Proigrivatel

Лёша Васильев, молодой талантливый автор, решил ночью пробраться в музей Достоевского. Он был здесь днём на экскурсии и очень хотел посидеть за рабочим столом Фёдора Михайловича. Думал, так он сможет прочувствовать, каково это — быть гением. А ещё надеялся этак выйти из тупика: каждые понедельник, среду и четверг — по вечерам после работы — Васильев писал свой первый роман. Писал уже полгода, но увы и ах. По вторникам и воскресеньям Васильев писал хоррор-рассказы, и вот с ними проблем не возникало — для вдохновения достаточно было послушать музыку Грига или речитатив Шила из «Кровостока». Другое дело роман — на пьяной козе не подъедешь. По пятницам и субботам Лёша не писал — пил.

К сожалению, бабушка-смотрительница в кресло классика Васильева не пустила даже за взятку в сто сорок рублей. Больше он ей предложить не мог: остальные деньги за пару дней до того потратил на встрече с другими такими же подающими надежды писателями в местном баре на Литейном. В какой-то момент бабуля заболталась с коллегой в другом зале, и у Лёши появился шанс проскочить на заветное место, но он растерялся, занервничал и упустил возможность. К счастью, музей писателя был не очень большой и богатый, и Васильев не увидел нигде датчиков сигнализации, кроме как над входной дверью. Студентом, Васильев подрабатывал монтажником, устанавливал примерно такие системы и ещё не успел подзабыть с тех пор, как всё устроено.

Дождавшись ночи — о, эти чёртовы белые питерские ночи, проку-то от вас — ни отдохнуть, ни затаиться! — Васильев обошел дом сбоку и, оглядевшись по сторонам, ловко запрыгнул на подоконник окна рабочего кабинета Достоевского. И замер, прислушиваясь, похожий на нелепого черного страуса, сбежавшего из передвижного цирка уродов. Сигнализация молчала.

Васильев достал из кармана брюк толстую, но короткую плоскую отвертку, которую таскал с собой, чтобы отбиваться от бродячих псов и гопников. За два года в Питере он не встречал ни тех ни других, но привычка перекочевала в столицу вместе с Васильевым из заводского района Выборга и вот теперь, наконец, пригодилась. Отверткой Лёша ловко поддел створку окна и выбил шпингалет, на котором она держалась. Шпингалет внутри стукнулся о паркет с тем же глухим звуком, с каким стукнулась о деревянный пол класса любимая книга Васильева в рыжей обложке, обнаруженная и изъятая учительницей литературы в девятом классе, когда все остальные школьники штудировали “Братьев Карамазовых”. Книжка называлась “На игле”, и таскать ее в школу, конечно, было весьма опрометчиво. Да ее и дома хранить было опасно, зная бешеный норов, тяжелую руку и неумение вдаваться в подробности Васильева-старшего. Чтобы загладить вину и получить в четверти хотя бы четверку, Васильев тогда прочитал и пересказал не только “Братьев Карамазовых”, но и “Преступление и наказание” и “Идиота”. “Неточку Незванову” и “Игрока” Васильев читал уже сам, на каникулах, без понуканий — мрачная эстетика и истеричность классика Лёше неожиданно понравилась.

Васильеву почудилось, что из дома напротив за ним кто-то наблюдает, кто-то неприятный и древний. Лёша заозирался, никого не заметил, поёжился, открыл окно и спрыгнул вниз на паркет рабочего кабинета Достоевского.

В углу комнаты стоял диван, рядом с ним книжный шкаф. Прямо возле окна стоял маленький журнальный столик со свечкой на нем и со старинными часами, на которых навечно застыло тридцать восемь минут девятого, двадцать восьмое января. А почти в центре комнаты, вплотную к одной из стен, на массивных слоноподобных деревянных ножищах стоял он — рабочий стол Достоевского. На зеленом сукне стола в массивных канделябрах стояли две свечи, то ли медная, то ли бронзовая чернильница, стеклянный стакан с серебряной чайной ложечкой на блюдце и высокая стопка пожелтевшей писчей бумаги.

Васильев медленно обошел стол, благоговейно прикоснулся к теплому дереву и стал рассматривать кресло классика.

Кресло было красивое, резное, массивное, но по виду не очень удобное: спинка деревянная, жесткая, сиденье какое-то даже отталкивающее.

“Но, может, так и должно быть, Достоевский же за ним работал, а не патефон слушал”, — решил Лёша.

Он был обязан хотя бы посидеть за столом гения.

Васильев оглядел себя: брюки старые, на коленях пузыри, карманы дырявые, штанины снизу бахромиться начали. Садиться в такой дряни в кресло кумира Лёша не хотел: ни черта не почувствуешь, а только старинную вещь испачкаешь.

“Ещё бы в робе рабочей в музей пришкандыбал, дебил. Тьфу, блин!” — обругал себя Васильев и стал стягивать с себя брюки, а заодно и трусы. Уж лучше голой чистой задницей, чем в таких брюках. Стоя наполовину голым посреди комнаты в музее, Лёша почувствовал себя так нелепо, что разделся до конца. Он больше всего на свете не любил полумеры.

Осторожно отодвинув кресло от стола, Васильев аккуратно в него опустился, боясь, что оно сломается под тяжестью, но кресло стояло крепко. Осмелев, Васильев придвинулся к столу и поерзал, устраиваясь поудобнее и

— Аааааооооуееееааааааааааииыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыиыыыыыыыыыыыыииии

Идеально!

Васильева накрыло волной образов и идей, он не мог дождаться, как попадет домой и примется писать. Но зачем домой? Васильев выхватил из стопки на столе лист бумаги, пододвинул ближе к себе чернильницу и, обмакнув стальное перо в густые чернила, написал: “Однажды…”

В тот же миг задницу Васильева пронзила боль, словно стая собак одновременно вцепилась в его плоть ледяными стальными зубами.

— Оооууууыыыиэээээээатыыыыыыыввввввввуоуоуоыыы

Крик боли смешался со стоном экстаза, потому что образы и идеи, объемные и невероятно отчетливые, продолжили загружаться в мозг Васильева, словно какой-то сумасшедший прямо посреди горящего леса вздумал напиться из пожарного брандспойта, направив его себе в глотку.

Васильев попытался вскочить из-за стола, но не сумел приподняться даже на миллиметр — его тело теперь принадлежало рабочему месту писателя. Ягодицы приросли к креслу, а остановить руку, немыслимо быстро покрывающую лист бумаги чужими словами, не смог бы и самый сильный человек в мире. Рабочий кабинет Достоевского соскучился по настоящему делу, простаивая и ветшая, и теперь спешил утолить свою неистовую жажду творчества. И утолить свой голод.

Пока рука Васильева, больше не контролируемая им, писала строку за строкой рассказ, анус врос в обивку кресла, стал с ней одним целым и, расширяясь и обращаясь в воронку, всасывал тело молодого писателя сам в себя. В отворившейся бездне исчезли сперва кишки, а затем и остальные органы. Член, набухший и вздыбившийся, взорвался невероятным по силе оргазмом, но излился не наружу, а внутрь, в себя. Кровь, лимфа, а после и ткани, мышечные волокна, жир — всё всасывалось в кресло, чтобы распределиться по комнате и спасти ее от разрушения, продлить её жизнь, не позволить покрыться пылью и обратиться в хлам.

Боль была бы невыносима, если бы остатками угасающих нейронов, последним взглядом лопающихся и всасывающихся в череп глаз Васильев не читал рассказ, который писала его рука, писал он сам в соавторстве с Достоевским. И этот рассказ был лучше, чем Васильев когда-либо писал, лучше, чем мог написать. Осознание этого примирило Васильева с гибелью, потому что гибель — ничто, пшик, чушь, пока живут Слово и Красота.

С пера на лист бумаги упала последняя точка, и в тот же миг кости скелета Васильева, не сдерживаемые больше ничем, осыпались на пол кабинета Достоевского.

***

Бабушки-смотрительницы, пришедшие на работу за два часа до открытия музея, аккуратно собрали кости и одежду Васильева в два черных мешка. Одежду они отправляли в приют для бездомных, а скелеты — на кафедру анатомии СПбГУ.

Старшая из смотрительниц внимательно прочитала свежую рукопись, даже в очках близоруко щуря глаза.

— В этот раз совсем хорошо, видать, впрямь от таланта гостей зависит. Только вот ужасы, монстры, натурализм. Будет сложнее пристроить, чем писульки от обычных наших барышень-посетительниц.

— А паренёк-то не подвёл. Я уж было испугалась, что он робкий слишком, не решится ни на что, когда он с вечера испугался присесть, пока я отвернулась. А потом гляжу в окно — ан нет, лезет, родимый.

— А правда, что настоящий талант сможет не поддаться и встать из-за стола невредимым? — спросила новенькая из старушек, самая молодая.

— Ну что вы, Авдотья Сергеевна, разве ж нынешним кому устоять против батюшки Фёдора Михайловича! — ответила ей старшая.

— Елена Васильевна, а что если рукопись Владимиру Георгиевичу предложить, напрямую, не через издательство? Он и при деньгах, и классику любит, да и натурализма не боится? — спросила крохотная старушка с синими крашенными завитыми на бигудях волосами.

— Это вы о Сорокине, Дарья Ивановна? — уточнила старшая.

— О нём, о нём, — подтвердила та.

— А ведь и верно, предложу ему. Старик любит этот, как бишь его, постмортемизм.

И старушки вернулись к своим привычным будничным делам и обязанностям.

Антон Александров / Жонглёр черепами

Тафари глотнул из бутылки и громко закашлялся перед входом. Зайдя в дом, он бросил пропитанную потом рубашку на пол, потом, хромая, двинулся на кухню. В полумраке, озаряемом дрожащим пламенем свечи, вздрогнула крепкая фигура Аджамбо. Она встала со стула и приблизилась к мужу, прижав палец к губам.

– Тише!

Её взгляд был растерянным.

Тафари допил остатки пальмового вина, кисловатого и терпкого, вытянул губы, чтобы поцеловать жену, но она лишь чмокнула его в небритую щёку и сморщилась.

– Ты же знаешь, терпеть не могу, когда ты пьяный.

Он виновато улыбнулся, обвёл взглядом комнату: на столе в глиняной миске лежал подсохший ямс и лепёшка, а рядом стоял стакан молока. В животе тут же заурчало от голода. Аджамбо наклонилась к его уху – от её блестящей чёрной кожи пахнуло жареными бананами и имбирём.

– Слушай, я отправила Кофи к тётке Нане, пускай переночует у них. Не хочу, чтобы мальчик снова слышал крики. У Биби опять началось…

Тафари утёр мокрое лицо ладонью и, забыв про голод, устало произнёс:

– Она снова расчесала себя?

Аджамбо молча кивнула.

Тафари вздохнул, прихрамывая, подошёл к скамье и опустился на её край – дерево под ним жалобно скрипнуло.

– Опять руки? Спину? – спросил он осторожно.

Аджамбо закусила губу. Пальцы нервно теребили край цветастой ткани, обёрнутой вокруг бёдер.

– Она снова начала путать лево и право. Постоянно врезалась в стену. Перестала есть. А потом я заметила капли крови, когда мыла пол. Она расчесала шею, Тафари. Очень сильно. Я держала её руки. Уговаривала. Но всё бесполезно! А потом… потом она поползла по полу… Как… Как мухоловка, Тафари!

Аджамбо схватила мужа за щёки холодными ладонями. Её испуганные глаза тут же наполнились слезами.

– Я боюсь, слышишь! Боюсь!

Тафари отстранился к стене, отмахнулся от жены и встал.

– Поползла, как кто? Ты сходишь с ума, женщина! Это всё твоя чокнутая подружка. Это Мо внушила тебе всю эту чертовщину про злых духов и бла‑бла‑бла! Я же просил, чтобы ноги её не было в моём доме, – хмуро ответил он. – Не наводи жути! Нужно просто позвать доктора. Как его там? Сэма? Сэма Гили. И всё. Зря он, что ли, учился? Пусть заодно и мою ногу глянет.

Тянущая боль пронзила правую ступню Тафари, и он застонав, попятился, опираясь рукой о стол. Ноги подкосились, и, скатившись по стене, он сел на пол. Скинув сандалию с правой ноги, Тафари увидел, что тряпка, которой была обмотана ступня, полностью пропиталась кровью.

– Чёртовы мозоли! Чёртова лесопилка! Эта работа угробит меня, Аджамбо.

Жена села рядом и стала развязывать повязку.

– Подожди, сейчас посмотрю, – шепнула она, не поднимая глаз. Из детской комнаты вдруг донеслось жалобное:

– Па-почка?

Аджамбо тут же вскинула голову и затрясла руками.

– Опять!

В стену стукнули три раза. Тафари сжал губы и направился к дочери, кривясь от боли при каждом шаге на больную ногу.

Он зашёл. Внутри пахло кислым и прелым, как будто в комнате долго держали мокрое бельё. На кровати никого не было. Только верёвка, привязанная к деревянной перекладине у изголовья, шевелилась, будто её кто‑то дёргал. Она уходила вниз, под кровать, в темноту.

– Это я её привязала, – виновато прошептала из‑за плеча Аджамбо, и Тафари вздрогнул от её голоса.

– Ты сошла с ума, женщина…

Сердце стукнуло раз, другой – и вдруг забилось где‑то в горле и ушах, мешая сглотнуть. Тафари сделал шаг вперёд, потом ещё один и осторожно наклонился, заглядывая под кровать. В темноте ничего не было видно. Только густая плотная тьма и резкий запах мокрой земли. Из черноты донёсся тонкий голосок, в котором слышались и страх, и упрёк:

– Отвяжи меня, папочка…

У Тафари похолодели пальцы, глиняный пол будто промёрз под коленями.

– Биби? Детка… Зачем ты туда… Это я – папа. Вылезай.

– Отвяжи меня, папочка… – голос будто бы стал злее и громче.

Что‑то заколотило по полу. А в коридоре заскулила Аджамбо, как та раненая гиена, которая недавно пришла в деревню и сдохла прямо у их двери.

Из‑под кровати послышался уже булькающий и грубый рёв, сквозь который Тафари различил: «Покорми меня».

А потом наступила полная тишина, слышно было только частое дыхание Тафари.

Он оглянулся. У дверей в детскую стояла Аджамбо; ему показалось, что она улыбалась.

Грохнула входная дверь.

– Мистер Нуми? Добрый вечер, – послышался в коридоре незнакомый мужской голос. – Вы дома?

Аджамбо тут же пошла навстречу гостю.

Тафари медленно встал и, хромая, вышел из комнаты, испуганно оборачиваясь на кровать и прислушиваясь.

У входа стоял пастор Гант. Да, кажется, его так звали. В руках – потрёпанная кожаная папка, туго перетянутая ремнём, на плече – холщовая сумка. Длинными узловатыми пальцами он смахнул капли с бугристого носа и чихнул.

– Простите. Я приболел. Да ещё дважды попал под дождь вчера, представляете? – голос у него был спокойный, чуть хрипловатый.

Тафари растерялся.

– Что вы здесь… – он бросил недовольный взгляд на жену: – Это ты его позвала?

Аджамбо молча покрутила головой и отошла к окну.

– Это я, па.

Из‑за спины пастора вышел Кофи. Лицо его, измождённое и осунувшееся, словно ему не пятнадцать, а все тридцать, было испачкано засохшими каплями грязи; одежда тоже: рубаха прилипла к худым плечам, а на коленях тёмных штанов темнели мокрые разводы.

– Сынок, что с тобой случи…

– Я хотел помочь, – сказал он виновато, глядя куда‑то в сторону, чтобы не встретиться взглядом с отцом.

– Не ругайте сына, мистер Нуми. Он пробежал почти три километра по нашей размытой дождями дороге. – вмешался пастор, – Кофи всё рассказал мне. К сожалению, это очень сильная зараза, мистер Нуми. К счастью, я знаю, как с ней бороться.

Аджамбо скрестила руки на груди, и бусы на её запястьях тихо звякнули.

– Дорогой, ты доверяешь этому человеку? – прошептала она. – Я слышала, после его чтений повесилась женщина. Прямо за церковью... Кажется, это была ваша жена, да, пастор? – сказала она громче и зло посмотрела на Ганта.

Тот, не обращая внимания на её слова, доставал из своей сумки и выставлял на стол стеклянные бутылки, куриные яйца с чёрными рисунками на скорлупе, засохшие пучки трав. Потом он вытащил кусок мела и, кряхтя, опустился на одно колено. В доме запахло сырой глиной и жжёными сухими листьями.

– При чём тут это? – процедил Тафари недовольно и зыркнул на Аджамбо. – Простите мою супругу за эти слова, пастор. Женщины! Они любят во всём обвинить нас! Все давно знают – то был несчастный случай.

– Но ты же сам говорил, что не веришь в эту чертовщину? – взвизгнула Аджамбо.

Тафари оглядел стол, заставленный странными вещами и кивнул:

– Честно сказать, супруга права, пастор Гант. Не люблю я вот все эти ваши штучки…

Гант посмотрел на Кофи, и в полумраке глаза пастора стали огромными, почти чёрными, как две прожжённые дыры в плотной тьме. Кофи моргнул в ответ, словно подал знак согласия.

– Я всё же позвал бы Сэма Гили… – начал Тафари.

– Пап, ну мы же звали! – Кофи вскинул руки вверх. – Вспомни! Он не помог!

Тафари хотел снова возразить, но язык будто распух, а перед глазами поплыли чёрные точки. Он рухнул на колени, не в силах удержаться на больной ноге.

– Папочка! – опять послышался детский голос, переходящий в потусторонний вопль, и комната поплыла. – Папочка, развяжи меня! Развяжи меня!

Тафари сжал ладонями уши, чувствуя, как голова наливается горячим и тяжёлым.

– Нет! – Аджамбо тут же села рядом, схватила руку мужа и начала целовать. Её пальцы дрожали, а в глазах стояли слёзы, смешанные с паникой. – Не разрешай ему. Я боюсь! Глянь на него. Само зло сидит в этом теле. Он сделает хуже!

Пастор уже чертил круг мелом по глиняному полу. Он что‑то бубнил под нос.

– Папочка! Развяжи! Я хочу есть! – кричала дочь, переходя на визг.

Глаза Тафари щипало, а нога ныла всё больше и больше.

Аджамбо дёрнулась и побежала на голос Биби.

– Куда ты?! – крикнул Тафари.

– Садитесь, мистер Нуми, – сказал пастор. Лицо его будто окаменело от напряжения. Он указал пальцем на знак в нарисованном круге, похожий на крест или спираль, закрученную против хода солнца. – Вот сюда.

Тафари вопросительно посмотрел на пастора. В груди поднималась волна ярости, смешанной со страхом.

– А мне‑то зачем?

– Чтобы духи не отвлекали вас от очищения. Они любят цепляться за гнев и вину, тянуть за них, как за верёвки.

– Кто они? Разве мы не идём помогать моей дочери? Вы разве не слышите, что творится в соседней комнате?

Пастор расстегнул ремень на папке и достал потрёпанную книгу в кожаном переплёте, потемневшем от времени и прикосновений; на обложке виднелись выцветшие бурые пятна. Гант открыл её и зашептал. Из его рваного дыхания рождались чужие, сухие слова на непонятном языке.

Сердце Тафари громко застучало, челюсть свело судорогой. Тело не слушалось.

– Пап, пожалуйста, прекрати! – Кофи сорвался на крик и зарыдал. – Хватит есть свои ноги!

Тафари дёрнул головой, выплывая из бреда. Во рту стоял густой металлический вкус; что‑то жёсткое и склизкое прокатилось по языку. Он с трудом выплюнул это на пол и содрогнулся от рвотного позыва.

– Это что за… дерьмо?!

Перед глазами всё плыло, Тафари яростно проморгался, зрение сфокусировалось, и у него перехватило дыхание. Возле коленей лежала обглоданная фаланга пальца. Он опустил дикий взгляд ниже. Кожа на правой ступне была содрана и сморщена, обнажая жёлтоватые кости. Оставшиеся пальцы, скреплённые лишь серыми нитями засохших сухожилий, едва шевелились.

Тафари тут же вырвало кровавой жижей.

– Это хорошо, – удовлетворённо бормотал пастор и сыпал рыжий порошок ровно по белой меловой линии, которая уже была нарисована вокруг Тафари. – Сейчас эта тварь вылезет…

Гант кинул три яйца к больной ноге, и тело Тафари выгнуло дугой; рухнув на спину, он взвыл от боли. Потом перевернулся на живот, приподнялся на трясущихся руках и испуганно закрутил головой в поисках Кофи. Тот стоял у стены, закрыв лицо ладонями.

– Только не смотри на него, Кофи, – шептал пастор, – только не смотри…

– Папочка! – всё громче и громче кричала из комнаты Биби, и звук накатывал волнами, как грохот далёкого барабана, от которого вибрировали стены.

Тафари опять вырвало.

– Очень хорошо, – шептал Гант.

Грудь Тафари начала сжиматься, рёбра затрещали, и всё потемнело.

Он проснулся от того, что кто‑то бил по щекам.

– Мистер Нуми? – пастор Гант нависал над ним. Он выглядел сонным и уставшим. – Как вы?

Тафари приподнялся на локтях, но тут же рухнул на пол.

– Что вы сделали с Биби?

Пастор аккуратно встал с колен и вздохнул.

– Простите, мистер Нуми. Биби умерла. Ещё месяц назад, – спокойно произнёс он и начал собирать свои вещи в сумку. – Как и ваша супруга.

Тафари хотел встать, но не смог. Тогда Кофи, растирая слёзы по щекам, подтянул его за подмышки и усадил на плетёную скамью.

– И ты каждый день снова и снова видел их, – заикаясь, говорил Кофи. – Мне было так страшно, пап. А потом я увидел, как ты съел свой палец и пополз по стене… как… как…

– Спин-ду́изэнд-по́от, – спокойно продолжил Гант, – морок мухоловки. Это не безумие, мистер Нуми. Это зараза.

Тафари сжал голову ладонями, пытаясь вникнуть в слова пастора, но звуки болезненным эхом били в уши.

– Она въедается в голову, ломает направление: левое становится правым, правое – ничем. И человек перестаёт понимать, где он, и начинает грызть то, что ближе, – Гант чихнул. – Свою плоть. Свою семью. Мухоловка питается этим замешательством. Пока человек не может отличить дорогу домой от дороги в никуда, он – её добыча. Хорошо, что Кофи успел вовремя. Ещё немного – и с вами произошло бы то же самое, что с дочерью и женой. А дальше всё перешло бы и на вашего сына.

Тафари обнял Кофи и разрыдался.

– Теперь всё будет хорошо, – сказал Гант. Он накинул сумку на плечо и вышел за дверь.

За окном первые лучи рассвета коснулись крыши дома, разгоняя ночную тень. Где‑то крикнула птица – громко, дерзко. Тафари умыл лицо холодной водой, закурил сигарету, и, опираясь на палку, которую принес Кофи, зашёл в комнату Биби. Там было тихо.

Потом Яна ненавидела этот этюд, но и выбросить не могла. Кряжистый дуб, на дубе том мальчишка на ветвях сидит. Сама ведь погнала Ромку вскарабкаться в колыбельку древа – наполнить пустоту композиции новым смыслом. В молчаливый пейзаж пусти героя, он станет проводником идей. Ромка решил иначе: стал частью этой пустоты и молчания.

Яна спешила закончить. Оставались детали, и на натуру она уже не поглядывала.

– Мам, смотри, где я! – донеслось из-за мольберта.

«Где?»

Она-то думала, сын давно слез с дубовой лапы и валяется рядом в траве, изнывая от скуки. Оторвалась от последних мазков.

Рома махал ей с высоты четырех метров. Сидел верхом на ветке и смеялся. Его румяное личико и рыжие волосы идеально гармонировали с осенней листвой.

Яна выронила кисть, отбросила палитру и кинулась к дереву.

– Отсюда видно море, мам!

«Какое еще море?!»

– Рома! Ну-ка, слезай! Слишком высоко!

Яна задрала голову, Ромки видно не было. Она закружила вокруг дуба, но листья, как нарочно, прятали сына. В какой-то момент все же увидела в брешь, что Ромка лезет дальше. Ахнула. Закружилась голова, и сердце сжалось до размера желудя.

– Куда?! – крикнула. – Рома! Слезай! Нельзя!

Сын вновь скрылся в беззаботно шелестящей листве, в этой шелистве, моргающей и будто шикающей на Яну. Но молчать она, конечно, не могла. Кричала, звала Рому. Искала взглядом, уже слегка подмытым слезами.

Окреп ветер. Сбросил с этюдника холст в пожухлую траву, погнал по ней листья, зарылся в рыжее облако. Оно разметалось чуть и, подобно фокуснику, показало на миг Ромку. Он прижимался к стволу и смотрел – не вниз, не за горизонт, а ввысь, в колышущуюся рыжину.

– ...ут ...оре! Как ...апа ...беща... – прилетело растерзанное. А следом, прыгая по веткам, слетел в траву Ромкин ботинок.

Яна, завопив, метнулась было к нему, но развернулась и бросилась на дерево. Она карабкалась вверх, звала и просила. Но Рома не отвечал и больше не смеялся. Тянулись прочь черные ветви, но все они были пусты. А затем дерево кончилось.

Ромы не было.

Яна потеряла голос. Но шелиства и не шикала больше, но мирно шумела. Как море. Яна увидела голый мольберт, подбитый холст – может, и на нем Ромы не осталось? Дуб накренился, в глазах потемнело, и Яна полетела в пучину.

Первые месяцы прошли как в тумане, солоноватом и рваном. Прелая листва сменилась куцым снегом, утро смешалось с ночью. Часто заезжала сестра, помогала Яне. Под Новый год сняли гипс с ноги, кости срослись, а вот память не желала. Яна припоминала Ромку на дереве и как лезла за ним, но эти картинки-пазлы тасовались с другими – о безликом злодее, покалечившем ее и похитившем сына. Так сказали полицейские. На таком выводе остановились, когда обвинить Яну не удалось. Похитителя в итоге не поймали, Рому не нашли. Остались от него только ботинок и тот самый этюд.

Яна рисовала. Много спала и много писала. Не нужно было больше готовить завтраки, провожать и забирать из детсада, готовиться к школе. Она забросила соцсети, заказы поставила на паузу. Заработанных ранее денег хватало для бытового минимализма. На улицу почти не выходила. Сняли гипс – прогулялась к тому дубу. Ничего это не дало, лишь замерзла до смерти.

Парадоксально, но писала Яна природу. Без пленэров, поездок за город – хватало окон. Осенний парк через дорогу, постепенно худеющий до наготы, белый двор в снегу с обнаженными деревцами. Яна писала время, а оно не замирало в одних цветах. И несмотря на те же ракурсы и виды, картины не были копиями друг друга. Общим стал сюжет: женщина взирает в переплетение ветвей, на ее лице не восторг и мир, а надежда, тревога, отчаяние, женщина не любуется, она вопрошает, она умоляет, она проклинает.

Когда снег растаял, дожди смыли грязь, а в пейзажи вернулся зеленый, Яна даже подумала вскользь, что так у нее наберется картин на новую серию. «Времена года». Может, она решится и на новую выставку. Когда-нибудь. Вот только станет ли та первым мазком новой жизни, Яна предпочитала не задумываться. Пресловутая «новая жизнь» значила жизнь без Ромы, отказ от него. А как? Если на каждой из этих картин она так и не смогла с ним расстаться. Он скрывался в листве и тенях ветвей. Для чужих глаз там не было никого, но не для Яны.

Чаще, чем к снимкам в телефоне, она возвращалась к первому этюду. Дуб, на дубе том Рома счастлив. Хоть и в профиль: герои не смотрят в кадр. Ромка весел и будто заинтригован, задрав голову, глядит в листву. Неужели тогда уже что-то увидел? Сама не подозревая, Яна отразила в его позе готовность сорваться с места. Посмотрев на этюд впервые после возвращения из больницы, она сразу это уловила, почувствовала. Но не в тот день: тогда она просто живописала. А в такие моменты Яна переставала быть матерью. Теперь же ей хотелось окликнуть его, позвать, от этого давило в груди, и она прятала этюд. В который раз.

На закате первого летнего дня в окно постучали. По двору метался ветер, и Яна решила, дерево бьет веткой по стеклу. Дуб, ровесник панельки, разросся так, что доставал костяшками до окна третьего этажа. Яна не рисовала у этого окна именно потому, что старик загораживал вид.

В какой-то момент ветер присмирел, а стук продолжился. Правильный, разумный. Яна бросила прислушиваться и шагнула наконец к окну. Крик, сорвавшись, забрал будто все силы, ноги подогнулись, и Яна осела на пол. Кровь бухала в голове.

За стеклом был серый человек. Это был мальчик, он полулежал животом на черной ветви, одной рукой обхватив ее, второй тянулся к стеклу.

Тук-тук-тук.

Это был Рома. Тень падала на лицо, но Яна узнала сына. Рыжие волосы отросли, а туловище отощало. Ромка был гол. Яна влепила себе пощечину. Но наваждение не прошло. Сынок подался чуть ближе, точно хотел приложить ладошку к стеклу. Ветка, не слишком толстая, покачнулась, Рома промахнулся, утратил опору и нырнул вниз.

С новым воплем Яна вскочила на ноги, метнулась к окну и распахнула настежь. Сын повис на одной руке. Вскинув голову, смотрел до жути спокойно. Опять захотелось ущипнуть себя, все это мало походило на правду. Но Яна, перегнувшись, протянула руку, Рома ухватился, и она затащила его, такого легкого и холодного, в комнату. Долго прижимала к себе, согревая объятием, дыханием и слезами. Тот молчал, слышно было лишь запах листьев и соли. А еще шумела кругом проклятая шелиства.

Так и не сказав ни слова, Рома уснул на руках. Яна отнесла его к кровати, уложила. Исхудавший, он казался поделкой из желудей и веток на альбомном листе простыни. Слезы иссякли, и Яна просто сидела подле, поглаживала сына, держала за руку. А внутри штормило: нет, конечно, она верила, что однажды ей позвонят, скажут, что Рома нашелся, и, конечно, ждала, но такого возвращения не представляла, а если и воображала, то только в кошмарах.

Из дремы вырвал шелест. Яна подумала было затворить окно, но догадалась: шум идет от Ромы. Размеренный, как дыхание. Это и было его дыхание, и звучало оно как волны. В темной комнате, подсвеченной лишь слабым светом с улицы, растекалось с постели и уползало обратно в крохотное тельце море. Никогда Рома так не дышал. Сопел, всхрапывал, но не выдыхал шорох волн по песку.

Рука потянулась прикрыть его рот, будто он снова, как в первые годы, плакал навзрыд. Пальцев коснулся выдох, точно волна поцеловала пенкой. Яна перевела взгляд чуть выше и оторопела. Застыла, льдом захваченная. Рома не спал, глаза смотрели в нее, глянцевито поблескивая. Она отстранилась, а он зашевелил губами. Заговорил, но вместо слов послышались щелчки. Так стучат друг об друга камушки гальки. Он будто ворочал ими во рту. Но самое ужасное, что Яна почему-то поняла все. Каким-то образом разобрала: «Скоро отлив», – повторял Рома. Яна пискнула, вскочила и сбежала из комнаты.

Утром он позвал ее, и стало ясно, Ромка не был сном. В солнечном свете он выглядел песочней, не таким бледно-серым.

– Мам, ты должна рисовать, – сказал, совсем как прежний Рома.

– Я рисую, сынок, – Яна силом улыбнулась. Мучила мысль, что она не различит больше, галька у него во рту или обычные слова, не поймет, послышалось ей ночью или нет.

– Ты голоден? – спросила, отмахиваясь от эха вчерашней жути.

Рома кивнул.

Однако ни любимое пюре, ни яичницу есть не стал, а вгрызся в палку копченой колбасы.

– Где ты был, Ром?

Он пожал плечами.

– Там есть море. Серое и холодное. Оно приносит всякое. Иногда это можно есть. – Он снова впился зубами в колбасу. Дожевав, продолжил: – И пляж серый, из камней. С него уйти никак: идешь, а все равно на том же месте. Небо – рыжее. И два солнца: которое белое – над морем, красное – над лесом. Деревья черные, как будто после пожара. Они приходят как раз из леса, тоже черные. Вроде люди и вроде пауки, но больше как кляксы краски, когда она капает на бумагу.

– Они обижали тебя?

Рома улыбнулся, откусил еще колбасы. Пожевал чуть и выплюнул в ладошку, протянул Яне:

– У них принято делиться.

Она мотнула головой и сама же испугалась. Но Ромка лишь дернул плечами, проглотил сам.

– Пугали, конечно, страшные. Но они сами там как будто наказанные. Когда плачут, дрожат как листья на дереве. – Вдруг он уставился пристально, отложил колбасу. – Мам, тебе надо их нарисовать. Чтобы все их увидели. И тогда...

– Ч-что? – сорвалось у Яны. Горло царапала сухость. Взмокшие ладони липли к скатерти. Это не Рома сидел напротив, и в то же время он, ведь таким он и был всегда – выдумщиком.

– Тогда они смогут освободиться, они смогут прийти к каждому.

Яна промолчала, задавив вопрос, ответ на который знать не желала. Пересела ближе.

– Ром, ты наконец-то дома, со мной, все позади, понимаешь? Тебе не нужно думать о... о том месте, лучше забыть, и все будет как раньше.

Хотелось потрепать его по макушке, утешить, как прежде, когда у него что-то не получалось: растекалась акварель или криво вставал элемент в аппликации. И чтобы он улыбнулся в ответ. Но этот Рома не улыбался, он хмурился.

– Мам, ты должна! Ты ведь их даже рисовала уже, показать?

Он метнулся из-за стола в гостиную. Яна поплелась за ним. Жирными пальцами он перебирал ее «времена года».

– Вот, смотри, вот здесь, – тыкал пальцем, – и здесь. Тени за деревьями это не просто тени, это они, они там. Видишь, ты сама их нарисовала, только теперь их нужно показать. Не прятать, а пустить на передний план...

– Рома! – оборвала она зло. – Прекрати!

Никакой улыбки выдавить уже не смогла. Горло сдавило, задрожали губы.

– Нарисуй, мам. Ты же можешь, – настаивал Рома.

Яна слушала это безумие, и волосы шевелились на голове, и спину лизал холод. Именно из этой липкой жути вылезла злость, которая выплеснулась в крик:

– Я не буду ничего писать!

Ее Рома испугался бы, он подпрыгнул бы и расплакался или надулся бы, отвернулся и сбежал. Этот уставился на злополучный этюд, который попался ему под руки.

– Я помню тот день... Давно это было... – Он взглянул на Яну, его лицо светилось, как бывает, когда старик вспомнит вдруг прошлое, и его чертам будто возвращается юность. – Я ведь перегнал тебя, мам. Море призвало меня тогда, а потом не отпустило. Ты хорошо поймала этот момент. Оно не отпускало меня вечность, мам.

Яна молчала. Все это было уже слишком.

– Я видел папку. Там, когда море отступает, обнажаются проходы. Кляксы приманивают через них тех, кто... как это сказать? Кто не имеет опоры, кто... корнями слаб. И вот я подглядывал за папкой: он, знаешь, делил море с другим мальчишкой. Море, которое обещал нам! – Рома рассмеялся. – И я попросил себе папку, и море принесло его мне... нам. На вкус он был как сырые пельмени, помнишь, я, дурак, как-то попробовал...

– Хватит, Ром!

– Нарисуй их, мамочка, они устали перебиваться потеряшками.

– Нет, это бред, – замотала Яна головой. – Ты не мой сын!

Рома кивнул:

– Не сын, да, я был лишь моделькой для этюдов. Всего лишь мазками на холсте.

И он отбросил его, шагнул к окну под солнечные лучи. По полу растянулась тень, и на миг свет окрасился алым.

– Я был им, тем мальчишкой с холста, но домой мне расхотелось на половине вечности, – бросил он и нырнул в свою тень. Расплескался огромной черной кляксой.

Яна вскрикнула, ее повело назад. Как когда-то в дубовой листве, закружилась голова.

Отростки кляксы отлипли от пола изломанными суставчатыми лапами, костлявыми, с россыпью человеческих пальцев на изгибах. Четыре пары лапок подняли вязкое, как мазут, тело. Его кожа блестела на солнце. По ней прошлась рябь, и показалось лицо.

На слабеющих ногах Яна двинулась по стенке к двери. Воздух загустел и дурманил запахом смолы и раскаленного песка. Снова заклокотали камушки, будто посыпались на пол.

«Отлив начался», – раздалось в голове.

Яна взялась за ручку двери, но тут же взмыла к потолку. Боли не было, только холодное прикосновение десятков пальцев. Пара лап развернула ее.

На Яну глядело лицо старика, почти череп, обтянутый угольной кожей, морщинистой и матовой. Туловище было скорее человеческое, выпроставшее из плеч и таза эти паучьи восемь лап. Задние хватали картины и пачкали их кляксами.

– Я обещал им, мам, – заговорил старик. – Сказал, что ты творишь магию, что откроешь их миру. Им нужно это. Чтобы о них узнали, чтобы вспомнили. Это путь к свободе, так они считают. И я пообещал. Я хотел выжить, но ведь я не соврал. Ты же можешь.

Яна разрыдалась. От ужаса, от этого безумия, в которое переплавился ее сынок, ее малыш, и от вины. Что ему пришлось пережить! И как он сумел?! Как сумел не проклясть ее? Наоборот, держался за веру в нее. И может, за любовь...

– Хорошо, – выдохнула она, – я напишу их, я... я попробую...

Лапы опустили ее ближе к лицу, и она услышала тихий шорох волн.

– Я знал... Пойдем, мам, – прошептал старик. Его глаза горели, один белым, другой алым светом.

Яна дергано кивнула. Грудь жгло, воздух без толку бился о ком в горле. Сердце колотилось безумно.

– Я помню: тебе нужно видеть натуру. Пойдем, я покажу, – улыбнулся Рома.

Свободные лапы пальцами нырнули в плоть на его груди, раздвинули мякоть, обнажив проход, словно глубокое дупло в дереве. Повеяло влагой. Яна вспомнила, как писала море. Все дни далекого медового месяца. А внутри, под сердцем, был крохотный Ромка и вместе с ней слушал музыку волн.

Теперь уже он держал Яну на руках как кроху. Он прижал ее к себе и направил внутрь себя. В последний миг Яна завопила, задергалась, но проход смыкался. И она окончательно провалилась в гулко бурлящую черноту.

Каменистый пляж был усыпан галькой вперемешку с белесыми косточками. Многие были сточены волнами до крупных жемчужин. Черный лес возвышался стеной. Кляксы рыдали на ветвях, и могло показаться, это листва дрожит на ветру. Оба светила, не сменяя друг друга, глядели на это забытое место. Первое рассыпалось искрами по ряби моря. Второе подсвечивало пламенем верхушки деревьев. Говорили тут только волны и камушки.

На половине вечности Яна полюбила это место. Кляксы вручили ей угольную кисть и выточенную морем иглу, чтобы добывать краску. Кровь и уголь – все, что у нее было. Красным и черным Яна писала кошмары, а холстами служили чужие сны и фантазии. Кляксы торжествовали.

А Рома ушел. Не сразу, но однажды это случилось. Он ушел к красному солнцу, как сказали кляксы. Оставшиеся после него кости, как и прочие, намывали до прекрасного волны. Мясо – съели вместе. Он так хотел сам. На вкус Рома оказался как…

…как бумага. Яна любила бумагу.

Лезвие блеснуло так ярко, что Вик зажмурился.

— Ты уверена, что это безопасно?

— Ну-у-у-у… Да? Нет? Не знаю? — Майя расхохоталась и едва не выронила нож.

Вик отошёл от стола — на всякий случай. Они с Майей заняли кухню западного крыла, неподалёку от спален факультета практической магии. Обычно тут было не протолкнуться — но сейчас, когда большинство студентов Академии разъехалось по домам, кухня годилась для экспериментов.

— Напомни, почему мы это делаем?

— Мы с сёстрами всегда пекли пирог в Канун Дня всех святых. Это традиция!

Вик вздохнул. Затеи Майи были милыми — даже те, после которых у Вика дёргался глаз — но слишком уж хлопотными.

— Давай я его просто наколдую?

Майя примерилась и воткнула нож в бугристый бок тыквы.

— Наколдованное невкусно!

Она потянула рукоятку на себя, как рычаг. Кожура хрустнула, поддаваясь.

— Нормально, чего невкусно-то… Едим же мы это каждый день, — проворчал Вик.

— Вот именно! А сегодня — праздник, хочется чего-то эдакого.

Лезвие вылетело из мякоти, нож с грохотом упал на стол.

— Режь от себя, поранишься же. А лечебную магию мы пока не проходили.

Майя усмехнулась.

— Ты что, сомневаешься во… Ай!

Вик подскочил, опрокинув стул и сорвав половину праздничных гирлянд, свисавших с потолка.

— Майя!

Он сжал её ладонь. Крохотная капля крови выступила на пальце.

— Больно?

— Просто укололась… Пусти! — Майя выдернула руку, отвернулась и сунула палец в рот. — Посмотри лучше, какой бардак ты устроил.

— Это общая кухня, — улыбнулся Вик. — Уверен, она видала вещи похуже.

Он подобрал нож и снова воткнул его в тыкву. Раз, два, три — и срезанная верхушка легла на тарелку.

— Семена выбрасываем?

— Нет, что ты! Выгребай сюда, — Майя достала из кармана небольшой мешочек. — Потом пригодится.

Вик опять заулыбался. «Потом пригодится» — любимая фраза Майи. Надо ли говорить о том, что обычно ничего не пригождалось, и Вик втихаря выкидывал особенно залежавшиеся запасы? Комната Майи выглядела как давным-давно обжитое логово лесной ведьмы: всюду пучки трав, связки лука и чеснока, коробочки, корзинки, перья и сухие листья. Хорошо ещё, что её новая соседка оказалась не скандальной и через неделю сбежала на дистант под предлогом предвыпускной стажировки.

— Что дальше? — спросил Вик, выскоблив остатки семян.

— Вырезай мякоть, а я займусь тестом.

Майя как раз закончила вешать гирлянды обратно и теперь проверяла шкафчики: хлопала дверцами, гремела посудой, шуршала кульками. Мало кто осмеливался хранить здесь продукты. Не всё дожидалось своего владельца: что-то съедали голодные студенты, что-то — их фамильяры, что-то просто бесследно исчезало. В подсолнечном масле мог завестись скорпион, в пачке печенья — пара злобных пикси, ну а кастрюлю с макаронами, которая чуть не сожрала его самого, Вик ещё долго видел в кошмарах.

— Ты муку ищешь? Вот же, на столе.

— А, точно! А яйца ты принёс?

Майя настаивала, что для правильного пирога понадобится яйцо дикой утки. Вик же не стал заморачиваться и купил куриные. За ними тоже пришлось побегать — на территории Академии в десять раз проще было достать яйцо василиска (и несколько таких предложений Вик с сожалением отверг).

— Да, всё тут, и сахарная пудра тоже.

— А чашка? Ты не видел чашку?

О, Вик совершенно точно видел полдюжины чашек, когда они с Майей только пришли на кухню. Но у местной посуды была одна противная особенность — склонность к побегу (не зря на окнах стояли решётки!). Так что шутки про летающие тарелки были шутками лишь отчасти.

— Посмотри под мойкой, они туда чаще всего прячутся.

Майя опустилась на четвереньки, короткое платье слегка задралось. Вик… Нет, он вовсе не пялился. И вообще, ему нужно было нарезать тыкву, пока миска никуда не убежала.

— Та-дам! Это же моя!

Майя выпрямилась и подняла над головой грязную кружку из чёрного стекла.

— Нашлась пропажа?

— Ага, представляешь? Вот она где была всё это время!

«Всё это время» — по меньшей мере, три недели. Строго говоря, когда-то эта кружка была обычной, но в таком наполненном магией пространстве и у более заурядных вещей появляется своя воля.

Вымыв кружку, Майя вернулась к столу.

— Одна чашка муки, одна пятая чашки сахарной пудры, четыре с половиной унции сливочного масла, порубить кубиками, — прочитала она, вызвав на стену текст рецепта. — Добавить одно яйцо.

— Jamie Oliver, — Вик заметил подпись внизу. — А что, разве это не семейный рецепт?

— Так, знаешь!.. Не умничай! Лучше передай мне нож и масло!

Пока Майя замешивала тесто и рассыпала муку по всем свободным поверхностям, Вик отмерил сахар в миску к тыквенной мякоти, которой получилось около восемнадцати унций, то есть, скорее, семнадцать с половиной — один кусочек таинственно пропал. И Вик решительно не хотел смотреть, кто это там чавкает в углу. К тыкве и сахару он вылил полбутылки молока, перемешал всё и хотел поставить на огонь — но в очаге не оказалось ни одного огненного элементаля.

— А ты не слышала, у нас что, опять забастовка?

— М-м? — Майя повернулась к нему.

Её длинные чёрные волосы перепачкались в муке. На щеке блестела белёсая полоса — наверно, случайно вляпалась в масло. О платье и шляпке и говорить не стоило — Майя специально надела самые старые вещи, которые не жалко испортить.

Только ни мука, ни масло, ни потрёпанная одежда не портили саму Майю. Вик представил, как однажды он всё-таки наберётся смелости и скажет ей о том, какая она очаровательная.

— Какая забастовка? — переспросила Майя.

— Элементалей нет. Они опять требуют прибавки к жалованью?

— Да нет, их, наверно, отпустили на выходные.

Майя облизала тыльную сторону ладони. Вик отвёл взгляд.

— Побудь пока тут, а я схожу, э-э… За спичками!

***

В коридорах Академии было безлюдно и холодно. Ветер хлопал форточкой в уборной. Вик плеснул в лицо ледяной водой. Посмотрел на своё отражение: синяки под слишком близко посаженными глазами, отросшая чёлка, прыщ на подбородке.

— Что за убожество…

Доппельгангер криво и печально ухмыльнулся. Вик отвернулся от раковины. С недавних пор тело казалось чужим: форма стала коротка, ноги постоянно запинались об углы, руки ломали всё, чего касались. По ночам Вик долго вертелся в кровати, а когда под утро всё-таки удавалось задремать, не испытывал облегчения — смутные образы сменяли друг друга, почти не задерживаясь в памяти. Смотреть Майе в глаза после таких снов было ужасно неловко.

Дверь распахнулась. На пороге возник профессор Гимлет — преподаватель травоведения, нескладный и рассеянный мужчина средних лет в неизменном рабочем халате и очках на цепочке.

— Виктор! — как и многие, в полном имени Вика он ставил ударение на второй слог. — Какая удача — встретить вас тут!

Он запнулся и обвёл помещение взглядом.

— Я хотел сказать, встретить вас в Академии. Не конкретно в этом туалете. Вовсе нет. Какое счастье, что мне не придётся справляться со всем этим в одиночку, — он наклонился к раковине и прополоскал рот. — Прямо камень с плеч!

— Простите, я спешу, — Вик попытался протиснуться к выходу, но профессор Гимлет преградил ему дорогу.

— Не поймите меня превратно: это действительно вопрос жизни и смерти! — заламывая руки, воскликнул он. — Вся Академия под угрозой!

Вик сглотнул. На его памяти подобные заявления не вели ни к чему хорошему. Самое безобидное, чем ему приходилось после них заниматься — оттирать фасад от плесени. Самое ужасное — разбирать тонну переписки, полученной по ошибке. Хоть бы кто предупредил, что старостой в Академии лучше не становиться!

— Что случилось?

Профессор Гимлет закрыл лицо ладонями и понизил тон до трагического шёпота:

— Кабачки.

— Что?

— Кабачки, — уже нормальным голосом повторил он. — Они сбежали из теплицы.

О теплице профессора Гимлета ходили самые страшные слухи: будто бы он выращивает там хищные растения, а почву удобряет телами второгодников. Вик, разумеется, в такое не верил, но что-то странное всё-таки происходило под этим стеклянным куполом.

— Погуляют и вернутся? — предположил Вик.

— О нет, мой мальчик, — профессор Гимлет вздохнул. — Для лучшего роста я отредактировал их геном, позаимствовав кое-что у драконов. Увы, только ростом дело не ограничилось. Плоды унаследовали самые дрянные драконьи повадки. А так как сегодня Канун Дня всех святых, боюсь, они превратятся в настоящих драконов!

Вик снова шагнул к двери. Пока он тут тратит время на бестолковые разговоры, Майя одна на кухне. К тому же, по Академии бродят почти настоящие драконы. Стоп. Драконы!

— То есть как это превратятся?

— Обыкновенно! И если бы вы были внимательнее на лекциях, то не задавали бы таких вопросов… А, да что уж теперь! — профессор махнул рукой.

Они вышли в коридор. Только теперь Вик заметил длинные стебли, протянувшиеся вдоль стен и по стенам, крупные листья и нежно-зелёные кудрявые усики. Они оплели решётки на окнах, повисли на люстрах, скрыли под собой шпалеры со сценами из славного прошлого Академии.

— А где?..

— Т-с-с! — одёрнул его профессор.

Он подошёл к пожарному щиту, с усилием выломал крышку и достал два багра: один себе, другой — Вику.

— Вот, возьмите! И смотрите под ноги!

Сразу же после этих слов профессор споткнулся об стебель и наверняка бы упал, не подхвати его Вик под локоть.

— Премного благодарен. Куда же нам следует идти?

Вик пожал плечами: побеги росли будто во все стороны сразу.

— Сюда? Туда? — он ткнул наугад прямо и направо.

— Правильно! — профессор схватил Вика за плечо и потащил налево, к спортзалу. — Им нужно больше пространства!

Спортзал, в последние полгода заменявший закрытый на ремонт террариум, встретил их запахом пыли и полотнами паутины, толстой, как канаты. Привыкнув к полумраку, Вик и профессор Гимлет осторожно двинулись вперёд. Звук шагов отражался от стен, паутина слегка покачивалась на сквозняке. Не обнаружив ни следа дракончиков, они вернулись ко входу.

Почти на пороге профессор Гимлет случайно задел одно из волокон. На потолке зажглось несколько багровых огоньков, по паутине пробежала рябь, наверху зашевелились длинные лапки. Вик оказался проворнее и успел вытолкнуть профессора за дверь, выбежать за ним и захлопнуть тяжёлые створки — как раз вовремя.

— Надо будет сказать, — пропыхтел профессор Гимлет, — чтобы их покормили, а то забыли, наверно…

Вик кивнул. Вдвоём с профессором они заблокировали выход, передвинув лавку от окна. Вдалеке что-то прогремело — как будто обрушился тяжёлый шкаф.

Вик и профессор Гимлет переглянулись.

— Библиотека?

Из всех мест Академии она была, вероятно, самым хаотичным. Благодаря заклинанию расширения пространства библиотека вмещала тысячи книг, но по той же причине никто не знал ни её точных размеров, ни количества секций. Поговаривали, что где-то в глубине неупокоенные духи бывших библиотекарей стерегут проклятые манускрипты, а рукописи на забытых языках ждут того, кто их наконец прочитает.

Из-за двери доносился шелест бумаги, скрип и скрежет.

— Они здесь! — громко прошептал профессор. — Заходите со спины!

Вик приоткрыл дверь. По правую руку теснились столы с магическими лампами и парящими в воздухе самопишущими перьями. По левую — громоздились стеллажи. Один из них лежал поперёк прохода, книги рассыпались в беспорядке. Над грудой возвышалось неизвестное Вику существо — крылатое и многоглазое.

— Дух черновиков! — выдохнул профессор Гимлет.

Это восклицание привлекло внимание существа. Оно немедленно перестало терзать страницы и повернулось к незваным посетителям. Склонило голову, оценивая их силы, а потом пригнулось, сложило крылья за спиной и оттолкнулось задними лапами, опрокинув ещё один шкаф.

— Бежим! А не то придётся читать до самого вечера! — завопил профессор, и они побежали: сначала прямо по коридору, потом вниз по лестнице, налево, направо, вверх и опять вниз, пока топот когтистых лап за спиной не стих.

— Уф-ф, — профессор Гимлет опустился на пол и прислонился к багру щекой. — Это уже ни в какие ворота! Я буду жаловаться ректору!

Вик посмотрел по сторонам. Они вернулись в западное крыло, но что-то было не так. Запах, что ли, или освещение… Внезапно Вик понял. Из кухни доносились крики.

***

Дюжина кабачковых дракончиков всех оттенков зелёного осаждала стол, на котором сидела Майя. Она прижимала к груди форму с пирогом и взвизгивала, когда кому-то из дракончиков удавалось дотянуться до столешницы. Вик бросился на помощь, но поскользнулся, проехался на спине, ударился головой и, видимо, ненадолго потерял сознание. Когда он пришёл в себя на угловом диване, с мокрой тряпкой на лбу, Майя уже не визжала, а вполне спокойно распекала кого-то:

— …не догадались их покормить! А ещё профессор!

Она сердито фыркнула и прибавила намного ласковее:

— Сейчас, сейчас, мои хорошие.

Застучал нож. Вик открыл глаза и увидел, как Майя раздаёт кабачковым дракончикам куски пирога. Они ели прямо из её рук и казались более чем миролюбивыми. Один из них подбежал к Вику, запрыгнул на грудь и лизнул в нос. Дыхание дракончика пахло землёй и почему-то огурцами.

— Что вы будете делать с ними дальше, профессор?

— Оладьи… — пробормотал он с набитым ртом.

— Что?!

— То есть я хотел сказать, испеку им оладьи.

— Не думаю, что такая еда для них полезна. Лучше посоветоваться с профессором бестиологии. И потом, разве вам не пора?

Спровадив с кухни профессора Гимлета и его выводок, Майя подошла к Вику. Она успела умыться и переодеться в ещё более короткое платье, оставлявшее открытой полоску кожи над гольфами.

— Как ты? Профессор сказал, что может немного кружиться голова, но это нормально. Если станет хуже, прими вот эту микстуру, — она протянула Вику полупустой пузырёк.

— Вроде ничего. Пойдём пить чай с пирогом?

Потирая ушиб, Вик поднялся. На столе их и правда ждали две чашки с травяным настоем и совершенно пустая форма для выпечки — даже крошек не осталось.

Майя ахнула и зажала рот руками.

— Как же так? Оставался же ещё кусочек?

Она отвернулась. Волосы завесили лицо, лопатки вздрагивали. Вик подошёл и несмело дотронулся до её плеча.

— Ты настолько проголодалась?

Майя всхлипнула.

— Да не в этом дело, — вытирая слёзы, ответила она. — В пироге было приворотное зелье, а теперь ничего не получится, и я вообще не знаю…

Вик захотел убрать руку — и не смог. Внутри что-то оборвалось и с грохотом прокатилось по пустому животу.

— Ты… — в горле пересохло. — Ты пекла этот пирог для кого-то особенного?

— Угу, — Майя кивнула.

Вик заставил себя отойти на шаг. Вот и всё. Все его надежды…

— Для тебя.

— Для меня?

Майя посмотрела исподлобья:

— Совсем никаких шансов?

Вик глубоко вдохнул. Выдохнул. Зажмурился. Вытер ладони о штанины. А потом крепко обнял Майю. Она была ниже на целую голову, и маленькая ведьминская шляпа с оранжевой лентой неприятно щекотала лицо. Вик снял её и положил на стол, провёл пальцами по мягким-мягким волосам.

— Я думал, это у меня нет шансов. Тебе не нужно было никакого приворотного зелья.

Она шмыгнула носом, рассмеялась.

— Мы такие идиоты, правда?

— И у нас ничего нет на ужин, а столовая сегодня не работает.

— Может, наколдуешь что-нибудь?

Вик отстранился и заглянул ей в лицо.

— Ты же не хотела?

Майя улыбнулась.

— Пожалуйста, — прошептала она, поднялась на носочки и поцеловала его в щёку.

В груди растеклось тепло. Краем глаза Вик увидел, как со стола сползает форма для выпечки, но ему было уже всё равно.

Ветер шёл с моря третьи сутки. На кладбище кораблей ржавые борта перекликались на разные голоса. Егор давно научился различать по звуку, какой из корпусов работает громче остальных. Сегодня выл сейнер у дальнего мыса, что завалился на правый борт ещё в девяносто седьмом и с тех пор так и лежал, вгрызаясь шпангоутами в береговые валуны.

Егор двигался вдоль берега со штормовым фонарём, хотя рассвет уже начал сереть над морем: инструкция требовала этого в любое время суток. Спирт во фляжке в нагрудном кармане плескался в такт шагам.

Посёлок начинался за сопкой в получасе ходьбы, и с поста был виден только дым из печных труб да редкие огни на сваях. Егор вырос у края, где улица переходила в тропу к кладбищу кораблей.

Про то, что под кладбищем, в посёлке говорили неохотно. Старухи называли это просто «Дедом». «Дед не любит любопытных», — говорила бабка, когда Егор в детстве спрашивал, почему нельзя подходить к воде в полнолуние. Другого объяснения он не получил. Знал только по обрывкам чужих разговоров: в тридцать восьмом ушла в море артель из семи человек, байдара вернулась пустой, а через месяц шторм вынес на берег снасти — сложенные слишком аккуратно для рыбацких рук, как будто их вернули, а не выбросили.

Бабка рассказывала и другое: реже, зимними вечерами, когда за окном мело, про чудь, что жила на этом берегу задолго до поморов и ушла не в землю, как в других краях, а в воду, забрав избы, скот и весь обиход, потому что нашла под морем хозяина сильнее зимы и голода — того самого, кого потом стали звать Дедом. «Не сгинула чудь, — понижала она голос, — обменялась. Отдала себя, чтобы самой не кончиться». Взрослым Егор вспоминал эти слова редко, разве что на похоронах, когда старухи посёлка перешёптывались о чём-то своём. И ещё одно бабка обронила однажды не для его ушей: в самых старых семьях посёлка, что стоят ближе всего к воде, глаза у людей светлеют с годами почти до бесцветности, а сами старики подолгу простаивают у кромки прилива, глядя в одну точку, и родные им не мешают.

Пост стоял у дальнего конца кладбища, в двух километрах по берегу, и обслуживали его вахтами по десять суток — так повелось с советских времён, когда здесь держали настоящую метеостанцию, пока из «вахтенных» не остался один Егор. Снабженец, дядя Толя, приезжал раз в декаду на «буханке» — за мелочью вроде курева можно было дойти до посёлка и пешком, но тушёнку и баллоны для печи на себе не натаскаешься, — привозил всё разом и уезжал, не задерживаясь: кладбище кораблей не любил, не объяснял почему, а Егор не спрашивал — за четыре года вахты он выучил, что вопросы здесь задают редко, а ответы получают ещё реже. В журнале, который вёлся с восемьдесят третьего года, страницы делились на два вида записей: обычные, про погоду и такелаж, и другие, короткие, без подробностей — «найдено», «утилизировано согласно инструкции», просто дата и подпись. Егор такие записи не перечитывал.

На посту у него было своё маленькое хозяйство: печь с чугунной решёткой, топившаяся плавником — самым дешёвым здесь топливом; полка с вяленой рыбой, которую он делал сам, по способу, доставшемуся от деда; рация, списанная с рыболовецкой базы ещё в девяностых. Главным правилом было не задавать лишних вопросов ни к морю, ни к инструкции, ни к самому себе.

Работа называлась «мониторинг литоральной зоны», в посёлке проще, «береговой». Раз в сутки, в шторм дважды, обходишь линию прилива и смотришь, что вынесло: сети, буи, доски, дохлую рыбу, груды бурых водорослей, иногда раздутую тушу тюленя. Раз в несколько месяцев выносило другое.

***

Он нашёл его среди остовов, там, где валуны сменялись мокрым песком, метрах в сорока от уреза воды. Предмет лежал наполовину зарытый, тускло блестя гранью не по-стеклянному и не по-мокрому. Егор присел, откопал его пальцами в перчатке, повертел: костяная пластина, лёгкая и тёплая на ощупь, отполированная водой до желтоватого блеска, слишком плотная и тяжёлая для настоящей кости, с рядом вырезанных символов, не похожих ни на один знакомый алфавит, хотя и складывавшихся в подобие строк, так что письменность здесь всё-таки угадывалась.

Смотреть на её грани дольше нескольких секунд было тяжело: к горлу подступала тошнота, как в качку сильнее той, к какой готов организм. Углы сходились неправильно: там, где взгляд ждал прямую линию, она заворачивалась внутрь себя, а количество граней по краю всякий раз выходило разным. К вискам подступила тупая боль. Егор моргнул, отвёл взгляд к морю — тошнота схлынула сразу, боль чуть погодя. На обратной стороне были вдавлены четыре цифры: год на десятки лет позже.

Инструкция — потрёпанная, местами дописанная от руки поверх машинописи чужими почерками разных десятилетий — называла такие находки «аномальными объектами прибрежной зоны» и предписывала сжигать их, не вскрывая. Егор так и сделал. Пластина занялась в печи быстрее и жарче, чем занялась бы обычная кость, обуглилась дочерна за считаные секунды, и по решётке на секунду прошла рябь — воздух мигнул, будто под ним что-то дёрнулось и отпустило.

Он записал: «Обход 04:40, найден предмет неустановленного происхождения, утилизирован согласно п. 12» — и сел заваривать чай в железной кружке без опознавательных знаков с зазубриной на ободке.

***

Радио начало сбоить около полудня — сперва просто трещало, потом ушло в сплошной шум, и попытки вызвать посёлок тонули в помехах, из которых иногда выныривали обрывки речи на незнакомом языке. Эфир глох перед каждым крупным штормом — примета, с которой Егор давно перестал спорить.

Шторм набрал полную силу к полудню. Ветер перестал быть направленным и превратился в давление отовсюду разом, море встало у горизонта серой стеной, а прибой начал забрасывать песок и мелкие камни на сорок метров вглубь берега. Егор вышел на внеочередной обход: если волна выше трёх метров, смотришь берег каждый час по верхней кромке, потому что именно в такие часы кладбище кораблей выбрасывает что-то, требующее внимания.

На этот раз оно выбросило тело.

Он увидел его метров за сто — тёмный ком у самой кромки прибоя, то скрываемый волной, то снова выступавший из пены. Сперва подумал — топляк, бревно, оторванное от какого-нибудь плота. Потом разглядел форму, слишком отчётливую для дерева: плечи, согнутое колено, разворот головы. Егор побежал, оскальзываясь на мокрых валунах, и остановился в паре шагов, тяжело дыша, глядя на утопленника, каких за четыре года подобрал уже пять или шесть.

Только этот отличался. Кожа на открытых участках была не синюшной, как положено телу, пробывшему в воде хоть сколько-то, а покрыта тонкой сетью кристаллических наростов: соль проросла изнутри, по венам, и вышла наружу мелкими гранями, царапавшими свет. Узор был тот же, что на сгоревшей утром пластине. Егор узнал его, и в висках снова толкнулась знакомая тупая боль.

Он перевернул тело на спину. Первым увидел шрам — рваный, сантиметров восемь, на левом предплечье, у самого локтя. Точно в том же месте, где сам Егор в двенадцать лет распорол руку о край баркаса на дедовой верфи, и мать зашивала его дома, без больницы, потому что до фельдшера было сорок километров грунтовки. Кто-то ещё нашёл тот же край того же баркаса.

Потом Егор увидел лицо.

Он сказал что-то вслух, сипло, невнятно — и не запомнил, что именно.

Первая мысль была защитной: обознался, свет обманывает. Присмотревшись, он ждал увидеть себя — и не увидел. Черты были похожи и одновременно чужие, как бывает похож на отца сын, которого отец никогда не видел взрослым: те же скулы, тот же разлёт бровей, но подбородок другой, и губы не отцовские — чьи-то ещё, незнакомые. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, не старше. На безымянном пальце простое обручальное кольцо. На запястье той же руки татуировка в одну линию: контур незнакомого маяка, потому что маяк здесь так и не достроили, бросили на этапе фундамента ещё при Союзе.

Егор не был женат. Даже не встречался в последние два года ни с кем настолько, чтобы думать о детях. Руки, ещё секунду назад просто холодные от ветра, вдруг стали чужими — Егор не сразу понял, что не может унять дрожь в пальцах, и сжал их в кулак.

За пазухой, там же, где у самого Егора лежала фляжка, — кружка. Белая, с отколотым краем у ручки, с полустёршимся рисунком: два кита и надпись, от которой осталось только «…берка».

Своей кружки у Егора почему-то никогда не было. Он пил из железной вахтенной, без опознавательных знаков, как все.

***

Этот вечер предстояло провести один на один с тем, что принесло море.

Оставить его снаружи, под таким ветром, казалось неправильным. Егор занёс тело в дом, положил у стены, накрыл брезентом.

Минут через двадцать, когда тело согрелось, началось. Иней на запотевшем стекле стал складываться в узор гуще обычного. Егор подошёл ближе и различил летний двор дедовой верфи, вид, который не всплывал в памяти лет пятнадцать. Провёл рукавом — узор стёрся и тут же начал складываться снова, но уже другой: лицо матери, каким оно было до болезни.

Вся сторожка целиком до последней доски и до песка у порога начала стареть. Хлеб на полке высох в камень и пошёл зелёной плесенью, как не бывает и за месяц. Фотография матери поблекла за считаные минуты, хотя окно смотрело на север и прямой свет сюда не попадал никогда. Сапоги у входа, купленные полгода назад, потрескались, как от многолетней носки. Не тронутым остался только журнал на столе — раскрытый, будто вещи, которыми пользуются прямо сейчас, старость обходила стороной.

Мать умерла три года назад, в феврале, в областной больнице, куда её увезли слишком поздно. Тишина, наступившая в палате в момент отключения аппаратов, вошла в него настолько прочно, что он до сих пор различал её среди всех прочих видов тишины. Глядя сейчас на поблёкшую фотографию, он поймал себя на мысли, что боится не того, что комната стареет, а того, что на дне этого старения снова покажется та самая палата.

Тело тянуло из комнаты время — время дома, где оно оказалось. Разговаривая вслух, тихо, с пустой комнатой, вёл счёт, чтобы не думать о другом, и Егор не сразу заметил, что делает это уже несколько минут. Один раз, проходя мимо тёмного окна, увидел своё отражение на секунду позже, чем должен был его увидеть, и не стал проверять эту мысль.

Он потянулся за журналом — не столько понять, сколько занять руки чем-то привычным — и открыл его на самых старых страницах. Записи здесь шли с восемьдесят третьего года и дальше, через годы; почерк первых страниц был ровным, почти каллиграфическим, а несколько лет спустя судя по датам, съезжал набок, буквы вытягивались. На одной странице, между обычной записью о ветре и уловах, был нарисован узор — виток внутрь витка, — а рядом незнакомым почерком: «сегодня видел край. не берег — край. дальше нельзя, дальше не то слово, дальше нет слов». Ниже, уже другим числом, кто-то другой, аккуратнее, приписал: «В.И. снят с поста по состоянию здоровья 14.09.83. Далее пост принял…» — и фамилия была так старательно зачёркнута, что бумага в этом месте протёрлась почти насквозь.

Между страниц восемьдесят третьего года был вложен листок не из этой тетради, пожелтевший настолько, что казался высохшей кожей, исписанный старой, дореформенной орфографией: «…и рыбаки Териберские сказывали, яко вышло изъ пучины нѣчто, взявшее подобie человѣческое не по злобѣ, но по нуждѣ своей, дабы рѣчь съ нами вести. И положили артелью хранить берегъ по очереди, доколѣ оно не примет своё и не отпустит наше…» Дальше текст обрывался пятном, похожим на воду, а внизу, мельче, другими чернилами, стояла одна строка: фамилия деда Егора. Год рядом: тысяча девятьсот двенадцатый.

Егор держал листок долго, не решаясь ни убрать его обратно в журнал, ни поверить, что фамилия — не совпадение. Дед никогда не рассказывал про своих предков ничего, кроме того, что все они были «при береге» — фраза, которую Егор в детстве принимал за обычное поморское присловье. Сейчас — нет. И то, что бабка звала сказкой на ночь — про Деда под кладбищем, про чудь, обменявшуюся с ним, — оказалось записано этим же сухим канцелярским слогом за сто с лишним лет до него.

***

В карманах трупа нашлось немного: размокший лист с трижды повторённым именем «Полина»; и диктофон, уже наполовину схваченный той же стекловидной коркой, что и кожа утопленника.

Диктофон работал, хотя звук временами срывался и прерывался, будто плёнку заедало под слоем соли. Голос был молодым и чужим.

«…папа, если ты слушаешь это, значит, я не успел сказать вживую. Не бойся. Когда шторм такой силы, море возвращает на этот берег кого-то из своих, кто уже дожил положенное. В этот раз — меня.

Я помню, как ты в детстве водил меня к остовам, и я боялся, а ты говорил — это просто работа, такая же, как у прадеда. Мама твою работу не любила. Она говорила, что вышла за смотрителя берега, а получила смотрителя кладбища, и об этом шутила все годы».

Руки, держащие диктофон, тряслись. Егор чуть не выронил его, заставил себя дослушать, хотя всё внутри требовало нажать «стоп» и больше никогда не включать.

На заднем плане угадывался посторонний звук: ровный скрип остовов кораблей через каждые несколько секунд.

«…кружку не выбрасывай, она будет мамина, это всё, что от неё осталось. Дяде Толе не рассказывай лишнего, он и так знает больше, чем говорит. Маму не ищи раньше времени — она сама тебя найдёт, скоро. Её зовут Полина, запомни». Дальше неразличимо, и одна фраза перед концом плёнки: «…и не бойся тяжести, она отпустит у самой воды».

Егор дважды перемотал плёнку назад, ища ошибку в собственном слухе. Ошибки не было. Он ещё упрямо искал хоть какое-то другое объяснение и не находил. Журнал с восемьдесят третьего, дед, о котором в семье не говорили лишний раз, — всё выстроилось в порядок, заведённый десятилетиями. Он точно был не первым в этой цепочке. И, судя по всему, что успел сказать голос, назвавшийся сыном, — не последним.

***

К вечеру шторм усилился. Дождь бил горизонтально, стуча по обшивке очередями.

Кладбище кораблей заскрипело низко, протяжно, одновременно из десятка точек, будто остовы двигались, хотя двигаться им было некуда. Корпуса слегка покачивались, натягивая давно сгнившие тросы, и с каждым покачиванием в скрипе проступало что-то похожее на дыхание — долгий, из последних сил, выдох. Штормовой фонарь в руке замигал без причины, и на секунду показалось, что мигание подстроилось под тот же ритм.

Егор прошёл вдоль линии остовов, вглядываясь в тёмные проёмы иллюминаторов. В одном на долю секунды почудилось движение, но фонарь высветил только воду, ржавую арматуру да клок водорослей, мотавшийся в потоке.

Там, где прибой переходил в сплошную черноту, дно будто бы обрывалось бездной. Между лопаток стало холодно, будто на спину легла чужая ладонь.

Егор всё же обернулся. Взгляд поймал в темноте участок черноты, ворочавшийся неторопливо и огромно, — глаз соскальзывал с его границ так же, как утром соскальзывал с граней пластины. В ушах зазвенело, тонко и остро. Из носа потекла тёплая струйка — кровь, понял Егор, слизнув её с губы. Колени подогнулись, и он едва не упал.

Он зажмурился, досчитал до пяти — детская привычка, спасавшая когда-то от темноты чулана, — а когда открыл глаза, под ногами был обычный песок.

Вернулся внутрь, поднял брезент. Кристаллические наросты поглотили почти всю открытую кожу, а под ними теперь просвечивала сухая, крупчатая масса, похожая на прибрежный песок, спрессованный давлением в форму человеческого тела. Лицо начало терять чёткость, будто песок под кожей смещался, стирая черты медленно, но неотвратимо.

Егор покрепче затянул брезент и поднял тело на плечо. Оно тут же прибавило в весе, сопротивляясь тому, что его отрывают от дома. Идти было тяжело вдвойне — песок под сапогами становился вязким на шаге к морю.

На середине пути на него обрушилось волной чужих воспоминаний: женщина в сером пальто на крыльце администрации — та самая, которую Егор ещё не встретил; собственная его, Егора, рука, но крупнее, с обручальным кольцом, взъерошивающая мальчишке волосы; и чья-то ладонь, держащая его, Егора, уже старую руку, — прощание, которого ещё не было.

Егор упал на колени. Устройство происходящего открылось разом.

Егор впервые за вечер почувствовал не страх, а узнавание, почти родственное.

***

Прибой встретил тело без сопротивления — там, где раньше волна выбивала камни из-под ног, теперь стало неожиданно тихо, будто море затаилось, ожидая.

Егор опустил сына на кромку прилива, придержал за плечо секунду дольше, чем было нужно, показалось правильным не бросить его сразу, а дать волне забрать самой, без толчка. Тяжесть, которая давила на плечо всю дорогу, схлынула почти сразу, как только вес ушёл с рук на песок, — так резко, что он едва не потерял равновесие, шагнув назад по инерции.

Первая волна лизнула тело у ног, вторая — у пояса, третья забрала тело целиком, оставив на песке только влажный след, быстро стираемый следующим накатом. Кольцо на пальце соскользнуло с истончившейся фаланги и утонуло в пене отдельно от тела — вода забирала вещи по одной, в своём порядке, не спеша.

Как только вода сомкнулась над лицом, ветер оборвался как обрезанная плёнка. Скрип остовов смолк весь разом. Дождь превратился в морось, потом в ничто, и над сопками проступила бледная полоса рассвета, хотя до утра было ещё часов шесть.

Тишина стояла та самая, как в комнате матери, в первые секунды после того, как отключили аппараты.

Он постоял ещё немного у воды и только тогда почувствовал, что промок насквозь.

***

Он вернулся в сторожку, стянул мокрую штормовку, сел на табурет у остывшей печи. Руки дрожали не от холода — холод к этому моменту он уже почти не чувствовал, — а от усталости, будто одолженной у сына вместе с этим весом: за один вечер в руках осталось что-то от прожитых им лет.

Фотография матери над столом выглядела прежней, чуть потёртой по углам. Сапоги у входа стояли обношенные ровно настолько, насколько и полагалось им за полгода службы.

Егор поймал своё отражение в тёмном стекле — то же лицо, что и утром, ни одной новой морщины. Комната расплатилась за эту ночь всем, чем могла. Он — ничем.

На столе, там, где утром стояла железная вахтенная кружка, теперь стояла другая: белая, целая, без единого скола, с чётким, свежим рисунком — два кита и надпись «Териберка», ни одна буква не стёрта.

Он не помнил, чтобы приносил её сюда. Он точно знал, что раньше её здесь не было, а железная, привычная, с зазубриной на ободке, исчезла — будто на посту не могло существовать двух кружек одновременно. Он взял её в руки, ощутил тепло, какое остаётся в чашке после свежего чая, хотя чая никто не заваривал. Здесь ничего не пропадало просто так — вспомнил он бабкину историю про снасти артели, вернувшиеся на берег. Всё меняли на что-то другое.

Он поставил кружку на подоконник и, уже собираясь сесть, заметил под ногтем большого пальца тонкую белёсую полоску, вросшую в кожу, слишком твёрдую для мозоли. Потёр — не сошла. На ощупь она была той же, что и наросты на коже найденного тела, только маленькая, только начало. Решил рассмотреть утром, при свете, и не рассмотрел уже никогда: к утру он привык не смотреть на этот палец слишком долго — так же, как привык не всматриваться в грани найденного.

Журнал лежал раскрытый на чистой странице. Он написал коротко, как писали до него все, чьи записи раньше боялся дочитывать: «Обход 23:10, найдено тело, предано морю. Дальнейших происшествий не зафиксировано». Рука вывела последние слова неровно, буквы съехали и слиплись разом, словно в Егоре теперь сидело что-то чужое. Ниже, мельче, уже не для инструкции: «Кружку не выбрасывать».

***

Дядя Толя приехал не в свой день — на третьи сутки вместо положенных десяти. Егор не удивился: за четыре года вахты он усвоил, что помощь на этом берегу приходит когда угодно, только не по расписанию. Увидев «буханку» у поворота, он не сразу поверил, что она сворачивает именно к посту, а не проезжает мимо, к дальнему причалу.

— Ну, что у нас, — сказал снабженец, вылезая из машины медленнее обычного и обводя взглядом кладбище кораблей — притихшее, обычное, гудящее только ветром.

Егор рассказал не всё. Про тело — коротко, как полагалось по инструкции: найден утопленник, признаков насильственной смерти нет, предан морю согласно обычаю. Про кружку, про диктофон, про лицо — промолчал, и не потому что не доверял дяде Толе, а потому что чувствовал: об этом не рассказывают, это узнают сами, каждый в свой шторм.

Дядя Толя выслушал, покивал, посмотрел на подоконник, где стояла белая кружка с китами.

— Новая кружка? — спросил он.

— Была всегда, — соврал Егор.

Дядя Толя не стал спорить. Только у самой машины, открыв дверь, обернулся и сказал, глядя куда-то за плечо Егора, в сторону остовов:

— Брат мой тоже стоял на этом посту. В восемьдесят девятом.

И, не дожидаясь вопроса, сел за руль и уехал, оставив за собой запах солярки и облако песка, которое ветер тут же растащил вдоль берега.

Про брата дяди Толи Егор слышал краем уха: тот тоже держал этот пост и после этого перестал быть прежним. Что случилось, в посёлке не обсуждали. Раньше это звучало обычной деревенской недомолвкой. Теперь у неё появился вес, сравнимый с тем, что Егор вчера тащил на собственном плече.

Он смотрел вслед «буханке», пока она не скрылась за сопкой, потом повернулся к морю. Оно лежало плоское, спокойное, неправдоподобно тихое для этих широт. Он впервые подумал не о том, сколько ещё вахт ему предстоит отстоять, а о женщине по имени Полина, которую ещё не встретил.

Ноги сами понесли его к воде. Он опомнился только у самой кромки, когда ледяная пена уже лизнула сапоги, — и не смог вспомнить, зачем встал с места. Топиться он не собирался, и что-то в глубине, спокойное и терпеливое, знало это не хуже него: берег держал вахту, а не хоронил, и та сторона умела ждать столько, сколько нужно.

Море не отвечало. Тишина стояла такая, что стало слышно собственное сердце — ровные, ничем не потревоженные удары, единственный звук на весь берег.

Группа автора: Полякова пишет!

Упруго крутятся педали велосипеда, колёса шелестят по нагретому асфальту. Жаркий полдень остался позади, но зной не торопится уступить место вечерней прохладе.

Шесть часов — наше время. Каждый день ровно в шесть мы встречаемся у фонтана и идём гулять по набережной. Я приезжаю сюда на велосипеде, потому что живу в одной из «сталинок» неподалёку, а Рита едет на трамвае через полгорода, чтобы увидеться со мной. Каждый день, если родители не заставляют её ехать на дачу.

Выезжаю из боковой аллейки к фонтану и останавливаюсь у него. Холодные брызги попадают на волосы, охлаждают разгорячённое лицо. Здесь можно просидеть хоть целый день, но мне нужно дождаться Риту. На часах начало седьмого, она задерживается.

— Привет! Прости, опоздала. Только вернулись с дачи, думала, вообще не успею к тебе сегодня.

Облокотившись руками на свои колени, Рита пытается отдышаться. Короткие пряди падают на лоб, она откидывает их назад и собирает в хвостик с помощью резинки с запястья.

— Пить будешь? — протягиваю ей ещё прохладную бутылку из рюкзака. Подкисленная лимоном вода — именно Рита научила меня так утолять жажду в жару.

— Конечно!

Она забирает бутылку и делает несколько жадных глотков. Садится рядом со мной и прикрывает глаза, остывая после долгой дороги. Брызги фонтана отпечатываются на её футболке. Улыбаюсь, наблюдая за тем, каким спокойным становится её лицо. Рита замечает мой взгляд и лукаво улыбается в ответ. Без слов знает, как я ждал встречи.

— А теперь за мороженым, — командую я.

По тенистой стороне улицы мы бредём к маленькому магазинчику, где продаётся мороженое в вафельных стаканчиках с разными вкусами. Она любит фисташковое, а я — шоколадное. Там оно дешевле, чем в палатках на самой набережной, и моих карманных денег хватит на оба стаканчика.

— Ну что, какие планы у нас сегодня? Прогуляемся или ты снова рисовать? — спрашивает Рита.

— Завтра сдавать рисунок... А у меня пока плохо получается.

— Значит, на то же место?

Возвращаемся к фонтану — и дальше от него пару пролётов вниз по лестнице, к Волге. Там, на выстланном зелёной травой склоне, мы устраиваемся каждый раз, когда мне нужно рисовать. Что поделать, летние курсы в художественной школе. Без них у меня нет шансов на поступление. Бросаю велосипед на газон и расстилаю небольшой плед. Садимся на него и, прижавшись плечом к плечу, некоторое время просто смотрим на воду. Где-то выше и ниже нас кипит жизнь: в кафешках играет музыка, гудят автомобили, ветер доносит обрывки разговоров. Но я отключаюсь от всего этого и наблюдаю за медленным движением белой фигурки прогулочного теплохода. И чувствую, как сам уплываю за ней.

— Знаешь, такое ощущение, что мы здесь одни, — Рита словно читает мои мысли, — как в вакууме. Люди вокруг суетятся, шумят. Мне хотелось бы оказаться на том теплоходе, слушать плеск волн и крики чаек. И плыть по течению.

Её голос становится тише, глаза закрываются. Видимо, дело не только в жаре.

— Кажется, ты засыпаешь, — шутливо толкаю её плечом, а она с трудом поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Ага, с этой дачей... Подъём в шесть утра, весь день на солнце. То чеснок копать, то яблоки собирать. То папе со стройкой помочь надо. Умоталась. Скорее бы учебный год, честное слово.

— Ложись ко мне на колени, подремли. Я буду рисовать, это скучно. А ты отдохнёшь хотя бы.

— А не помешаю? — спрашивает Рита, но сама уже устраивается поудобнее. — Кстати, я же привезла яблок! Мама сказала обязательно тебе передать. Возьми в рюкзаке.

Через секунду она уже спит. Аккуратно, чтобы не потревожить, тянусь к её рюкзаку и достаю целый пакет краснобоких яблок. Каждое, как маленькое наливное солнышко.

Открываю скетчбук и принимаюсь зарисовывать всё, что вижу вокруг: лестницу, здание речпорта, ротонду, утопающую в зелени. Страница за страницей уходят на несовершенные линии и неровную штриховку. Всё не то. Если неопытный я вижу ошибки в каждом наброске, то придирчивый преподаватель найдёт их ещё больше.

Со злостью захлопываю скетчбук и разрываю пакет с яблоками — они рассыпаются по траве. Бросить бы это дело! Но родители не позволят. Да и что я ещё могу? Пойти учиться на слесаря, на сантехника? Рита не поймёт. А с моими оценками дорога в вуз закрыта.

Я жую яблоко и думаю о нашем будущем. Главная умница класса и её друг-троечник. Всё, что нас объединяет, — второй ряд, вторая парта. Школа закончится, а дальше? Не одного поля ягоды, как говорит папа. Её ждёт высокий полёт, а меня... Жизнь разбросает в разные стороны. Единственным шансом не упустить её мне кажется творчество. Стать уличным художником, писать картины, сделать её своей музой. Поэтому я буду пытаться снова и снова.

Открываю упрямый альбом и со вздохом берусь за карандаш. Всё вокруг такое знакомое. Кажется, я мог бы нарисовать это с закрытыми глазами. Мог бы, будь у меня талант. Но у меня есть только усердие.

Взгляд падает на разбросанные по траве яблоки. Предзакатное солнце окрашивает позолотой их румяные бока. Лучи играют бликами, превращая спелые плоды в почти библейский сюжет.

На следующие полчаса я забываю обо всём. Рука порхает над листом, словно сама знает, что нужно делать. Её ведёт какое-то чутьё. А в голове у меня всего одна мысль: «Золотые яблоки. Их принесла мне Рита». С момента нашей встречи я во всём чувствую её влияние и присутствие. Даже не зная, что мне нужно, даже спящая — она помогает мне. В этом вся Рита: каждый день превращает мелочи в самые настоящие маленькие чудеса.

Рисунок готов. От серого грифеля на бумаге почему-то светло и спокойно. Словно мои ощущения этого вечера впитались в него: умирающее лето, солнце, её тепло и дыхание. Обязательно покажу ей, когда она проснётся.

На том берегу Волги догорает августовский закат. Лучи ложатся на зеркало реки, образуя светящиеся дорожки. Они кажутся такими крепкими, надёжными. Ступи на них — и они приведут тебя прямиком к заветной мечте. Я мысленно зашагиваю на одну из них и проваливаюсь в холодную воду. Иллюзия рушится, меня выбрасывает в реальность.

Скоро наступит сентябрь. Нас ждёт последний учебный год в школе, а потом... Что потом? Она уедет поступать в МГУ, на психфак. А я останусь в родном городе и буду штурмовать училище искусств. С первого класса я тянулся за ней изо всех сил, но так и не смог достичь её уровня. Не стал отличником и звездой городских олимпиад. Но стал тем, на чьём плече она может дремать в трамвае, кого кормит горячими бутербродами с сыром на переменах и кому улыбается так, что сердце делает кульбиты. Сейчас смотрю на неё — и она прекрасна. Во мне поднимается волна невыразимой нежности, во имя которой я клянусь, что не потеряю нас. Сделаю всё, чтобы таинство наших отношений не растворилось со временем.

Солнечные дорожки утонули в воде, но я больше не боюсь. На нас опустились сумерки, с реки потянуло прохладцей. Жаркие дни и холодные ночи — вот он, август. И наше последнее лето детства. Но я верю, что оно не последнее для нашей любви.

Группа автора:illumination_project|Лана Савченко