Proigrivatel

Никогда не забывайте кормить домашних животных. Это должно быть святым действом, церемонией, жертвоприношением своего времени, денег, тела и души в распоряжение питомца. Ладно, если вы работаете по двадцать часов в сутки шесть дней в неделю, то о душе речи не идёт, но в остальном – даже не думайте отделаться малой кровью. Иначе получится как у Иван Палыча.

Иван Палыч купил себе ежа. По замыслу Иван Палыча, с ним не нужно гулять как с собакой, не нужно убирать шерсть как за кошкой, не нужно мыть клетку как за попугаем и не нужно менять воду как рыбкам. При этом Иван Палыч боялся хомяков, не переносил змей, имел детскую травму насчёт морских свинок и любил кроликов только под сливочным соусом. Путём нехитрых вычислений Иван Палычу удалось установить: лучше ежа ему питомца не найти.

Вскоре в одной из квартир на окраине города раздался топот маленьких ножек. Опасный лесной зверь начал осмотр своих владений, в которые его доставил Иван Палыч. Ёж обследовал каждый уголок квартиры с громким фырканьем, в котором слышалось лёгкое презрение к пыли в углах, немытой посуде и валяющимся на полу носкам. Иван Палыч же лишь стыдливо разводил руками: к своему пятому десятку он так и не познал женской любви, зато искренне надеялся познать любовь ежиную. Однако ежа волновало совершенно другое – он хотел жрать.

Иван Палыч был небогат, однако на еду ему хватало. В холодильнике вальяжно развалились пачка сосисок, кастрюля холодных макарон и иссохшийся пакетик кетчупа. И пока Иван Палыч рассуждал о том, чем же можно накормить своего нового питомца, ёж всё взял в свои лапы и с аппетитом чавкал тараканом. Это вызвало у Иван Палыча некоторый диссонанс: с одной стороны, проблема с кормлением ежа обещала решиться сама собой, но с другой – от соседей опять поползли тараканы. Взвесив все «за» и «против», Иван Палыч всё же порезал одну сосиску и оставил её в блюдечке на полу. Там же появилась и чашка с водой.

С тех пор в жизни Иван Палыча будто бы добавили красок. Он стал охотнее вставать по утрам, с удовольствием возвращался домой, и даже перестал задерживаться на работе, чтобы выполнить какое-то сверхурочное задание. Коллеги шептались и гадали, кто та загадочная незнакомка, к которой по вечерам торопится Иван Палыч, а Иван Палыч слышал все эти разговоры краем уха и с мальчишеским задором подыгрывал всем этим сплетням. Ёж же довольно фырчал по вечерам под кухонным столом, уплетая свою порцию сосисок и закусывая залётным тараканом.

К сожалению, чем радостнее становился Иван Палыч, тем суровей становился его начальник. Его не устраивало, что обычно на всё согласный Иван Палыч внезапно проникся к самому себе уважением и перестал задерживаться на работе дольше положенного. Не помогало ничего: ни просьбы, ни угрозы, ни молча брошенная на стол Иван Палычу толстенная папка отчётов. Иван Палыч стал неумолим и уходил с работы ровно в семь вечера.

И тогда Иван Палыча уволили.

Иван Палыч недоуменно стоял и смотрел на начальника, а начальник пристально разглядывал Иван Палыча. Иван Палыч хотел что-то возразить, как-то воззвать к здравому смыслу, но слова застряли у него в горле.

Грустный Иван Палыч пришёл домой очень поздно. В руке у него был пакет сосисок, купленный с запасом на одни из последних денег. Ёж фыркнул, приветствуя хозяина, а Иван Палыч виновато склонил голову.

Так они прожили почти месяц. А потом сосисок больше не осталось, как и тараканов, с работой у Ивана Павловича тоже получалось плохо, а кормить питомца чем-то нужно. В этот момент взгляд Иван Палыча упал на мусорные контейнеры за окном.

Точно. Он же тоже хищник. И он тоже может охотиться!

Первая вылазка на мусорку принесла Иван Палычу и ежу пару тощих крыс. Они жалобно пищали, когда одну из них яростно кусал ёж, а вторую пытался удержать на разделочной доске Иван Палыч. Из неё позже получился отличный суп.

Время шло, Иван Палыч приловчился, и он уже с лёгкостью мог ловить не тощих и слабых, а жирных и шустрых крыс. С лица Иван Палыча потихоньку начала уходить худоба, щёки зарозовели, а вместе с Иван Палычем рос и ёж. Отсутствие денег, в общем-то, перестало быть проблемой для Иван Палыча — еда всегда была рядом, стоило только выйти, воду он наливал из колонки в паре улиц от дома, а электрический свет заменили свечи. Теперь готовка превращалась в некий оккультный ритуал, где человек и ёж сидели напротив друг друга, и уплетали пойманную на улице крысу. Спали Иван Палыч с ежом тоже вместе — ёж сворачивался клубком рядом с Иван Палычем, а Иван Палыч сворачивался клубком вокруг ежа.

Время шло, теплыё времена за окном сменились сначала разноцветными листьями, затем голыми ветвями, а после и вовсе — льдом и снегом. Ловить крыс стало трудно, ходить за водой — холодно: Ивану Палычу не на что было купить зимнюю одежду в этом году, да и свечи подходили к концу, как их ни старались экономить. Ёж стал вялым: он неохотно топал к пустой миске, устало фыркал и также неохотно возвращался к Иван Палычу. Теперь уже Иван Палыч вставал, медленно брёл к холодильнику, заглядывал в его пустое нутро и медленно возвращался к ежу. Последний вот-вот должен был впасть в спячку, но чего-то ждал. Может, голодной смерти — своей или Иван Палыча.

Иван Палыч не исключал такого развития событий. Он каждый день спал всё дольше, просыпался всё меньше. Колючая щетина, которая так и не превратилась в бороду, уже не беспокоила его. Да и сам Иван Палыч чувствовал, будто становился меньше, а квартира вокруг увеличивалась, превращаясь в холодную пещеру.

Однажды Иван Палыч почувствовал, как ему стало немного теплее. В насквозь промёрзшей квартире это было странно, поэтому Иван Палыч не хотел просыпаться. Он боялся, что спугнёт это приятное тепло, которого ему так не хватало. Но что-то всё-таки заставило его открыть глаза.

На него смотрел ёж. Но не маленький милый колючий комок, а большой зубастый зверь. Он выдыхал горячий воздух на Ивана Палыча, а Иван Палыч застыл в смеси недоумения и ужаса. Он не понимал, что произошло, и не знал, что ему делать ровно до того момента, пока ёж не укусил Иван Палыча за… хвост?!

Иван Палыч побежал. Побежал куда глаза глядят. Всё вокруг казалась таким знакомым и одновременно как будто бы чужим. Вот его комната, вот его коридор, вот кухня, но всё это какое-то… большое.

Сзади нарастал грохот, будто несётся груженный поезд. Нет, два поезда! Нет, целая куча поездов! Иван Палыч не хотел останавливаться, не хотел оглядываться, а грохот всё нарастал. Он уже чувствовал тёплое дыхание прямо на своей спине, он чувствовал взгляд. Иван Палыч раздал протяжный писк и...

***

– Никогда не забывайте кормить своё животное. Это должно быть святым действом, церемонией, жертвоприношением своего времени, денег, тела и души в распоряжение питомца. Главное об этом не забывать и не поступать как Иван Палыч. А то, урод этакий, свалил, и бедного ежа на всю зиму в квартире одного оставил!

– Извините, а где сейчас Иван Палыч?

– Да кто ж его знает! Его с зимы и не видели. Да тут и в квартире чёрт пойми что было! Кости, крысы… Фу, мерзость! Ну, ладно, вы тут обживайтесь, а я ещё вечерком зайду с запасными ключами.

Хозяйка вышла из квартиры и закрыла за собой дверь. Парень с девушкой оглядывались, стоя в коридоре.

– Свет?

– Что?

– Давай купим ежа?

Валерий был женат три раза. Первая жена изменила ему со своим начальником, второй жене Валерий изменил со своей первой женой, а третья супруга бросила его через полгода после свадьбы, признавшись, что вышла за него ради московской прописки.

Валерий понимал, что сам во всем виноват. Он быстро влюблялся и слишком быстро делал предложение. Его коллега — кандидат исторических наук, читавшая в их вузе курс по истории XIX века — однажды пошутила, что Валерий привык жениться на каждой барышне, которая по глупости ложится с ним в постель. Тем самым коллега намекала на неразборчивость Валерия и его неискушенность в любовным делах. И действительно, за всю жизнь у него было всего три партнерши, и все три на недолгое время становились его женами.

Валерий был женат трижды и повторять этот опыт в четвертый раз не собирался. Он хотел посвятить себя преподаванию и научной деятельности. Однако поездка во Владивосток все изменила. Его пригласили выступить на пленарной сессии в Дальневосточном федеральном университете, посвященной наполеоновским войнам. Организатор конференции поселил его в одном отеле с представителями питерского вуза, которые прилетели во Владивосток в большом составе: ректор, проректор, два профессора, пресс-секретарь и очаровательная девушка-фотограф. Ее звали так же, как и Валерия, то есть Валерия, и он увидел в этом знак судьбы.

К месту проведения конференции их повезли на микроавтобусе. В салоне было душно. Валерия не смогла открыть бутылку с водой и попросила пресс-секретаря о помощи. Крышка бутылки не поддавалась. Валерия передала бутылку проректору, но тот, как ни тужился, тоже не смог отвинтить крышку. Потом настал черед одного профессора, а следом и второго. Не полагаясь на грубую силу, они попытались открыть бутылку с помощью ключей, зажигалки и браслета от часов, но все без толку. Мужчины пыжились, пыжились, а Валерия посмеивалась, но не очень громко, чтобы не обидеть никого из участников делегации.

И тут настал звездный час Валерия, который молча сидел в конце салона. Он смотрел то на бутылку, которую передавали из одних рук в другие, то на штырь, торчавший из спинки сиденья напротив. Раньше к сиденью крепился раскладной столик, но столик сломали и выбросили, а штырь, острый на вид и на ощупь, остался торчать. Валерий попросил у фотографини бутылку и, используя штырь в качестве ножа и открывалки одновременно, с торжествующим возгласом открыл ее, правда, расплескав половину воды. Один из профессоров вяло заопладировал.

— Вы мой герой, — сказала Валерия.

— Всегда к вашим услугам, — не растерялся Валерий.

На конференции он все время искал ее взглядом — и когда выступал на сцене, и когда слушал доклады коллег. Валерий любовался ее фигуркой и примечал милые жесты: вот она поправляет очки, вскидывая брови, вот грызет заусенец на мизинце, вот скрещивает ноги, замерев у стенки и глядя в фокусировочный экран фотоаппарата.

Фотографиня крутилась по конференц-залу, с разных ракурсов фотографируя ректора, проректора и профессоров. Иногда она сгибалась в три погибели, или садилась на корточки, или забиралась на стул, чтобы сделать удачный кадр. "Щелк! Щелк!" — раздавалось в зале, и это щелканье было усладой для ушей Валерия.

Щелк, щелк, щелк.

Щелк, щелк.

Это было стихотворение о любви, звучавшее на незнакомом языке.

Фотографиня снимала не только членов своей делегации, но и других участников конференции. Несколько раз она направляла объектив и на Валерия. В эти моменты он замирал и пытался проделать немыслимый и, наверное, бессмысленный трюк — нырнуть в ее камеру, посредством которой она сообщалась с миром, попасть в сознание фотографини, запечатлеться там и полюбиться. Пару раз она ему улыбнулась, то ли кокетничая, то ли в благодарность за старательное позирование.

В отель они возвращались не в полном составе. Ректор и проректор остались на деловой ужин для випов, один из профессоров познакомился на конференции с хорошенькой аспиранткой и повез ее на мыс Тобизина. Валерий подсел к Валерии и попросил, если той не сложно, прислать ему фотографии с пленарной сессии. Он пообещал заплатить за снимки, но фотографиня ожидаемо отказалась, и тогда он предложил, если она не очень устала, сходить в японский ресторан — как бы в качестве признательности за подаренные кадры. Валерий ожидал, что Валерия откажется, сославшись на усталость, но она согласилась. Еще большей неожиданностью для него стало, что после ресторана фотографиня пригласила его к себе в номер. У Валерия давно не было девушки, к тому же они перебрали виски, поэтому в начале ночи он немного оконфузился и заснул с чувством невыполненного долга, но посреди ночи проснулся, разбудил фотографиню и полностью перед ней реабилитировался.

Утром она села на кровати, голая и прекрасная, и принялась высчитывать красные пятнышки на своем теле. Два, три... Она сказала, что это укусы клопов, видимо, матрас давно не меняли. Пять, шесть... Валерий был уверен, что это не клопы, а прыщики или, может, аллергия, но благоразумно промолчал. Восемь, девять... Он стал целовать её — и туда, где были пятнышки, и туда, где их не было.

— Девять укусов. Девятка оказывает положительное влияние на личную жизнь, — сказала Валерия.

— Ты интересуешься нумерологией, или как это там называется?

— Конечно, Стрельцы ведь считаются самыми любопытными среди знаков зодиака.

— Самыми-самыми, — соглашался Валерий, покрывая ее тело поцелуями.

Следующие вечера и ночи Валерий и фотографиня провели вместе. Они часами гуляли по городу, и Валерия фотографировала здания, корабли, рельсы, кошек, стаканчики из-под кофе, скейтбордистов в лучах заходящего солнца — все-все, что казалось ей хоть сколько-то красивым.

У маяка Токаревского они провели четыре часа, пока небо не очистилось от туч и луна не осветила маяк именно так, как хотелось фотографине. Четыре часа она не выпускала из рук фотоаппарат, выбирала лучшее место для снимка и лучший ракурс, что-то бормотала себе под нос, общаясь то ли с фотоаппаратом, то ли с тучами. Чтобы ей было удобно сидеть на корточках, Валерий постелил на землю свитер. Чтобы она не замерзла, несколько раз бегал за кофе. Чтобы не забывала о нем, целовал ее в шейку.

За работой фотографиня почти не обращала на него внимания. Валерий спокойно переносил ожидание и не ревновал к камере. Пока фотографиня, как охотник, пыталась поймать в свои сети лунный свет, он предавался мечтам об их совместном будущем. Ему придется переехать в Петербург, найти новую работу, прервать работу над докторской. Это все пустяки. Главное, что они будут вместе. Главное, что звезды и цифры, если верить фотографине, им благоволят. Если потребуется, он готов всю свою жизнь провести, таская за ней штатив и дожидаясь, пока она сделает свой идеальный снимок.

— Ты, наверное, считаешь, что я слишком старый, — говорил Валерий, надеясь услышать, что ее не смущает десятилетняя разница в возрасте.

— 45 — неплохое число, — отвечала она. — Пятерка любит все необычное.

— Я люблю необычную тебя, — говорил Валерий. — Наверное, дома тебя ждет молодой любовник.

— Или не ждет, — отвечала фотографиня.

— Наверное, для тебя это просто интрижка. Вернешься к себе в Питер и забудешь меня, — говорил Валерий, который уже начал изучать карту Петербурга и присматривать там себе квартирку.

— Или не забуду.

Они улетали из Владивостока в один день, но с разницей в несколько часов. Сначала Валерия, потом Валерий. Они сидели в кафе, где их не могли видеть ректор, проректор, пресс-секретарь и двое профессоров, пили кофе и целовались. Фотографиня игриво потрогала его под столом, отчего его член, казалось, стал больше маяка Токаревского. Это был, пожалуй, самый эротичный момент не только за всю поездку, но и вообще за всю жизнь Валерия. Он был женат три раза, но такого возбуждения, как тогда в аэропорту, никогда не испытывал.

На следующий день после возвращения домой Валерий получил от Валерии сообщение. "Прости, но Стрельцы и Козероги несовместимы. Спасибо за пять незабываемых дней", — написала фотографиня и приложила снимок, за которым четыре часа охотилась у маяка Токаревского. После этого Валерия заблокировала Валерия, и он не мог ни написать ей, ни позвонить.

Пять незабываемых дней, девять клопиных укусов, один снимок маяка, и он, Валерий, снова один. В его душе, как и после предыдущих расставаний, остались следы от укусов, но с возрастом они быстрее затягиваются. Не укусы, а укусики. Валерий немного потосковал. В один вечер он напился и начал названивать в пресс-службу вуза, где работала Валерия, но пресс-секретарь сказал, что не знает никакой Валерии и никакого Валерия. Может, оно и к лучшему, подумал Валерий. Может, хорошо, что его не угораздило жениться в четвертый раз, ведь четверка — это вроде не хорошее число. Или хорошее… Он разглядывал свои фотографии с конференции, но видел на снимках не себя, а ее. В ушах пьяного Валерия звучало мелодичное щелканье затвора.

Щелк, щелк, щелк.

Щелк, щелк.

Щелк.

— Юль, а кто ты по знаку зодиака? — спросил Валерий в университетской столовой.

Это была та самая кандидат исторических наук, которая шутила, что, мол, Валерий предлагает руку и сердце каждой, кто ложится с ним в постель. Они сидели за грязным столиком в окружении галдящих студентов, и Валерию вдруг показалось, что новая стрижка очень идет Юле.

— Телец, а что?

— Давай как-нибудь пообедаем с тобой... — Валерий обвел взглядом столовку. — В хорошем месте, а?

— Что это ты вдруг?

Валерий пожал плечами. То ли дело было в ее новой прическе, то ли в его неутоленной жажде любви, но Валерий как будто прозрел. Увидел на горизонте свет маяка.

Следующим вечером они пошли в японский ресторан. Юля принарядилась. Ярче обычного накрасила губы. И в тот самый момент, когда она подносила ко рту кусочек копченого угря, у Валерия завибрировал телефон. Пришло сообщение от Валерии, далекой и почти уже забытой. “Давай поговорим”, — прочитал Валерий, и в его голове пронеслась вереница мыслей. Она поняла, что не может без него? Или ее бросил парень, и она решила поплакаться Валерию в жилетку? А может, муж удерживал фотографиню в плену и от ее имени отправил последнее сообщение, а потом заблокировал? Или она просто хочет попросить у него в долг, зная, что он не откажет…

— Что-то случилось? — спросила Юля.

— Или не случилось, — ответил Валерий, отложив телефон в сторону. — Вкусно? Дай укусить.

Автор: Олег Ушаков

Автор иллюстрации — Вета Ермакова

Он всегда выбирал жертв только в продуктовом. Эта была подходящей: возраст — за тридцать, волосы собраны в неаккуратный пучок на затылке (кончики посечены, корни просят краски). И обязательно неидельная фигура: либо слишком худая, либо наоборот. Эта была наоборот.

Он догнал её на кассе, молча встал за спиной. Женщины любят ушами, но для первого впечатления нужно завоевать нос и глаза. С первым справится его парфюм с древесными нотками. Она пробила три пива в стекле и пачку стиков, начала складывать всё в зеленый пакет, когда очередь дошла до него. Пьющая — хорошо. Пьющая вечером в четверг — ещё лучше.

— Бутылку вина, — он кивнул за спину кассирши, туда, где стоит, чтобы не стащили, дорогой алкоголь. Среди бутылок виски, коньяка и джина было две бутылки вина.

— Какого? — спросила кассирша не оборачиваясь.

Рядом звякнул пакет. Жертва уходила.

— Хм…Девушка, — он окликнул её. — Не подскажите, какое лучше взять?

Она на секунду замерла в дверях, смерила его взглядом.

— Не знаю.

— Давайте обе.

Он специально сказал это, глядя жертве прямо в глаза. В книгах пишут «смотрела дольше, чем надо», но он знал, изучил за время своей охоты, что нет никакого «дольше, чем надо». На самом деле это «столько, сколько надо». Сейчас она выйдет из магазина и остановится на крыльце покурить. И неважно, что пакет оттягивает руку, а ветер бросает в лицо пригоршни снега и капюшон не может защитить. Главное, она даёт ему время догнать, завязать разговор, доказать, что в магазине было не случайно. А если нет…Если ей что-то не понравится в нём, она всегда сможет сослаться на то, что просто остановилась покурить и собеседников не ищет. Но ей понравится. Это он тоже знал. За все два года случалось именно так. Почти всегда. Лишь однажды ему попалась та, которая едва не ушла. С ней пришлось повозиться, но на то он и охотник, что если наметил себе цель, цель от него не уйдет.

Он расплатился, сунул обе бутылку за пазуху и вышел в февральский вечер. Ветер гонял снежную поземку, бросал редкими пригоршнями в лицо, заставляя щуриться.

На крыльце никого не было. Где-то под ребром легонько кольнула паника. Неужели ушла? Потом начал соображать. От продуктового она не могла уйти далеко. Здесь, в двадцати метрах, двор, зажатый коробками панельных пятиэтажек. Свернуть могла только туда. Он поднял воротник пальто повыше и широко зашагал к пятиэтажкам. Теперь она не уйдет.

Она действительно остановилась покурить, но у подъезда, прямо на углу облезлой пятиэтажки. Пакет оставила на лавочке и, переминаясь с ноги на ногу, тянула электронку. Он едва не влетел в неё с разбега, не рассмотрев в вечерней темноте.

— Аккуратнее, молодой человек, — брови сшиблись, на лбу прорезалась морщина. Он поймал себя на мысли, что ей, возможно, даже немного за сорок.

— Извини. Здесь темно, — он уставился на неё испытующе, смотрел прямо в глаза.

— Мы уже на ты? На брудершафт не пили, — она улыбнулась, выпустила густой клуб дыма, — вроде.

— Не вроде, а пока, — он улыбнулся в ответ.

— Пока? Пффф. А собирались что ли?

— Отчего не выпить с хорошим человеком. Это я о себе, если что, — он протянул руку, по-прежнему смотря ей в глаза. — Валерий. Холост. Весел. Заинтригован.

Она откинула докуренный стик, коснулась кончиками пальцев его руки.

— Это всё очень интересно, Валерий. Но мне пора.

Она не сдвинулась с места, продолжала его изучать. Девочки с малых лет уверены, что встретят принца. Даже повзрослев, даже обзаведясь следами бытовухи на лице, даже имея два развода за спиной, даже не видя в жизни никого, кроме, как они сами говорят, козлов и мудаков, продолжают верить и ждать. И она сегодня дождалась.

— Мне тоже пора. Но разве это веская причина вот так обрывать то, что между нами?

— А что между нами? — она медленно одернула ладонь, поежилась, ныряя в воротник, поджала губы.

— О, это я сейчас расскажу!

Не давая опомниться, он взял её под локоть и широко улыбнулся.

***

Человек, назвавшийся Валерием, не прогадал. Маша любила выпить и жила в хрущевке рядом с магазином, где он её встретил. Беглый осмотр полуторки, куда Маша привела его, показал, что живет она, скорее всего, одна. Во всяком случае, следов присутствия родителей или сожителя в квартире он не заметил. Была, правда, захлопнутая дверь, ведущая в ту самую половину комнаты, из-за которой такие квартиры и называют полуторками. В коморке за дверью могла бы быть детская, но даже если так, сейчас детей дома не было.

Никого, кроме них двоих. Охотник и жертва. И красное вино из тех сортов винограда, что своим рубиновым цветом напоминают кровь рыцарей и благородных девиц. Валерий поймал себя на мысли, что будь Маша лет на двадцать моложе, вся эта псевдоромантическая чушь про цвет вина помогла бы ему. Но перед ним сидела взрослая женщина с отеками под глазами и лишним весом, явно больше ценившая крепость напитков, нежели их цвет или связанные с ними легенды.

Выпить на брудершафт Маша согласилась, когда ополовинили первую бутылку. Кухонное тепло и сербская кадарка быстро раскрасили её щеки в красный, глаза осоловели. Губы у неё оказались сухими и холодными.

— Ты прости, Маш, — он отставил полупустой стакан с вином (винных бокалов на Машиной кухне не оказалось), накрыл её ладонь своей. — Лампочка гудит, аж на мозги давит. Не знаю, может, меня развезло так.

— Выключить? — она не убрала ладонь, придвинулась ближе, делая большой глоток.

— Что ж мы, как дураки, в темноте на кухне сидеть будем? — он обвел тесную кухню свободной рукой, пока правая поползла по запястью Маши выше. Цепкий взгляд успел запомнить: на столешнице у плиты лежит нож, над раковиной висит молоток для мяса.

Маша поймала его взгляд, замерла, её рука едва заметно дернулась и потянулась от него. Мысленно он успел обругать себя за резковатое «как дураки». Такие простушки, как Маша, понимают прямоту, граничащую с грубостью и бестактностью, но любая хочет видеть рядом, даже если не признается об этом вслух, воспитанного и галантного.

Она тяжело поднялась, к лицу хлынула кровь, залила краской до лба. Валерий спрятал лицо в стакане с вином, зацедил красное.

— Пойдем, — она обогнула его, задев полным бедром, скользнула рукой по плечу. — Посидим в темноте в комнате. Не как дураки.

Маша усадила его на промятый диван, свет зажигать не стала. Из окна в комнату проникала вечерняя мгла, и глазам пришлось привыкнуть, прежде чем он стал различать силуэты пузатого телевизора на комоде, самого комода и массивного шкафа напротив дивана. Сама Маша юркнула в коридор, где-то глухо зашумела вода. Вернулась уже со стаканами в руках, села рядом, так близко, что он чувствовал винный дух из её рта.

— Хочу ещё раз на брудершафт, — заявила она и обвила его руку своей. — Только до дна.

Вина в стакане оказалось наполовину. Пряная сербская кадарка способна разжижать и делать податливыми не только женщин, и когда Валерий почти залпом опрокинул в себя вино, в голове застучали молоточки. Губы Маши на этот раз оказались мягче и теплее. Он притянул её к себе.

Жертва попала в силок.

А потом провалилась в беспамятство.

***

Лезвие ножа скользило по голому животу мягко, оставляя цапки на коже. Туго связанное по рукам и ногам тело напрягалось каждый раз, когда нож замирал и давил чуть сильнее. На месте прокола выступала алая капелька, и тогда лезвие пускалось выписывать новые узоры. Связанная жертва мычала, косила взгляд вниз.

— Ну, тише-тише. Я почти всё. Ты удивишься, когда увидишь, что у меня вышло.

Прокол. И Новый виток по животу. Ещё прокол. Вечность спустя нож отлип от живота.

— Смотри. Это смайлик. Улыбка. Жалко, правда, живот у тебя небольшой. А то можно было бы ещё чего нарисовать. Но, вроде, и так неплохо вышло. Правда, милый?

Маша нависла над Валерием, заглянула в округлившиеся от ужаса глаза.

— Я бы вытащила у тебя кляп изо рта, но ты же кричать будешь.

Валерий замотал головой.

— Ну, не ври. Будешь. Я же знаю.

Он забился, замычал, по лицу побежали слезы. Не обращая внимания, Маша встала и куда-то ушла. Вскоре вернулась с молотком для мяса. Увидев её, возвышающуюся над ним своей, как ещё недавно казалось, нелепой фигурой, Валера зажмурился до боли в глазах. Колено ожгло болью, из-под век брызнули звёзды.

— Это чтобы ты не убежал, дорогой. Ты же захочешь убежать, я знаю.

Молоток опустился на колено ещё раз.

— И вторую тоже.

Ноги прострелило новой порцией боли, к горлу подкатил ком блевотины, застрял во рту. Валерий попытался закашляться, давясь рвотой, та пошла носом.

— Ой, ну что же ты. Ты посмотри! Всё загадил. А мне убирать, — голос Маши изменился, стал грубее. — А мне, говорю, убирать, да, скотина?

Валерий попытался сжаться, свернуться в клубочек, ещё сильнее зажмуриться, чтобы не видеть, как молоток с налипшим на колотушку красным снова опустится, но веревки держали крепко, и каждый новый его рывок отдавался ещё большей болью, путы врезались в запястья и щиколотки.

— А это меня Витя научил. Шибари называется, — голос Маши вновь сделался ласковым. — Ты дёргайся, дергайся. Только сильнее себя затягиваешь, глупенький. Очень Витенька любил связывать…

Её голосу вернулись едкие злые нотки.

— А знаешь, Валерочка, что Витенька говорил, когда я лежала вот так перевязанная, а он меня охаживал по спине и ляжкам, — он схватила его за волосы, больно дёрнула. — Знаешь, падла, что говорил?

Валерий замотал головой.

— Я, говорил, Машенька, люблю тебя, — молоток взмыл над головой. — Это у него любовь такая была. Понимаешь?

Валерий как в замедленной съёмке увидел опускающий на голову молоток. В последний момент тот изменил траекторию. Плечо ожгло болью.

— Вот, смотри, — она откинула молоток и повернулась к Валерию спиной, задрала кофту. Через спину шли темные полосы рубцов. — Смотри, какая у Витеньки была любовь сильная. Следы на всю жизнь оставила.

— А это, — она развернулась к нему, задрала рукава. На бледной коже черными звёздами темнели рубцы. — Это Сашенька оставил. Любил до жути. Ревновал, правда, ещё сильнее. Боялся, что уйду. И вот, чтоб не ушла, отметины своей любви оставил. Окурком.

Маша присела над Виталием на корточки, заглянула в глаза. Он смотрел на неё, как заворожённый кролик на удава, не в силах отвести глаза. Пульсирующее болью тело ныло.

— А Феденька мой, знаешь, какой подарок мне оставил? Самый лучший. Феденька-то у меня химиком был. Ты ему спасибо скажи, он научил рассчитывать всё правильно. Сколько чего, чтоб спалось, сколько, чтоб хотелось. Тоже так любил сильно. Ни с кем не хотел любовь делить. Даже с собственным ребенком.

Лицо Маши дрогнуло, по нему пробежала едва заметная тень. Валерий попытался выплюнуть облеванный кляп, закричать во всё горло, что он – не такой. Ни разу в жизни не поднимал руки на того, кто слабее. Тем более на женщину. Да разве мог? Сам рос с одной только матерью, которая выгнала пьяницу-отца ещё в далеком Валерином детстве за то, что поколачивал.

Маша пристально смотрела ему в глаза. На секунду Валерию показалось, что она слышит его мысли, что сможет понять, если даст объясниться, и он пустился перебирать в голове дальше.

…рос без отца. В юношеские годы девушки на него внимания не обращали. Был робким и нерешительным. Повзрослев, угробил много времени и сил, чтобы наладить жизнь. Ходил к психологу. Психолог посоветовал быть увереннее. Увереннее Валерий стал, но жизнь так и не наладил…

Маша провела ладонью по его слипшимся от пота волосам, ласково погладила щёку. Валерий замычал, пытаясь делать это как можно чётче, чтобы она смогла расслышать его и через кляп.

…жизнь так и не наладил и выдумал себе амплуа охотника, а девушкам — жертв. Красивых и молодых избегал, потому что боялся, что те, как в юности, откажут и посмеются. Остановил свой выбор на таких вот, как Маша, одиночках. На них и научился своей «охоте», которая неизменно приводила к ласкам на одну ночь. Наутро исчезал. Вскоре снова выходил на «охоту». Но ничего. Никогда. Плохого не делал. Женщин старался не обижать. Просто хотел немного любви…

— Знаешь, Валерочка, как хочется любви? — голос её звучал тихо, почти покаянно.

Валерий горячо закивал. Горячие крупные слёзы побежали по щекам. Одна скатилась на Машины пальцы. Та резко одернула руку и влепила ему звонкую обжигающую пощёчину. Вскочила на ноги. Глаза её горели гневом, грудь ходила ходуном, ноздри трепетали, как у дикого животного. Валерий не заметил, как в одной руке у Маши появился молоток, в другой — нож.

— Я научу тебя любить по-настоящему.

***

Смазывать петли, чтобы дверь не скрипела, её научил хозяйственный Саша. Тащить тело за штанины, потому что так легче — изобретательный Витя. Химик Федя научил её, что, если у тебя есть достаточно много соли, простой поваренной соли, тело можно замумифицировать дома.

Когда Валера перестал биться и бешено вращать глазами, а тело обмякло, Маша оттащила его к двери, ведущей в комнату, из-за которой такие квартиры и называют полуторками. В коморке два на три метра оказалось тесновато, и ей пришлось положить Валеру прямо на иссохшего Витю. Между крупными когда-то Федей и Сашей он не умещался. Закончив, Маша распрямилась. Пот катил по раскрасневшемуся лицу, ел глаза. Уходя, она зацепила взглядом полочку, прибитую под самым потолком. Остановилась, провела рукой по иссушенному крохотному — рост пятьдесят три сантиметра — тельцу. Где-то в груди, поднимаясь и разрастаясь, кольнула тяжесть. Маша смахнула слезу, развернулась и вышла.

***

Когда Маша, толкая перед собой гружённую солью продуктовую тележку, подошла к кассе, была уверена, что никто не обратит на нее внимания (возраст за тридцать, волосы собраны в неаккуратный пучок, кончики посечены, корни просят краски), ведь мужчины любят глазами. Но впереди оказалась пьяная развязная спина.

Оборот, и Маша увидела щербатый улыбающийся рот:

— Опа-ча, привет, хорошая!

Она никогда не выбирала жертв сама.

Автор: vk.cc/cOkp6s

Звонок работал с такими же перебоями, как и свет, поэтому Серёжа не сразу услышал трезвон. Заторопился, чтобы гостья не развернулась, открыл дверь рывком.
Стоявшая на пороге Анюта вздрогнула, и от этого пушистый белый помпон на её шапке вздрогнул тоже. Она смущённо хихикнула.
– Ой! Привет!
– Привет! Извини, звонок барахлит. Точнее, электричество.
– Ну ничего, значит, войдут только те, кому по-настоящему нужно.
– Действительно…
Серёжа посторонился, пропуская девушку. Пятясь задом, сшиб несколько рам, стоявших в коридоре. Смутился.
– Прости, тут рабочая обстановка. Навалено всякое…
Она замахала руками, ладошки запорхали в воздухе:
– Да ты чего? Понятно же – мастерская художника! Я бы даже расстроилась, если бы всё было чисто и по полочкам. И вообще, считаю безобразием, что у тебя руки не по локоть в краске. Легенда ломается!
Сергей засмеялся, оглядел руки и предъявил размазанное оранжевое пятно на тыльной стороне:
– Есть!
– Хиловато, но сойдёт для начала, – снисходительно улыбнулась Анюта. – Я тебя не слишком отвлекаю? У тебя небось клиенты сейчас онлайн всё высылают?
– Есть такое. Но я всё равно стараюсь хотя бы созвониться. В разговоре многое всплывает – то, что не напишешь. А лично увидеться – вообще идеально.
– Ну да. Я тоже так подумала. Но и, честно говоря, захотелось побывать в твоей мастерской. Ребята столько рассказывали про твоё творчество, а ты в компании обычно молчишь.
– Тогда чаю? – расплылся в улыбке Серёжа. – Если мы, конечно, сможем пробраться поближе к кухне.
– Протиснемся как-нибудь!

Протиснулись без проблем, только Анюта придержала руками длинную юбку, чтобы не зацепиться подолом за стоящие вдоль стен холсты. Она изумлённо оглядела кухню и мастерскую одновременно:
– Ого, какая необычная! Полукруглая!
Серёжа, уже зажигающий газ, улыбнулся и гордо оглядел помещение.
– А ты снаружи не обратила внимание? Это же пристройка. Тут вторые стеклянные двери до пола, с выходом в парк. От них светло. Поэтому я чаще всего здесь и работаю.
– Я заметила! – звонко засмеялась Анюта, кивнув на здоровенный мольберт с закреплённым холстом. – А красками совсем не пахнет.
– Так это же акрил, не масло. Не пахнет и быстро сохнет.
– И плита газовая! Так неожиданно видеть в пристройке к детскому Дому Творчества вот такую кухню с газовой плитой и прямым выходом в сад.
– С газовой неудобно. Но здесь перебои с электричеством. Не во всём Доме творчества, только в моей мастерской. И свет тускло работает, и звонок. Электрический чайник вообще не включить. А газ, на удивление, провели ещё давно.
– Как же ты рисуешь без нормального света?
Сергей пожал плечами, кивнул на мольберт.
– Так…Вечером намечаю, а днём доделываю, между занятиями с ребятами. Я привык.
– А тут же электрики есть?
– Да, я вызывал уже. Они что-то говорили про окислившийся ноль, про контакты. Чистили. Но не особо помогло.
Анюта покивала, прошлась, воскликнула с удивлением:
– Ой, а тут ещё комнатка. Маленькая какая. Диванчик… Такое ощущение, что кое-кто здесь и живёт, – подмигнула она.
Серёжа зарделся.
– Бывает, если заработаюсь вечером, а с утра уже уроки. Но живу я всё-таки дома. Хотя… Иногда так уезжать не хочется из этого хаоса.
– У тебя очень уютно!
– Хаос! – настойчиво, но с улыбкой ответил Серёжа.
Чайник тоненько засвистел.
Хозяин расставлял на маленьком столе вкусности, которые он неожиданно выуживал из самых разных уголков кухни: шоколадное печенье – из шкафа, засахаренные апельсиновые дольки – из ящика стола, распечатанную шоколадку – с подставки мольберта. Оглядевшись, сунул руку за штору и достал с подоконника баночку розового прозрачного варенья. В итоге весь стол оказался заставлен.
– Да это же пир какой-то! – Анюта захихикала. – Сладкая пещера Алладина у тебя!
Сережа кивнул, улыбнулся, его щёки порозовели.
– Угощайся. И рассказывай. Тебе портрет нужен?
Анюта укусила зефирный бочок.
– Да, папин. У него день рождения скоро. И я очень хочу его подбодрить.

Она принялась листать фотографии на телефоне, показывая:

– Вот, смотри. Что за угрюмое лицо, правда? Мамы нет уже три года, и он совсем закис. Сидит дома бирюк бирюком. Хмурый, весь морщинами пошёл. Даже на работе уже заметили! Представляешь, ему друзья путёвку в санаторий выхлопотали. Государственный, но хороший! А он взял и не поехал. Просто не поехал, и всё!

– Думаешь, портрет ему поднимет настроение?
– Я хочу, чтобы он вспомнил, как улыбаться! Если ты нарисуешь его улыбающимся, он повесит картину и будет смотреть на себя каждый день и, возможно, снова научится?
Серёжа вздохнул.
– Главное, чтобы повесил. По опыту скажу, что не все подаренные картины оказываются на стенах. Некоторые погибают в кладовках.
– Лично приколочу! – агрессивно подбоченилась Анюта.
– Хорошо! Присылай фотографии, как можно больше. Старайся подловить хоть с какой-нибудь улыбкой.
Гостья снова огляделась и кивнула на мольберт:
– А посмотреть можно?
– Конечно! – Серёжа развернул мольберт.
Анюта подошла и, не удержавшись, аккуратно дотронулась до шероховатостей картины: живописного, но тёмного куска стены, где ярко светилось окно с силуэтами людей со шпагами. Один из силуэтов, судя по пухленькой округлой фигуре, принадлежал девушке. Подоконник попадал под свет фонаря и буйствовал цветами.
– Фехтовальщики в цветах? Удивительно!
– Да ты их знаешь! Это же Олег и Наташа. Они вечно друг друга уколоть хотят. Как будто словами фехтуют. Вот я их и нарисовал так…
– То есть, изобразил семейную ссору?
– Нет, что ты… Хотя… Эх, наверное, ты права. Я пошутить хотел. Но подумаю…
Серёжа в замешательстве перебрал руками короткие кудри у висков.
– Это тоже заказ?
– Не-ет, это я над серией работаю. У меня выставка через месяц, за неделю до Нового года. “Свет ваших окон”. Там… В общем, всё в таком ключе. Окна, силуэты. В основном знакомые, кстати.
– А можешь показать остальные?
Сергей кивнул и принялся разворачивать лицом стоявшие у стены холсты.
Анюта замолчала, прижала руки к губам.
– Знаешь… Я, с одной стороны, видела и раньше что-то похожее. А с другой – нет, не видела. Они как будто все светятся. По-настоящему светятся! Это какие-то люминесцентные краски?
– Нет, обычные. Просто… Ну, я же всё-таки профессиональный художник, – обезоруживающе улыбнулся Серёжа. И тоже словно засветился.
Гостья шагнула к ближайшей картине. Присела, всматриваясь. В окне – на этот раз не квартиры, а частного дома – была изображена беременная девушка с двумя длинными косами.
– А с этой картины всё и началось. Это Лиля. Она не из нашей компании. Одноклассница бывшая. Мы списываемся время от времени. Она… У неё с детьми никак не получалось. И муж хороший, и дом, а всё никак. И она как-то рассказала как она мечтает о детях. Я так явственно увидел… Ну и нарисовал её мечту. Правда, ей не решался показать. Приглашу на выставку, без объяснений. Тут просто силуэт, она не узнает и не обидится. А потом написалось вот это, – он кивнул на следующую картину.
На этот раз мужской силуэт, держащий на вытянутых руках две модели кораблей, словно взвешивая, который выбрать.
– Тоже чья-то мечта?
– Да, пожалуй. Это Юра, ещё с детства дружим.
– И он мечтает собирать модели кораблей? – в голосе Анюты сквозило лукавство.
– Он мечтает путешествовать. Далеко-далеко. Но он инженер какого-то закрытого завода, и его никуда не выпускают.
– А это кто?
– А это Толина семья, и его сын мечтает о собаке.
– То есть, ты всё-таки чужие мечты рисуешь?
– Я просто изображаю знакомых с яркими силуэтами. Так, чтобы можно было узнать. И рисую рядом то, что придёт в голову. Иногда – что-то, о чём они мечтают, потому что это красиво. А иногда – сам не знаю почему. Вот, например, смотри!
На этот раз в окне стояла старушка. Из старомодной сумки около неё фейерверком вылетали бабочки.
– Это подруга мамы, Алла Матвеевна. Почему бабочки – не пойму, просто захотелось.
– Ой, а здесь большая семья буратинок с ключиками! Танцуют!
– А вот тут всё просто. Это Носовы. Они, конечно, не такие носатые, просто фамилию обыграл. Ну и каждому буратине полагается свой золотой ключик, конечно.
Через час Анюта напоминала себе кувшин, наполненный чужими окнами и историями.
– Как это всё интересно! Я как будто и правда в чужие окна заглянула и подсмотрела немножко за жизнью внутри. Это так увлекательно! Прямо, слушала бы и слушала.
– А ты… – по щекам Серёжи медленно поползли наверх пятна румянца. – Ты заходи. Я каждую неделю по две-три новых работы создаю. Расскажу.
– И зайду! – наклонила голову девушка. – А можно будет посмотреть как-нибудь, как ты рисуешь? Или я помешаю?
Он яростно замотал головой и выпалил:
– Нет, совсем не помешаешь! Приходи!

– Серёжа… – обернулась Анюта на выходе. – А, можно, ты и для моего папы окно нарисуешь? Вместо портрета. Мне интересно, что там будет.

***

В преддверии праздника большая ротонда, переделанная в современный выставочный центр, вся светилась и сияла. Еловые лапы заглядывали в окна, изучая посетителей внутри. Анюта пришла за час до открытия и, улыбаясь, обошла ротонду кругом, рассматривая украшения. В светлом холле отовсюду свисали разноцветные стеклянные льдинки, звеня и покачиваясь. Анюта, пока никто не видит, крутанулась вокруг себя, не в силах сдержать предвосхищение чего-то чудесного. Тут же ойкнула, увидев удивлённого гардеробщика. Отдала пальто, поднялась. От входа понаблюдала, как Серёжа суетится, подтягивает до идеальной линии подвесы, доклеивает таблички. Потом он замер в середине зала, нервно озираясь.

Анюта подошла к нему, просунула ладошку в его руку, сжала, успокаивая.
– Эй, выдохни! Всё готово. И оно прекрасно!
Из картин на стенах зала открывались окна в квартиры и дома: яркие, многоцветные, светящиеся. Зал выставки стал многомерным, раздвинулся. Из-за каждой рамы лился особенный, волшебный свет, обрисовывая, казалось бы, тёмные, но при этом живые и цветные фигуры.
– Ой, как красиво-то! – раздалось почти у входа. – А это, кажется, мой ридикюльчик тут живописали?
Серёжа и Анюта посмотрели налево. В старушку, изображённую на картине, тыкала морщинистым пальцем старушка живая. Палец украшало увесистое кольцо, а голову – шляпка с ярким бантом.
– Алла Матвеевна, вы прямо заранее! Спасибо, что пришли!
Шляпка благосклонно кивнула.
– А мама тебе рассказала про бабочек, да? Когда только нарисовать-то успел, я ж всего вторую неделю работаю, – зачастила посетительница. – Думала, всё, не пристроюсь, кому нужна такая пенсионерка? А так скучно! Да и финансовый вопрос, по чести сказать, поджимал. Внуков порадовать, да и себя побаловать, сами понимаете. А тут – такая вакансия! Музей бабочек! Красота кругом неописуемая! В жизни ни одной работе так не радовалась!
Серёжа кивнул.
– Рад, что угадал. Можно как-нибудь прийти к вам на работу? Полюбоваться.
Алла Матвеена замахала руками.
– Что ты спрашиваешь, Серёженька? Конечно! Музей для всех открыт! И мамулю свою бери. И девушку вот – красивую!
Бабуля заговорщически подмигнула Анюте и отошла изучать выставку.
– О, Серый, привет-привет!
В зал стремительно влетел крупный светловолосый мужчина в пиджаке с большущими, как будто накладными плечами. За ним семенила хрупкая женщина восточной внешности с огромными тёмными глазами. На локте правой руки у неё сидел малыш, второй, постарше, держался за левую, а ещё одного с самым меланхоличным видом вела позади девочка.
Анюта прыснула, больше от неожиданности: всем детям достались соломенные волосы отца и колдовские арабские глаза матери.
– О, Кирилл! Рад, проходи. Сейчас картину с вами покажу.
– Да мы совсем ненадолго, прости, Серый. Тут такое дело, ты бы знал… О, а это что? Буратины? Ха-ха, подколол! Смотри, как он нас тут изобразил! Похо-оже, да, Мариам?

Кирилл Носов создавал вокруг себя радостную суету, шум и какой-то круговорот, в который невольно вовлекались все окружающие.
– А это что, ключики, что ли? О, брат, вот это ты молодца, вот это в точку! Ты не поверишь, куда мы сейчас едем – ордер на квартиру получать. За ключиками, брат, за ключиками! Но потом, потом подробнее, покажи нам твоё богатство, и мы сразу за своим полетим, да, Мариам? Квартиру нам дали! Столько лет стояли в очереди, скажи, Мариам?
Женщина согласно закивала.
– Две субсидии у нас сложились: областным учёным и областным учителям, да ещё многодетным, да ещё то, да сё. Сами не поняли, как завертелось, пять дней назад позвонили, сказали, что есть три квартиры на выбор. Ну, и какую мы выбрали, а, Мариам?
– Самую большую, – тихо, но степенно отозвалась жена.
– Точно! – загоготал старший Носов. – Ну, давай, проведи нам экскурсию по своему творчеству, и мы помчим. А ты где Новый год встречаешь? А давай мы к тебе в эту твою мастерскую заглянем, отметим всё сразу, а?

– Ой! – остановилась Анюта. – Я узнаю это окошко с цветами. Это же наши “фехтовальщики”? Ты переделал?
– Всё окно переписал буквально позавчера. Ты тогда сказала, что я изобразил ссору, и заставила задуматься. Но я в этой серии часто так делаю: сначала одна идея, потом другая.
– Они теперь обнимаются!
Панелька на ней при ночном освещении превратилась из оранжевой в шоколадную. За узнаваемыми полосатыми шторами цвета моря и какао в ярком свете стояла, прижавшись друг к другу, пара: высокий худой мужчина и пухленькая девушка с вихрами на голове.
Слева кто-то шумно охнул, и Анюта с Серёжей посмотрели туда, в голос сказав: “Привет, Олег!”
Тот, совершенно растерянный, застыл у картины.
– Что? – просто спросил Серёжа.
– Понимаешь, тут такое дело…
Олег сглотнул и опустил глаза.
– В общем, разводимся мы с Наташкой. Заявление она вчера подала.
– Ох! Сочувствую.
– Да ладно… Всё к тому шло… А Наташкины азалии на окне у тебя хорошо получились. Ну у тебя талант к изображению, конечно. А у Наташки – к цветам. Мда… Красиво у неё всегда…
Тут сзади раздался полувздох-полувсхлип, и друзья все вместе обернулись. Позади них стояла пухленькая блондинка. Она рассеянно переводила взгляд с лиц мужчин на картину. По её щекам медленно и тихо текли слёзы.
– Наташа… – потерянно прошептал Олег.
Тут женщина всхлипнула, отвернулась, заметалась по помещению и юркнула за дверь с надписью “запасный выход”.
– Наташа! Наташенька! – Олег пулей выскочил в ту же дверь.
– Серёга, Серёга! – откуда-то вдруг вылетел невысокий мужчина, схватил за руку, затряс.
– Юра! Вот это загар! Откуда?
– Слушай, тут такой поворот! Меня к морфлоту приписали, я теперь тестирую системы на кораблях, вдолгую. За последние полгода где только не побывал! А что тут у тебя? Ого, это я? Нет, парусник пока не испытывал, а вот на похожем линкоре побывал… А ты отмечать выставку ещё будешь? А где в Новый год? У меня отпуск на две недели!
Анюта тихонько отошла, присела на банкетку в середине зала. Люди входили. Она мало кого знала до этого, но сейчас узнавала истории. Вот появилась беременная девушка с двумя длинным косами в светлом платье, осторожно приобняла Сергея. Вот шумная компания, гогочущая и радостная, заявилась с охапкой шаров и вручила их около самого большого холста в зале. Вот уже немолодой дядька, похожий на профессора, махал руками на окошко с рыбаком и широко разводил руки. А вот какой-то обтрёпанный, совсем молодой парнишка показывал маленькие корочки – то ли зачётку, то ли студенческий.
Через два часа, когда люди в зале рассосались, а шампанское на подносах закончилось, Анюта потянула Сергея за рукав.
– Пойдём, я тебе кое-что покажу! Я папино окно нашла. Это ведь мой папа, да? Последний в ряду.
– Ага. Я его последним и дописал.
– С котом?
– Да. Ему так пусто было одному в окне, и я добавил кота, для композиции.
Девушка скептически ухмыльнулась.
– Для композиции, значит?
– Ну, да.
Анюта сунула ему на смартфоне фотографию кота.
– О! Какой пушистик. Твой?
– Нет. Папин. С недавних пор. Это из нашей с ним переписки.
Серёжа заулыбался:
– Надо же, как я угадал!
– Вот и мне интересно: как ты угадал? Кота папа подобрал три недели назад, и я тебе об этом не рассказывала. Он отвоевал ободранного зверя у каких-то мальчишек, отмыл, откормил. А ведь всегда утверждал: “Да я вообще не любитель всех этих ваших животных, тут с людьми бы справиться!” А сейчас спит с котом в обнимку и сравнивает марки шампуней для животных. А вот эта торчащая ручка от чего?
– Честно сказать, я и сам не знаю. Я угол заполнял, – смутился Серёжа.
– Тоже для композиции?
– Ну да, – он растерянно развёл руками.
– А я тебе скажу от чего. От чемодана! Папа решил всё-таки поехать отдохнуть, только не в тот санаторий, куда друзья предлагали, а в другой. Потому что туда, понимаешь ли, с животными пускают. А оттуда – к родственникам в Казань. А потом – в Челябинск к старому армейскому другу. Потому что вдруг оказалось, что он столько прекрасных мест и старых друзей не видел. И ездить везде – с котом! Потому что не может предать нового друга!
Серёжа в голос рассмеялся, запрокинув голову.
– Смешно, да? Я вот Новый год с папой отмечать планировала, а он даже кота мне не оставил. Так что знаешь что?
– Что?
Анюта угрожающе ткнула Сергея указательным пальцем в грудь:
– Я в Новый год к тебе приду! Судя по услышанному, у тебя собирается тёплая компания.
Тридцать первого числа Анюта заявилась в мастерскую ещё днём и притащила большую сумку-холодильник с едой, заявив сияющему Серёже: “Для композиции!” Вдвоём за три часа они привели мастерскую в порядок.
Лилю, пришедшую первой из гостей, Серёжа обнял аккуратно, стараясь не прижимать круглый животик, и тут же вернул супругу. Старая подруга вручила ему светящийся резной фонарь в ретростиле со словами: “Говорили, что у тебя тут темновато”.
Через двадцать минут всей компанией ввалились Носовы. Каждый из них, даже малыш, всё так же приклеенный к маминой руке, держал по большой свече.
– Это тебе – для жизненного света! – хохотнул глава семейства. – Куча Носовых принесла кучу света, да, Мариам?
Мариам улыбчиво кивнула. Тут же стало тесно, радостно и шумно. Старшая дочка, беззастенчиво глядя на Сергея колдовскими глазами, меланхолично стянула две конфеты со стола, очистила, одну из них зажевала, другую, не глядя, запихнула в рот ближайшему брату.
Потом, держась за руки, появились Олег и Наташа.
– Мы забрали заявление. В смысле, я забрала. Мы… – Наташа замешкалась.
– Мы поговорили и начали всё заново! – воодушевлённо подхватил супруг. – Вот тебе гирлянда, мощная, светодиодная и на аккумуляторах. Она света даёт – у-у-у-у!
Дверь хлопала, люди приходили. Казалось, в небольшой мастерской уже не осталось места, но оно всегда находилось “для ещё одного гостя”.
И все несли и несли свет: гирлянды, свечи, какие-то палочки. Алла Матвеевна, хихикая, вручила Сергею старинную масляную лампу со словами:
– Антиквариат, Серёженька! Почти такой же, как я!
Смеялись, чокались, взрывались хохотом, рассказывали необыкновенные истории об изменениях в жизни, со звоном провожали старый год и встречали новый, в тесноте, по кругу передавали тарелки с едой.
Расходиться гости начали также постепенно, как и появлялись. Проводив последних, Сергей повернулся к окнам мастерской. Они все сияли и переливались, заливая светом снег вокруг.
Сергей чуть замешкался на пороге и вошёл.
Анюта сидела, вся залитая тёплыми отблесками, крутила в руках маленькую гирлянду и смотрела огромными серьёзными глазами.
– Серёжа, можно, я не буду ничего выдумывать и просто скажу, что хочу остаться?
Сергей замер на секунду, его глаза вспыхнули фейерверками. Не найдя слов, он просто закивал, подошёл и задул самую большую свечу на столе.
Темнее не стало.

***

Анюта проснулась первой. Огляделась, улыбнулась сначала яркому для зимы солнечному свету, а потом – уткнувшемуся ей в плечо спящему Серёже. Погладила его по руке, тихонько отползла. Чуть-чуть посидев и зябко поведя плечами, утащила за собой пушистый плед, уютно завернувшись, подошла к арочному окну до пола. Солнце било сквозь запорошенные ветви деревьев, рассыпало алмазные брызги по сугробам, ложилось квадратами сквозь раму на пол. Девушка помахала рукой своей собственной синеватой тени. Её взгляд заскользил по предметам, остановился на краешке холста, стыдливо выглядывающего из этажерки с красками. Анюта осторожно, чтобы ничего не опрокинуть, потянула за угол, вытаскивая не виденное ею раньше полотно; развернула.
Какой милый сюрприз!
Силуэт и окно походили на всю предыдущую серию, но на этой работе окно до пола было изображено не снаружи, а изнутри помещения. Большое, в пол, окно-дверь. К его раме прислонилась стройная девушка, застыла, глядя на залитый светом зимний пейзаж. У её ног, вторя солнечным лучам, стоял декоративный фонарь, а в руках она сжимала пузатую чашку. Анюта провела пальцем по складчатому подолу клетчатой юбки. По пушистому пледу, сползающему с плеча и нарисованному так живо, что пальцам хотелось утонуть в мягком ворсе. По заколке, такой же, какая лежала сейчас у дивана в соседней комнате, по каштановым волосам, – и руки аж дёрнулись, стараясь повторить постоянную причёску. Развернула. И вздрогнула от даты.
1 января позапрошлого года.
“Надо же, какая прелестная глупость, – захихикала Анюта про себя. – Ошибся или хотел подшутить? Мы же не были знакомы! И разве кто-то поверил бы, что он рисовал прямо в Новый год?! Небось, как и на этот раз, с друзьями сидел? Вот я в тот Новый год… Что я делала в позапрошлый Новый год?”
Плед сполз с плеч, их обдало холодом.

“Что я делала в Новый год два года назад? Что я делала раньше?”
Дрожа и задыхаясь, Анюта пыталась вспомнить. Что-то… Ну хоть что-то! Что всегда есть у людей: школа, друзья, родители. Хотя бы маму. Маму! Ушедшую маму, по которой так тосковал папа?

Но нет. Просто вспоминался факт: мамы нет уже три года. Огромная, уже отболевшая грусть, но не память.
Пальцы застучали по экрану: записи, фотографии? Что-то раньше января позапрошлого года. Она ведь ни разу не чистила телефон! Удивительно, что он ещё не заполнился.
Первая фотография была сделана в магазине: папино лицо, зеркальные витрины с техникой позади. Вот день покупки она вспомнила хорошо, ярко.
Она ни разу не встречалась с какими-нибудь старыми друзьями, не смотрела школьные фотографии.
Где школьные фотографии? Университет?
Анюта упала на стул, затрясла головой, пытаясь вытрясти из заглючившего мозга хоть что-то.
– Аня?
Серёжа выглянул из проёма – смешной, заспанный, с торчащими волосами.
Анюта развернула к нему картину, вытянулась на стуле:
– Серёжа, что это? Почему я?.. Почему…
Слова потерялись. Анюта пыхтела, всхипывала. Потом протянула жалобно:
– Почему я ничего не помню? Почему она в юбке, которая висит в моём шкафу, но в которой я ни разу не приходила к тебе?
Серёжа дёрнул лицом, подошёл, опустился сразу на пол, рядом. Помолчал, посмотрел перед собой.
– Два года назад я праздновал Новый год совсем один. Плохо это – вот так, одному в такой праздник. И я загадал… И нарисовал… А потом с друзьями пришли остальные картины. А потом… Потом пришла ты.
– Ты же говорил, что первая картина была с Лилей?
Он помотал головой:
– Нет. Самой первой была эта. А с Лили началась серия. А твоя – она… другая.
Анюта всхлипнула:
– Серёжа... Как же мне быть теперь вообще?
Он посмотрел на неё снизу вверх огромными, покрасневшими и блестящими глазами:
– Разве так плохо просто быть чьим-то чудом? Разве это так плохо – просто быть? Чудо и начало чудес, Аня, это же... Это же…
И он ткнулся лицом в её ладони. Текли минуты, текли мысли в Аниной голове. А потом всё как-то разом кончилось. Она высвободила руку, погладила лохматую голову.
– Чаю хочу! И ты это… Нарисуй мне меня ещё! Как я была маленькой, как училась. Много всего мне нарисуй, пожалуйста.
Она подтянула к себе холст, провела по лицу, по юбке и прошептала:
– Завтра приду в юбке, а пока – так!
Серёжа поставил чайник.

Саша Нефертити