядя на небо, булькающе нервно засмеялся.

— Она меня за пятку лизнула.

— Молодая, игручая. Взрослая отхватила бы ногу по колено, — не улыбнулся спасатель, что стрелял. — А ты чего творишь, дура? Никогда так не делай больше.

— Там же Боря был, он бы за мной тоже прыгнул. — И Вика разрыдалась. Спасатель обнял её за плечи, успокаивая; девушка была мокрой и пахла почему-то можжевельником.

— Ну хватит, хватит, — сказал он, когда девушка немного успокоилась. — А почему от тебя ёлками пахнет?

— А откуда у вас ружьё? — спросила Вика.

— Некоторых не спасти без ружья.

— А у нас выпускной был. Мы джин пили. Вы убьёте эту тварь?

— Из ружья её не убить. И это детёныш, значит, есть и взрослые неподалёку.

— Но вы их поймаете?

— Убьём.

***

Через несколько дней Вика стояла на том же мосту и смотрела, как водолазы ищут тело Бори. Глеб Иванович — Вика успела познакомиться со спасателем с ружьём — стоял здесь же, тоже смотрел на воду, на рыб, плывущих по реке кверху брюхом.

— В интернете написали, что опять завод сбросил в реку какую-то отраву.

— Ага, — кивнул Глеб Иванович, — сбросил. Как обычно.

— А рыбы? Они же не при чём.

— Рыбы — символ христианства.

Вика долго молчала, прежде чем спросить:

— А где на таких спасателей, как вы, учат? Не знаете, есть набор?

— Набор всегда есть. А как же рыбы?

— У меня папа рыбак.

— Не боишься, что придётся с моста опять прыгать?

— Боюсь.

— Хорошо.