Proigrivatel

Тамагочи умер.

Паша на пару секунд забыл, как дышать: беспорядочно нажимал кнопки, но крошечный пиксельный песик никак не оживал. Длинные уши обернулись вокруг него посмертным саваном, а на глазах незаживающими ранами отпечатались черные крестики.

Всё!

Даже привычное «выключить и включить» не помогало – Паша несколько раз менял батарейки, но Ыть как спал вечным сном, так и продолжал.

По дороге в школу Паше хотелось выть, как собака. Он пинал ледышку, вел ее по тротуару, огибая прохожих, и только это помогало отвлечься. Скользким лабиринтом вилась дорога вдоль серых многоэтажек, весенняя слякоть пачкала брюки, а в рюкзаке пластмассовой могилкой болтался розовый тамагочи.

У школьной веранды его встретил Никита: как обычно, за плечами огромный рюкзак, а в руках пакет со сменкой. Лицо бледное, взгляд заспанный, словно это он, а не Паша, пол ночи пытался реанимировать щенка.

Раздался грохот. Никита и Паша застыли на ступеньках. С крыши сошел лед.

Оба громко выдохнули.

— Прикинь, если б мы под окном стояли, — заговорил Никита. — С пробитой башкой бы сейчас на урок шли.

По дороге в класс, Паша придумывал оправдания перед Ирой, а Никита всë не унимался:

— Черепушка лопнула бы, и всë, считай, смерть. Училка бы нам простила, типа уважительная причина для опоздания, ха-ха. Че ты молчишь? Ирка отказала, что ли?

— Хуже. Ее тамагочи сдох.

Никита вновь захохотал:

— Ну ты даешь! Там даже если на всю ночь про него забыть, он всë равно не умрет. Но ты, видимо, о-очень постарался!

— Иди ты!

— Ох, как я тебе не завидую, — Никита повис у него на плече. — Ох, как сестренка будет зла на тебя. Я бы лучше под той сосулькой сдох, чем вот так идти к ней.

Больше чем Иру, Паша боялся только Галину Владимировну: вот так запросто опоздать на физику мог позволить себе не каждый, а Никите было всë одно – он легко тараторил фирменное «извините за опоздание» с широкой улыбкой главного весельчака в классе, и его все прощали.

Пашу не прощал никто.

Наверное, он недостаточно смело извинялся, будто действительно был виноват, поэтому замечание в дневник проставлялось практически мгновенно.

— Ты главное уверенно стой, и кивай, ладно? — усмехнулся Никита, занеся над дверью кулак.

Но он даже не постучал, сразу открыл и зашел. Паша за ним еле поспевал.

— Здравствуйте, Галина Владимировна, — выпалил Никита, — извините за опоздание, мы это… Собаку Пашину к ветеринару относили. Машина сбила.

Учительница охнула, а по классу прокатились шепот и редкие смешки – все в классе знали, что у Паши нет никакой собаки.

А Паша не привык обманывать: колени дрожали, взгляд устремился в пол, а ладони противно вспотели. Он просто стоял и надеялся, что никто на него не смотрит.

Но учительница смотрела. Смотрела и видела.

И все же разрешила сесть. Никита прошел к себе за последнюю парту чуть ли не вприпрыжку, а Паша, в немом напряжении, тяжело опустился на стул. Разложил на столе зеленую тетрадь без картинок, потрепанный учебник, облупившийся пенал.

Но выдыхать было рано – Паша почувствовал на себе острый взгляд Иры.

— Насколько я знаю, у тебя только одна собака была, — прозвучал ее укоризненный шепот. — Та, которую я тебе одолжила.

Впервые в жизни он пожалел, что сидит с ней за одной партой.

— Да всë с ним нормально, — соврал Паша, — растет потихоньку.

— Ну-ка покажи!

Паша замялся, стараясь лишний раз не смотреть ей в глаза. Нехотя достал тамагочи.

— Как ты умудрился? — растерянно спросила она, уставившись на крестики вместо собачьих глаз.

Паша думал, Ира разозлится как после четверки за стихотворение.

— Я ни при чем, честно. Он сломался у тебя наверное.

— Ничего подобного! — ответственно заявила Ира. — Просто кто-то не в курсе, что мы в ответе за тех, кого приручили.

Она перевернула игрушку, отстегнула с кофты брошь на булавке и нажала острием в отверстие возле болтика. Паша заглянул в экран: вот он, тот же песик, только поменьше.

— Здорово! А я думал, ты меня прибьешь.

— А кто мне Ытя вернет моего? Ты ведь.

— Я?

— Ага. Вырастишь Ытя каким он был, и отдашь мне. Идет?

Паша вздохнул. Ира хорошо ухаживала за песиком, разве он так сможет? В первый же день угробил.

— Не буду. Я не умею, как ты.

— Давай еще раз покажу. Корми его, играй, лечи. Видишь, какой хороший. Ыть, как прыгает.

Ира, как завороженная, гладила экран пальцем. Паше стало не по себе, и он вздрогнул. Лучше б настоящего пса завела, отличница…

От физры у обоих было освобождение, и уроки для Паши и Иры заканчивались раньше остальных. Как обычно, они вышли вдвоем из школы. Ира на выходе поскользнулась, еле устояла на ногах. Взяла Пашу под руку, и тот покраснел.

Всю дорогу они молчали. Паша думал, как бы ему «признаться в чувствах» – так звучало намного безопаснее, чем «признаться в любви». И почти не обидно, если Ира откажет. Не любовь ведь.

Ира прервала неловкое молчание вздохом. Потом сказала:

— А я сегодня умру.

— Не рано тебе?

— Мама меня убьет. А она не будет спрашивать, рано – не рано. Просто убьет за четверку, я и пикнуть не успею.

— Она у тебя такая строгая?

— Ага. Вчера кричала на меня. И я тоже кричала: «Если хотели идеальную девочку, то лучше бы собаку завели, а не меня». Мне даже страшно стало, когда я дверью хлопнула. А утром мы молчали обе. Но я знаю, что дневник она проверит. Проверит и убьет меня, если снова четверка.

— С-сочувствую, — выжал из себя Паша. Он даже не знал, что еще сказать.

Хотелось ее обнять. Но даже взглянуть на нее Паша боялся. Она шмыгнула носом, наверное сдерживала слезы.

— И Ыть еще умер, как назло…

— Я говорил же, что не специально!

— Да ладно, я верю тебе. Просто… Все как-то одновременно произошло.

— А ты не хотела бы настоящую собаку завести?

— С моими оценками мне только ненастоящая полагается, — усмехнулась Ира. — Мама мне так и сказала. Видел бы ты ее лицо в тот момент.

Она остановилась и мечтательно посмотрела вдаль, словно могла видеть сквозь череду серых панельных домов:

— А вообще, я хочу собаку. Такую как Ыть, только настоящую. Мы бы с ним бегали, представь. Я кидаю мячик, а он прыгает высоко-высоко, — она вскинула руки, — и возвращает обратно

Паша не хотел отставать, но присел, чтобы завязать шнурки на ботинке, – правый как назло постоянно развязывался, – а Ира пошла дальше. Когда Паша поднялся, она стояла уже возле дома под самой крышей. На капюшон ей капала вода. Ира показывала в небо и подпрыгивала со словами: «Ыть! Во-о-от так высоко». Прыгала, улыбалась и повторяла:

— Ыть!

Ира упала.

Паша замер. Сердце забилось быстрее. Он пробрался сквозь мерзлые пучки травы и наклонился к Ире, которая почему-то не двигалась. Из ее головы бил ручеек крови, а рядом лежала разбитая сосулька.

Глаза Иры смотрели вверх удивленно и пристально. Не моргая.

Паша дрожащими пальцами прикоснулся к ее румяным щекам. Приподнял голову – она ощущалась тяжелой и неестественно податливой.

— Ир, ты чего…

Она не ответила.

Голова опустилась на лед. Паша потряс Иру за плечи. Вставай, вставай! Еще секунду назад она улыбалась. Он щипал ее кожу на ладонях, холодных, без варежек. Глаза ее ни разу не моргнули, пока он пытался ее разбудить.

Вокруг столпились люди. Приехала скорая, и Пашу еле оттащили от холодного тела.

Ночью он не мог уснуть. Иру увезли в морг, а ему пришлось тысячу раз объяснять, что произошло: вопросы одни и те же, и слезы, и вздохи, руки к губам, «да как же так», «всего одинадцать лет». Хотелось просто провалиться под землю или оказаться вновь рядом с ней, и не завязывать те глупые шнурки.

В рюкзаке что-то зажужжало. Сквозь слезы, Паша достал тамагочи. Он искал на экранчике Ытя, но его теперь не было.

Вместо него была Ира.

Он сразу понял, что это она. Прическа, шапка, даже поза которую она приняла – всë было пиксельным, но чересчур живым и узнаваемым.

Паша дрожащим пальцем нажал кнопку, и Ира, словно собака, набросилась на миску с кормом. Ползунок сытости пополз вверх.

Затем он вымыл Иру, поиграл с нею, а когда она заснула, даже обрадовался, что ей теперь тепло и спокойно. Тамагочи всегда лежал рядом, чтобы услышать, если что-то пойдет не так. Паша просыпался ночью, кормил Иру, играл и так снова и снова.

Он надеялся, что в один прекрасный день и на него упадет сосулька, что он тоже навсегда спрячется от мира в уютном тамагочи.

По дороге в школу и домой, Паша теперь ходил только под крышами.

И шептал, как мантру, слово «Ыть».

— Это правда было ее последнее слово?

Паша, проходя под очередной крышей, вздрогнул и резко замотал головой, будто хотел отогнать навязчивые мысли. Но голос оказался настоящим:

— Я все жалею о той шутке, — говорил Никита, стыдливо пряча руки в карманах, — про то, как с пробитой головой в школу идти. Страшно как-то стало. Будто стоило раз пошутить, и вот она. Смерть.

Глаза, словно подтаявшие льдинки, увлажнились. Никита превратился в темный силуэт, и Паша старательно заморгал.

Больше всего на свете он ненавидел сдерживать слезы: неприятная щекотка в глазах напоминала о маминых воплях – она терпеть не могла когда ее сын плакал. Говорила, мальчики не должны плакать: отец вот был плаксой, а Паша не должен был вырасти таким как отец.

— Станет легче, когда мы попрощаемся с ней, — чуть постояв, добавил Никита. — Или не станет. Я не знаю.

Он рассказал о завтрашних похоронах, где ему не придется стыдиться своих слез. Где мальчикам разрешено по-настоящему плакать.

Дома Пашу не ждало ничего. Отца не было, а мать работала допоздна.

Ждала только Ира, жалобно просившая кушать.

— Завтра мы тебя похороним, — ласково говорил Паша, поглаживая экран.

Он вгляделся в тамагочи. В груди похолодело, и ему сделалось нехорошо.

— Это правда ты? — шепотом спросил Паша.

Она убрала свои пиксельные руки в боки, как делала всегда:

«А кто мне Ытя вернет моего? Ты ведь».

— Верну, — заговорил Паша. — Обязательно верну.

Нужно только стать посмелее, и унять наконец-то дурацкую дрожь в коленях.

Но даже к похоронам она не прошла.

Паша уставился на венок, стоявший у изголовья гроба. Ждал, пока его унесут к яме, пока засыпят землей. Слушал, как рыдает ее мать, Тамара Львовна, а сам плакать не мог – будто все слезы уже давно выплаканы.

Мать вдруг замолчала, и закрыла собой гроб ото всех, словно не хотела, чтобы кто-то видел дочь мертвой. Паша заглянул краем глаза, и ему даже показалось, что Ира жива. Сейчас встанет и спросит, как поживает…

— Ыть.

Паша нащупал в кармане тамагочи.

«Бросить его в гроб?», мелькнуло в голове. Но зачем хоронить живую Иру рядом с мертвой? Нет, никто о ней не узнает.

Никто не заслуживает знать.

Тамара Львовна как-то странно посмотрела на Пашу, будто пыталась вспомнить его лицо. Запах перегара замаячил перед носом, заставил желудок сжаться в комок. Предчувствие чего-то ужасного окатило с ног до головы: он вспомнил гостиную, вечно заваленную бутылками, безразличные и пьяные окрики матери, и то, как его злило, что дом вовсе не дом. Пальцы сами собой вжались в ладони, заболела челюсть.

И тут же стало неудобно, что он без спроса заглядывает к Ире.

— Она как живая, — виновато произнес Паша.

Мать промолчала.

— Я… был с ней рядом, когда она умерла.

Тамара Львовна зажмурилась. Постояла немного, медленно выдохнула:

— Тебя ведь Паша зовут? Ира рассказывала о тебе. Хотела на Новый год позвать, — лицо ее будто посерело. — А я не разрешила.

Паша закашлялся от неожиданности, спросил «почему», а она выпалила:

— Потому что ты мне не нравишься! И мать твоя алкоголичка не нравится!

В горле засел ком, и Пашу затошнило.

— Никит, кто его сюда пустил?

На плечо опустилась тяжелая рука.

— Не нужен он тут! — рявкнула Тамара Львовна. — Зачем кого попало на похороны звать. Давайте всех бомжей с улицы позовем!

— Я не «кто попало», — беспомощно начал Паша, — я…

Но он не успел ничего договорить. Мать зарыдала, закрыла руками лицо и припала к гробу. Никита взял Пашу под руку и повел его к выходу.

— Ты чего, Никит?

Ноги у Паши подкосились, он и не думал, что Тамара Львовна может так на него сорваться.

— Сейчас не лучшее время, Паш. Тебе лучше уйти.

— Да я же просто попрощаться хотел как все.

— Ей сейчас очень плохо, пойми.

Тамагочи будто прожигал карман, и Паша, под пристальными взглядами гостей, не выдержал.

Вырвался из хватки Никиты и побежал обратно к гробу, оттолкнул Тамару Львовну и увидел на лице Иры легкий румянец, как тогда, в снегу под крышей.

Паша ощупал лицо Иры. Почувствовал, как Тамара Львовна надрывает его рукав, и ударил ее локтем в лицо. Послышался хруст.

Стало тихо, будто весь мир в один миг застыл. А потом реальность вернулась и оглушила.

— Что он творит?

— Кровь, господи, сколько крови! У кого есть салфетки?

— Сделайте что-нибудь! Вы чего все стоите?

— Паша, остановись!

Но Паша не слушал. На белой блузке Иры сверкнула брошка на булавке. Паша отцепил ее и утопил в отверстие на шее.

Ыть!

Когда взгляд Паши встретился с ее глазами, удивленными и живыми, сердце сжалось. Живая! Ира моргнула, и Паша чуть не разрыдался: вместо зрачков и радужки у нее загорелись черные крестики.

Толпа вокруг онемела. Никому не было дела до разбитого носа матери. Да и сама она будто забыла о боли.

Черные ресницы Иры ритмично закрывались и открывались, было в этом что-то неживое, как у куклы, которую переворачиваешь, и она говорит «мама».

Ира села в гробу, маленькая и испуганная. Как щеночек у миски.

Как собака, она высунула язык, спрыгнула на пол и забегала, перебирая четырьмя конечностями. Тамара Львовна открыла рот, из ее носа еще бежала кровь. Она медленно опустилась на колени.

Ира подбежала к матери, поставила передние конечности на плечи и стала облизывать ее щеки, лоб, глаза. Еще немного, и у Иры вырастет хвост, и она радостно замашет им, а потом сделает «лежать», «крутись», «сидеть».

Но она начала прыгать. Отбежала от матери, кружилась, показывала свои бочкá, «смотрите, какая я теперь идеальная».

Вместо глаз у Иры теперь зияли черные крестики.

Кто-то в толпе начал истошно рыдать.

А Паша смеялся и плакал, приговаривая:

— Ыть, как прыгает!

***

Группы авторов:
https://vk.ru/saturnbook
https://vk.ru/anjelikatesla

Река текла белыми кружевами тополиного пуха, оттого утопленница казалась невестой в фате. Даже с берега было видно красивое строгое лицо плывущей на стремнине девушки, казалось, лежащей на волнах.

— Не лезь, пожалуйста. Давай просто полицию вызовем или спасателей, они сами достанут, — попросила Вика.

Ей было страшно — не так она планировала встретить рассвет, не для того увела Борю от остальных одноклассников, пришедших на берег после последнего звонка. Но Борис уже скинул ботинки, брюки и рубашку и решительными длинными шагами входил в реку. Он такой всегда был: узкоплечий, бледнокожий, с высоким голосом — чтобы выделиться среди других мальчишек, приходилось лезть вперёд, быть смелее всех.

— Не надо! — Ещё раз попробовала его остановить Вика, но Борис уже плыл, широкими махами загребая воду и фырча. Борис в глубине души знал, что он на самом деле трусоват, и потому не мог позволить, чтоб это и другие узнали. Иначе заклюют, не отстанут, как не раз и не два заклёвывали при нём других таких же ребят, неказистых, нескладных и обычных. И не важно, что сейчас на берегу его видит только Вика, а она лучше остальных. Со страхом так: один раз не переборешь себя, отступишь — и уже не выбраться, будешь дрожать в раковине студенистым моллюском-жемчужницей, а у жемчужниц одно имя хорошее, а остальное мерзость.

Вода оказалась неожиданно холодной. Борис думал, что она прогрелась за день и не успела остыть, но она остыла. Течение на середине реки на стремнине тоже было намного быстрее, чем казалось с берега. И хотя Борис неплохо плавал и грёб по течению, спустя пятьдесят махов каждой рукой девушка не особенно приблизилась.

Спустя ещё пятьдесят махов Борис понял, что выдыхается, а до девушки всё ещё было довольно далеко. Стал плыть более размеренно, по-лягушачьи, гребя руками плавно в стороны. Так стало легче, но и расстояние до девушки сокращалось медленнее.

Посмотрел на берег. Вика шла по пляжу боком, глядя на него, нелепо подпрыгивая и перебегая. Борис махнул ей рукой.

Вика что-то крикнула в ответ, но ветер отнёс слова в сторону. Остановилась и достала из сумочки телефон. Наверно, всё же решила вызвать полицию. Стоило сразу это сделать.

Борис отвернулся от берега и сосредоточился на теле девушки. До него всё ещё было метров пятнадцать.

Он устал и начал замерзать. До этого согревался работой, но теперь плыл медленнее, и холод воды чувствовался. Борис вдруг совершенно ясно понял, что может и не доплыть до берега, если решит прекратить погоню. От этой мысли похолодел ещё сильнее. С ним часто такое бывало: понимание, что одной храбрости мало, что нужно на самом деле что-то большее, приходило поздно, когда уже в очередной раз ввязался во что-то опасное, ненужное, глупое. Так он ногу впервые сломал, когда, услышав про паркур, не просто прыгнул с остальными пацанами с гаража, а прыгнул с сальто, спиной вперёд.

“И зачем полез? Перед Викой выпендриться? Чтобы что? Доказать, что тоже крутой, не хуже остальных, не хуже Сани с Алексеем? А Вике это зачем? К чёрту эту школу, к чёрту их всех, уеду”.

Но пока нужно было догнать утопленницу и держаться за неё, чтобы дать отдохнуть мышцам.

Борис снова попытался плыть махами, опуская голову в воду и шумно и одышливо выдыхая между гребками. Махи выходили недостаточно резкие, короткие, и спустя двадцать секунд он снова вернулся к лягушачьему стилю, только ещё больше устав. Расстояние между ним и телом сократилось всего на три метра.

Теперь Борис не смотрел на берег, не видел, что пляж с рыдающей Викой остался позади и сменился непролазными кустами ивняка. Не видел, как Вика, собравшись с силами, размазав по лицу слёзы, побежала по грунтовке, идущей параллельно берегу. Вика помнила, что через пару километров ниже по течению есть старый мост, раньше соединявший окраины посёлка с заливными лугами на другой стороне реки. Когда от бега у Вики сбилось дыхание и закололо в боку (учитель физкультуры говорил, что надо выдыхать только на левую ногу, чтобы такого не было, но Вика всегда забывала), возле неё остановилась машина спасателей.

— Не ты звонила про утопающего? Садись, перехватим у моста, если ещё жив. Раньше из-за кустов не получится.

Медленными гребками в стороны, сжав губы и разжимая их только для выдохов, толкал Борис себя вперёд, к телу.

Из-за поднятой над водой головы шея под затылком начала болеть, спина и руки уже давно гудели; мокрые комочки тополиного пуха норовили затечь в нос и рот с волнами. Но расстояние до тела сокращалось.

До него оставалось всего пара гребков, когда резко схватило спазмом левую ногу. Из глаз, смываемые тут же брызгами воды, потекли слёзы.

Через боль Борис ещё несколько раз сильно махнул руками, наконец настигнув тело. Из последних сил потянулся, чтоб схватить ногу утопленницы, но вдруг обнаружил под рукой одну воду. Промахнулся?

Коротко смахнув с глаз воду и слёзы, снова потянулся к телу, но вновь махнул рукой мимо.

Не поверил глазам, когда труп вдруг вильнул ногами, а потом одним сильным гребком рук отдалился от Бориса на полтора метра.

Утопленница приподнялась над водой, как на кровати привстала, и, глядя на Бориса идеально круглыми желтоватыми глазами с крупными зрачками без радужек, от уха до уха раззявила беззубый рот в гротескном подобии улыбки.

От удивления и ужаса Борис забарахтался, нахлебавшись воды. Сведенную судорогой ногу спазмировало ещё сильнее.

Перевернувшись на спину, Борис стал разминать икру, тянуть большой палец к груди, одновременно барахтаясь и пытаясь отплыть в сторону. Снова нахлебался, но ногу отпустило.

Медленными плавными гребками развернулся и стал выплывать. Он заставил себя не думать об ожившей утопленнице, сосредоточиться на береге, до которого было невероятных двести метров минимум. Считая гребки, чтоб привычными и понятными числами заместить в голове иррациональное, невозможное, попытался ускорить себя.

Спустя десяток метров ногу снова свело. Борис снова ее размял, но теперь свело правую. Размяв и её, остался плыть на спине, глядя мутными от слёз и воды глазами на успевшее взойти белое солнце. Затылок жгло чувство чужого взгляда. Борис снова поплыл, оглядываясь. Увидел впереди по течению мост, на котором стояли люди в форме, разматывающие верёвку. Рядом с ними стояла откуда-то взявшаяся Вика. Неужели опередила его по берегу?

Попытался махнуть спасателям рукой, с трудом поднимая её над водой, когда прямо перед лицом всплыло лицо утопленницы, щёлкнуло зубами и захохотало по-чаячьи, подвзвизгивая.

Борис оттолкнул лицо двумя руками, но оно через секунду всплыло снова, теперь правее, и снова защёлкало зубами. Борис попытался ткнуть лицу в глаза пальцами, но утопленница легко, по-змеиному грациозно увернулось и нырнула. Борис почувствовал, как по его животу провели чем-то склизким, гадким. Через секунду по ноге, ещё через секунду снова по животу. Борис несколько лет назад ездил с родителями в Адлер и там после шторма прибило к берегу множество маленьких медуз. Мать с отцом говорили не купаться, но Борис конечно же полез и поплавал две минуты вдоль берега, постоянно задевая студенистые медузьи головы. Прикосновения играющейся с ним утопленницы напомнили тех медуз. Он из последних сил погрёб к мосту.

— Это ещё что такое рядом с ним? — спросил один из спасателей.

Второй, разматывающий верёвку с привязанным к ней спасательным кругом, наклонился над перилами, подался вперёд, разглядывая. Выматерился.

— Бросай верёвку, я в машину за ружьём. Кельпи!

— Вот чёрт, откуда? Они ж здесь не водятся!

Напарник бежал к машине, другой спасатель стал разматывать верёвку и, привязав один конец к перилам, бросил конец с кругом в воду, но до Бориса было ещё метров тридцать и круг не долетел.

Борис увидел брошенный ему круг, рванул к нему, молотя по воде руками и ногами из последних сил, пытаясь отогнать тварь.

Та, видимо, тоже увидела других людей, а потому бросила играться, одним движением, плавным и грациозным, подплыла под Бориса, секунду они плыли синхронно, он на поверхности и она точным его отражением в толще воды. Пружиной бросившись, обвила добычу.

Хватка твари оказалась намного сильнее, чем Борис думал, и он мгновенно почти пошёл ко дну, захлёбываясь и хрипя.

Вика на мосту увидела, как вода вокруг Бори вспенилась, а потом вдруг что-то длинношеее, белёсомордое оплело Борину шею своей шеей и впилось ему в щёку, утягивая его под воду. Вика завизжала:

— Да сделайте что-нибудь!

От машины по мосту грохотал тяжёлыми ботами спасатель, что бегал за ружьём. Второй, причитая, наощупь стягивал с ноги ботинок, а глядел в реку, где на месте Бори только бурлили пузыри и расходились круги.

— Да что ж вы? — Вика легко вскочила на перила и ласточкой нырнула вниз. Попытавшийся её схватить спасатель не успел и заматерился, повалился на мост, стаскивая второй ботинок. Прыгнул следом за девушкой вниз, сверкнув в воздухе торчащей из дырки в носке пяткой.

Второй спасатель подбежал к перилам моста и стал водить стволом, выцеливая. Внизу спасатель ухватил Вику за волосы и тянул к спасательному кругу, несмотря на её взбрыки.

— Силы есть? Лезь наверх, живо!

Вика послушалась. Нырнув, она не увидела в воде Борю, но зато увидела что-то длинное, скользкое и изменчивое; жуткое в своей неправильности и неуместности.

Вика уже залезла наверх и перекатывалась на мост, когда под лезущим за ней следом спасателем взбурлилась вода и что-то человекообразное стрелой вынырнуло из воды и потянулось к ноге спасателя удлинившейся, ставшей похожей на лошадиную, мордой.

Грохнул выстрел, пуля прошла мимо. Тварь прокричала выпью и ушла под воду без всплеска, как китайские прыгуньи с трамплина на Олимпиаде.

Спасатель грузно выбрался на мост, отплевался и отфыркался, потом разлёгся звездой, глядя на небо, булькающе нервно засмеялся.

— Она меня за пятку лизнула.

— Молодая, игручая. Взрослая отхватила бы ногу по колено, — не улыбнулся спасатель, что стрелял. — А ты чего творишь, дура? Никогда так не делай больше.

— Там же Боря был, он бы за мной тоже прыгнул. — И Вика разрыдалась. Спасатель обнял её за плечи, успокаивая; девушка была мокрой и пахла почему-то можжевельником.

— Ну хватит, хватит, — сказал он, когда девушка немного успокоилась. — А почему от тебя ёлками пахнет?

— А откуда у вас ружьё? — спросила Вика.

— Некоторых не спасти без ружья.

— А у нас выпускной был. Мы джин пили. Вы убьёте эту тварь?

— Из ружья её не убить. И это детёныш, значит, есть и взрослые неподалёку.

— Но вы их поймаете?

— Убьём.

***

Через несколько дней Вика стояла на том же мосту и смотрела, как водолазы ищут тело Бори. Глеб Иванович — Вика успела познакомиться со спасателем с ружьём — стоял здесь же, тоже смотрел на воду, на рыб, плывущих по реке кверху брюхом.

— В интернете написали, что опять завод сбросил в реку какую-то отраву.

— Ага, — кивнул Глеб Иванович, — сбросил. Как обычно.

— А рыбы? Они же не при чём.

— Рыбы — символ христианства.

Вика долго молчала, прежде чем спросить:

— А где на таких спасателей, как вы, учат? Не знаете, есть набор?

— Набор всегда есть. А как же рыбы?

— У меня папа рыбак.

— Не боишься, что придётся с моста опять прыгать?

— Боюсь.

— Хорошо.

Два раза в год мы приезжали с мамой в Москву, ложились на плановую госпитализацию. Периодически ухо воспалялось, иногда даже оба. Уже почти не помогали капли и промывания дома, приходилось ехать в столицу и две недели куковать в отделении, каждое утро таскаться на осмотры и терпеть.

Терпеть я научился в совершенстве.

Благо было ради чего. Нет, не ради слуха, конечно. Он не улучшался. Просто это была отдельная жизнь, мир супергероев и суперсил — и дело не в том, что в киоске на первом этаже матери нам покупали комиксы. Мы сами умудрялись друг друга понимать, и нам было смешно и грустно сидеть на гладких скамейках и смотреть на плитки низкого потолка, ожидая врачиху из кабинета.

Мы играли в города — одни переспрашивали, другие зажимали трубку в горле, третьи гнусавили. Так звучало ЛОР-отделение.

Потом открывалась дверь и кого-нибудь уводили. Спустя несколько минут несчастный выходил из смотровой весь бледный и трясущийся, слабо улыбался и брёл в палату, держась за стенку.

После осмотра всегда хотелось полежать.

Мне не делали больше операций. И вроде было понятно, что потребуется, но пока не делали. Направление на компьютерную томографию выписали нескоро — когда воспаления так зачастили, что не проходили даже после госпитализаций. Лет в двенадцать мне диагностировали рецидив холестеатомы и отправили в Петербург — но это было позже. А пока…

— До второй палаты!

— До вон того шкафа!

— До поста медсестры!

— До третьей скамейки!

Мы наперебой кричали прогнозы, сидя в коридоре. Ставок не делали, играли на интерес. Ждали «Клизму».

Кому назначали назавтра операцию, тому накануне делали клизму. И половина детей отделения в назначенное время рассаживалась по всем скамейкам и гадала, докуда «Клизма» дойдёт шагом, прежде чем побежит.

Да, клизменная и туалет находились в разных концах отделения, между ними было метров пятьдесят скользкого линолеума. Не знаю, какой идиот это придумал. Но мы развлекались как могли.

Эти пятьдесят метров были сродни Айрон Мэну. Болельщики на финишной прямой жали руки, аплодировали, свистели и дудели в дудки. «Бегуны» тоже вели себя по-разному. Кто-то начинал спринт сразу от выхода из клизменной. Кто-то семенил, сжав коленки, пока на середине не начинал ускоряться. Кто-то шёл широким шагом, стиснув челюсти, как Шварценеггер.

К слову, доносили до конца не все.

Один раз я пропустил веселье — то ли книжку читал, то ли отлёживался после особенно долгого и кровавого осмотра. Возможно, и то, и другое. Вышел в коридор и увидел бегущую навстречу девочку Асю. Хотел её поймать, растопырил руки:

— Ася, ловлю!

Она сделала страшные глаза и замахала руками — за её спиной я увидел полные скамейки болельщиков. Хорошо, что вовремя успел отпрыгнуть.

На моей памяти только один человек прошёл этот путь с гордо поднятой головой и полностью шагом.

Когда мне было одиннадцать, парень по имени Родион, года на три меня старше, отправился на свою пробежку. Не помню, на что я ставил — кажется, на пост медсестры: он был ровно на середине дистанции. Но Родик вышел из клизменной походкой франта. Даже футболку одёрнул — небрежно, как денди. И зашагал по коридору ровно и уверенно. Болельщики барабанили по коленкам, кричали: «Ро-дик! Ро-дик!»

Поравнявшись с постом, Родик приветливо кивнул дежурной медсестре и зашагал дальше.

Болельщики притихли.

Он дошёл до третьей палаты — оставалось десять метров, их ещё никто не преодолевал шагом.

Но Родик смог.

— Терминатор, — протянул Бек, качая головой.

— Точно терминатор, — подтвердил я.

Мы все, сидящие на скамейках, переглядывались. Даже дядя Костя, папа одной «ушной» девочки, читавший в коридоре книжку, поднял голову и вскинул брови — потом хмыкнул и перелистнул страницу.

Позже я сообразил, что на Родика с особенным восхищением смотрела Яна, красивая пятнадцатилетняя девушка, которую я иногда дразнил, щёлкая по лопатке бретелькой лифчика. Она не могла на меня за это накричать — мешала трубка в горле. Поэтому она материла меня шёпотом и колотила по плечу.

А в тот день она не делала ставок. И я, уже осваивая наблюдательность, сопоставил что к чему.

Нет, это не Родик впечатлил её своим задничным подвигом. Они и раньше переглядывались. Иногда несмело касались друг друга руками, улыбались как-то по-особенному. С той детской несмелой влюблённостью, которая так очевидна взрослым и в упор не видна самим детям. Не думаю, что они за те пару недель хоть раз поцеловались.

Но именно тот её взгляд дал Родику силы не ронять говно на линолеум.

Когда Родик облегчился и вышел, мы встречали его аплодисментами. Он раскланялся и пошёл в палату. Ему предстоял трудный день.

На следующее утро мы ждали осмотра, а он — вызова на операцию. Его всё не звали и не звали. Осмотр уже кончился, все расползлись полежать, с Родиком остались только Яна и я с Беком, моим вечным соседом.

— Да когда уже, я тут охренею сейчас, — раздражённо выл Родик. — Жрать хочется, а нельзя!

— Не торопись. Побудь пока тут, — сипела Яна, держа его за руку.

Я промолчал, а Бек затравил анекдот про «запорожец».

Мы сидели так полчаса, превозмогая желание полежать, пока не уляжется боль. Провожали Родика. А он вообще не переживал за операцию, только ругался, что голодный. Из столовки потянуло квёлым борщом, уже начался обед, а мы всё не уходили. Матери звали нас, но мы мотали головами: не уйдём, пока не отправим Родика.

Его забрали минут за пять до конца обеда. Он махнул нам, улыбнулся, и ушёл за медсестрой вон из отделения.

Мы с Беком торопливо всё съели, а Яна просто поковырялась в тарелках ложкой.

В тихий час мы, как водится, не спали. Дежурила добрая медсестра, она не разгоняла нас по палатам. Хотя Бек всё-таки сдался и ушёл полежать, а я сидел в коридоре на скамейке с Яной, и Яна тряслась.

— Переживаешь? — спросил я.

Она кивнула.

— Ничего, всё в порядке будет. Нос же… Ну, чего там страшного.

Горло — рядом все эти вены с артериями, это да, это страшно. Ухо — так там до мозга недалеко. А «носатые» среди всех нас вроде как низшая (или высшая?) каста — им всё нипочём, даже осмотры.

Я это говорить не стал, просто погладил Яну по волосам. Она всхлипнула. Потянулась к трубке, зажала и просипела дрожащими губами:

— Его… р-режут…

Я вздрогнул, но гладить не перестал.

— Ну тихо, тихо, тихо…

В утешении женщин, даже юных, я тогда не блистал, конечно. Прижал её к плечу, она привалилась и обессиленно сползла, положив голову мне на колени. Поплакала.

Это был жест отчаяния — возможно, с излишней подростковой драмой, всё-таки первые большие чувства. Много ли романтики было у девочки там, дома, в Рязани? Где толпы громкоголосых одноклассников, где её шёпот терялся в уличном гуле, где она была тенью? А тут… Тут она была первой красавицей отделения. И её любил настоящий терминатор.

Я думал, стоило ли оно того. Зачем было влюбляться, если придётся разъехаться на сотни и тысячи километров? Эти несколько дней нежности — стоят ли целой жизни тоски об этих днях? Яна же вернётся обратно, в шумный класс, где снова станет тенью. И терминатор-Родик больше не вернётся. Так зачем влюбляться, если знаешь, что потеряешь всё через полторы недели?

Ну… иногда человек над такими вещами не властен. Особенно когда ему пятнадцать.

И ведь они уходили в никуда. Ещё телефоны-то были не у всех, не говоря уж об интернете. Звонить дорого. Писать письма?.. Странно, но почему-то не приходило в голову. Наверное, бесхитростными детскими сердцами мы понимали, что эти переписки станут долгой агонией отношений. Потому и не пускали эти мысли в рассудок. Многие и многие, появившись, исчезали — и мы не виделись больше никогда.

Наверное, это и было притягательно. В этом и крылась тайна, секрет, который недоступен остальным, тем полноценным людям с Большой Земли. Мы видели чудеса, которые не повторялись больше никогда. А потому и были чудесами.

…Мы с Яной так и просидели весь тихий час. Она поплакала, потом задремала. Я был — так, мебель. Эта голова на коленях ничего не значила, она юная королева ЛОРа, а я мальчик-медвежонок. Плюшевая игрушка, чтоб зарыться носом и поплакать.

Выполз выспавшийся Бек. Никаких вопросов не задавал, просто сел рядом, стал мять капитошку. Потом повернулся — у него всего одно ухо было пострадавшее, он получше слышал. Я взглянул туда же, куда и он.

Дверь отделения открылась. Ввезли каталку. Пустую.

Мы с Беком переглянулись. Посмотрели на Яну. Она спала.

Каталка полностью въехала в двери, санитары толкали её. А за ней…

Я, сдвинув майку Яны, подцепил ногтями фиолетовую бретельку лифчика, оттянул её и крепко щёлкнул по лопатке.

Она взвилась и залепила мне пощёчину, обкладывая меня свистящим матом. Кое-как отбиваясь, я показывал ей за спину, в сторону дверей; от растерянности даже сам забыл, что могу говорить, а она — слышать.

Яна обернулась.

— Родик! — выдохнула она. На миг у неё будто даже голос прорезался.

Родик шёл, держа в одной руке капельницу, а другую положив на каталку. Его не везли. Он шёл сам. После операции — встал и пошёл.

Мы потом узнали, что операция была не сложной и проводилась под местным наркозом, что не было необходимости ни в клизме, ни в голодовке — кажется, что-то напутали медсёстры или врачи, но вышло даже веселее — и Родик шёл спокойно и уверенно, как накануне, только без толпы болельщиков. Лицо его поперёк перечеркнул бинт, замотавший нос, но под бинтом растянулась усталая улыбка.

Бек покачал головой и сказал:

— Ну, терминатор. Натурально терминатор.

Яна побежала его обнимать, искрясь от счастья. Санитары её попросили, да и Родик всё-таки хотел полежать. Дойдя до своей палаты, он лёг и вырубился, а мы разошлись по своим. Играть в карты, читать книжки, листать комиксы.

Родик с Яной, кажется, даже после этого не поцеловались. Наверное, и повязка на носу мешала, не знаю. А через несколько дней нас повыписывали, и мы уже не увиделись.

Больше никогда.

=====
Рассказ-победитель итало-российской премии "Радуга". Подробности здесь: vk.ru/wall-199346265_4372
Группа автора: vk.ru/sordo_cave

Лифт спускает меня на сто десятый уровень. Под ногами хрустит стекло, пахнет кровью и потом. Час назад один из работников банка пронёс в офис пистолет и перестрелял коллег и клиентов. Девять погибших, шестеро раненых, из которых трое в тяжёлом состоянии, а двое — в очень тяжёлом. Стрельбу могли пресечь, но никто не был к такому готов — слишком давно не происходило ничего подобного.

Олег Дементьев, тридцать один год. Разрешение на хранение оружия получено семь лет назад. Он и виновник, и последняя жертва — Дементьев застрелился, когда его загнали в угол. Странно, что не нашлось ни записок, ни манифестов. Впрочем, это уже не моя работа. Обхожу размазанные по полу мозги и внутренности, запускаю сканер. Мне машет рукой Настя из отдела аналитики, но сейчас некогда болтать. Я должен остановить Дементьева. И у меня очень, очень мало времени.

Пространство завихряется, стены, пол и потолок меняются местами. Сканер назойливо пищит, и я перевожу его в стандартный режим. Датчики на теле отзываются покалыванием.

Лифт спускает меня на сто десятый уровень. Двери распахиваются навстречу суете деловых этажей, дюжины клерков в строгих костюмах вываливаются в коридоры. После просторного холла толпа разделяется на потоки. Мне — направо, в банковское крыло. Прохожу мимо приёмной, предъявив пропуск. Моя маскировка безупречна, как всегда: я здесь в качестве сотрудника аудиторской фирмы. На часах двенадцать ноль три — ровно пятнадцать минут до начала происшествия.

Я останавливаюсь возле кофемашины. Не время пить капучино, но это лучшая точка для наблюдения.

— Илья?

Чёрт. Я сжимаю и разжимаю кулаки, оборачиваюсь.

На ней светло-розовый брючный костюм, очки в тонкой оправе. Спустя три года после развода Катя выглядит даже лучше, чем раньше.

— Привет. Не ожидал тебя тут увидеть, — признаюсь я. Голос охрип, язык не слушается.

Она сдержанно смеётся.

— Я тоже. Решил взять кредит?

Улыбаюсь в ответ.

— Да, присмотрел неплохую квартиру на вторичке, с кабинетом и детской. Кофе?

— Американо без сахара.

Хоть что-то не изменилось. Я нажимаю на кнопки, кофемашина гудит и выплёвывает стаканчики. Мимо проходят Катины коллеги, с кем-то она здоровается, с кем-то — нет.

— Как дела?

— Сойдёт, а у тебя? — Катя смотрит в сторону приёмной.

Она кого-то ждёт? Бросаю быстрый взгляд туда же. Жарко, хочется поправить датчики.

— Было не очень, но вот увидел тебя — и сразу стало лучше.

— Не подмазывайся, ставка от этого ниже не станет.

Протягиваю ей стаканчик.

— Спасибо.

Кофе горчит. Впрочем, чего ещё ожидать от бесплатных офисных напитков? Девять минут до момента невозврата. Кате лучше бы вернуться в кабинет, подальше отсюда.

— У тебя перерыв?

— Ага. А ты ждёшь менеджера?

— Да, приехал чуть раньше.

— С кем у тебя назначена встреча? Я провожу.

Секунда на принятие решения. Риск оправдан — я успею вернуться. Бегом, если будет нужно.

— С Дементьевым.

Катино лицо на мгновение вытягивается. Другой бы и не заметил, но я слишком хорошо её знаю.

— Уверен?

— А что не так?

Она допивает кофе и выбрасывает стаканчик в урну.

— Да всё так, просто он в отпуске. Наверно, ты ошибся датой.

Зачем Катя мне врёт?

— Приходи в понедельник, до двух он обычно на месте.

Пять минут. Мы подходим к лифту.

— Рада была тебя увидеть.

Катина улыбка кажется вполне искренней. Двери двух лифтов открываются одновременно — и из правого, который едет наверх, выходит Дементьев.

У него слегка отрешённый вид. В руках — папка для бумаг. Увидев Катю, он останавливается. А она толкает меня в другой лифт и нажимает на кнопку. Пока закрываются двери, я вижу, как Олег достаёт пистолет из папки.

И в этот момент меня выносит обратно.

Кто-то трясёт меня за плечо. Захожусь в приступе кашля, открываю глаза. Рядом со мной стоит Настя со стаканом воды в руках.

— Илюх, — она шмыгает носом, — я хотела тебя предупредить, но не успела…

Выпиваю воду залпом.

— Что-то не так?

Настя не смотрит мне в глаза.

— Мы ещё до конца не разобрались…

Хватаю её за локоть.

— Настя.

Она кривится — слишком сильно сжал. Отпускаю, Настя кивает.

— В обеих итерациях твоя бывшая жена погибла одной из первых. Судя по записям камер, Дементьев открыл огонь сразу после короткого разговора с ней.

— Я отправлюсь туда ещё раз и выведу её с этажа.

— Ты знаешь, что это будет нарушением, — Настя поджимает губы. — Оперативник не должен быть лично заинтересован в исходе операции.

— Да всем плевать! Пле-вать!

Я кричу так, что дребезжат обломки стёкол. Экспертная бригада неодобрительно оборачивается.

— Я должен вернуться и всё исправить. К тому же, разве сейчас здесь есть какой-то другой оперативник? Успокойся. Я профессионал, в конце концов.

Лифт спускает меня на сто десятый уровень. Кожа под датчиками чешется. Расталкивая всех, бегу к кофемашине. Глупо, я знаю, но если мы встретились именно здесь…

— Илья?

Руки дрожат.

— Тебе надо немедленно уходить отсюда.

— Что? Почему?

Я беру Катю за руку и тащу к лифтам. Она пытается вырваться, бьёт меня по плечу, пинает под колено острым каблуком.

— Пусти!

Игнорирую. Это всегда было лучшей стратегией: если бы я слушал всё, что говорит Катя…

— Илья! Да отпусти же, кому говорю!

На нас косо смотрят. Из-за стойки выходит охранник.

— Молодой человек…

Не глядя, тычу ему в лицо удостоверением — не аудиторским, а настоящим. Охранник отступает.

Я вызываю лифты — сразу все. Катя больше не дёргается, и это, на самом деле, выглядит гораздо подозрительнее.

Двери распахиваются. Дементьев сжимает в руках папку, смотрит на Катю. Я всё ещё держу её за руку.

Дальше всё происходит так быстро, что я, несмотря на подготовку, не успеваю отреагировать. Прямо через папку Дементьев стреляет в меня, но промазывает. Оборачивается и выпускает пулю в охранника (он смотрит на продырявленный живот, прижимает руки к ране и оседает на пол) и в секретаря (он падает, опрокинув стул). С полки летит и с грохотом раскалывается горшок с фикусом. Катя наконец вырывается и бежит к Дементьеву.

Брызги крови попадают мне на лицо. Я машинально облизываюсь, вижу направленное на меня дуло — и снова оказываюсь в настоящем.

На языке горчит. Настя открывает пачку салфеток.

— Исправил?

Вытираюсь молча.

— Твоя Катя и этот Дементьев как-то связаны.

Так и знал! На долю секунды я забываю, что мы в разводе, ногти впиваются в ладони. Врезать бы этому Олегу хорошенько!

— Жалко, камеры не пишут звук…

— Они не разговаривали.

— При тебе нет, но в первый раз — да.

Настя трёт лоб. На что она намекает?

— Хочешь сказать, что причина во мне?

Она качает головой.

— Мы не знаем. Но с каждой итерацией жертв всё больше. Ещё две попытки — и вмешательство станет невозможным.

— Я пойду ещё раз.

— Илья!

Но я уже захожу в лифт. Сканер снова пищит — но так тихо, что я его почти не слышу.

Двери открываются на сто десятом уровне. На этот раз я останавливаюсь в холле, толпа обтекает меня, как если бы им мешало толстое стекло. Одна минута, две, три, пять…

— Илья?

Виски и затылок трещат. Я поворачиваюсь к Кате.

— Боже, что с тобой?!

Только теперь я вспоминаю, что так и не переоделся. Понятно, почему все держались от меня подальше.

— Неважно. С тобой работает Олег Дементьев?

Она поправляет очки.

— Илья, мы развелись три года назад. Какая тебе разница, кто со мной работает?

— Уходи отсюда! — кричу так громко, что Катя морщится.

Семь минут. Катя отступает на шаг, скрещивает руки на груди.

— Илюш, тебе надо подышать свежим воздухом. Лёша, проводи его, пожалуйста, — говорит она охраннику, и тот достаёт рацию.

Сейчас он вызовет группу оперативного реагирования, но мне это даже на руку. Лишь бы Катя согласилась уйти.

— Послушай, тебе опасно здесь находиться, — я смягчаю тон, нужно говорить спокойно, предельно спокойно. — Хотя бы вернись на рабочее место.

Но Катя не слушает. Она кивает охраннику и покидает холл.

Я рвусь за ней, охранник пытается меня удержать, но куда там! Бегу к лифтам. В последний момент соображаю отстать — буквально на полшага.

Раздаётся первый выстрел.

Я сижу на полу. Что-то стучит, и я не сразу понимаю, что это — мои зубы. После того выстрела я выбежал из укрытия — прямо в лужу крови. Белая плитка в разводах, стены в россыпи капель, визг раздирает уши.

Катя держит в руках пистолет, прицеливается и стреляет в грузного мужчину в синем костюме. Пуля прошивает пиджак, мужчина корчится от боли. Катины розовые брюки намокли и потемнели. Дементьев стоит рядом, у него слегка отрешённый вид.

Я снова на полу, надо мной склонилась Настя.

— …этого. Илья, ты меня слушаешь вообще?!

— Прости.

— Я говорю, что Андрей и Серёжа приехали, они пойдут вместо тебя. Дыши глубже, вот так. Что ты говоришь?

Я повторяю вопрос. Настя хмурится.

— Я полагаю, что в первый раз это была случайность, а после он убивал её из-за тебя. То есть из-за ревности. Или из страха. Недостаточно данных, но это, если честно, неважно.

Киваю. Это всё уже неважно.

Я поднимаюсь с колен, отталкиваю Настю и бегу к лифту.

Двери распахиваются навстречу суете деловых этажей. Сто десятый уровень встречает меня запахом кофе и солнечным светом. Вместе со мной в холл выходит мужчина с папкой в руках. Впереди, возле кофемашины, стоит Катя. Красивая, как и три года назад. Нет, даже лучше.

Я достаю пистолет, прицеливаюсь и стреляю: сначала в соседа, затем в охранника. Кровь заливает лицо, ботинки скользят по полу. Визг раздирает уши. Я стреляю и стреляю: в секретаря, в грузного мужчину в синем костюме, в Андрея и Серёжу, в Настино перекошенное лицо.

В розовый Катин пиджак, прямо между лопаток.

Ткань темнеет и намокает. Пахнет кровью и потом, стекло хрустит под ногами. Лифт спускает меня на сто десятый уровень.