Proigrivatel

Что-то нашептывало мне с самого первого дня: экспедиция обречена.

Не скрою, в день отправки из Рио-де-Жанейро все виделось мне в куда более радужном свете. Пронырливые репортеры, разодетая в пух и прах публика, пытающиеся перекричать друг друга мальчишки-газетчики… По-португальски я почти не понимал, но газетные заголовки в переводе не нуждались. В городе говорили только о нас.

Полгода назад в Рио точно так же судачили об экспедиции барона Штерна. И провожали ее с ничуть не меньшим воодушевлением. Следующие недели в городе только и разговоров было, что о безумной затее Штерна. Пересуды закружились с новой силой, когда обнаружилось, что экспедиция барона таинственным образом пропала.

Была ли у жителей Рио хоть крупица веры в успех нашего предприятия? Сомневаюсь. Мы были для них не более чем чудаками из Старого Света — пришедшими из ниоткуда и уходящими в никуда, годными лишь на то, чтобы чуть развлечь обитателей огромного, нищего, ненасытного города. О нас забудут, как забыли о бароне.

Даже если нам удастся его отыскать.

Наконец, все стихло: публика и оркестр остались на перроне, а наш поезд, напоминавший реликтовое животное на последнем издыхании, медленно пополз на север. Путь до Куябы должен был занять три дня, посему я имел уйму времени, чтобы получше узнать своих спутников.

С сеньором Жуаном Сантушом я сумел познакомиться уже только в поезде. Этот тучный — настолько, что мы едва сумели разойтись в коридоре вагона — мужчина средних лет производил впечатление человека приятного во всех отношениях. Его отличали прекрасные манеры, которые в некоторой степени компенсировали прискорбные познания бразильца в английском. Родись Сантуш британцем, он наверняка прожил бы прекрасную жизнь чудаковатого джентльмена, посвятившего себя науке. Но в Бразилии его карьера и судьба сложились куда как более скромно. Однако именно Сантуш считался одним из наиболее ценных участников экспедиции — на правах светила бразильской археологической науки, но главным образом как единственный местный.

Невысокий и худощавый майор Хилл, с которым мы вместе пересекли океан, являл собой полную противоположность. Не скрою, про него рассказывали разное. Щетка серых, будто бы пыльных усов, перебитый нос, внимательные глаза цвета талого льда под парой выдающихся надбровных дуг. Словом, внешность майора ничем не выдавала любовь к допотопным цивилизациям и культурам. И все же именно он, узнав об исчезновении Штерна, сперва собрал средства для поисковой экспедиции, а затем самолично возглавил ее. Кажется, майор был готов на все, чтобы отыскать барона — того, с которым еще каких-то десять лет назад сражался на Сомме.

Уже задолго до своего исчезновения барон славился умением заводить друзей. Вся его натура, казалось, была взята взаймы у героя авантюрного романа. Ветеран Великой войны, щеголь и повеса, ценитель искусства, автор нескольких небанальных сочинений и, как поговаривали, адепт тайного знания, барон оставался любимцем женщин и газетчиков. Но, конечно же, в первую очередь он был известен публике как отважный путешественник и первооткрыватель. Новость о его исчезновении вмиг облетела все телеграфные агентства и редакции. Многие, впрочем, лишь посмеивались, нисколько не сомневаясь, что неугомонный барон попросту выкинул один из своих трюков.

Майор Хилл так не считал. И здесь я был склонен доверять чутью старого вояки. Барон Штерн, словно опытный фокусник, знал, как раззадорить публику, но в леса Амазонки он отправлялся с совсем другой целью. Найди он и впрямь Затерянный город… нет, барон бы не медлил ни дня, спеша рассказать о своем открытии всему миру.

Оставаясь в грязном купе поезда один, я часто доставал из рюкзака фотоснимок барона, вырезанный из какой-то газеты. Хорошо подогнанный костюм, холеные руки, запонки с инициалами. На безымянном пальце правой руки — серебряный «ветеранский» перстень: черный крест и знамя почившей Германской империи. На левой руке — наручные часы (барон с войны не признавал карманных). Уверенный взгляд, под закрученными усами — легкая полуулыбка человека, знающего нечто недоступное нам, простым смертным. Быть может, для нашего же блага.

В отличие от других, меня не связывала с бароном ни давняя дружба, ни цеховая солидарность. Я даже не был с ним знаком — номинально. Однако в моих жилах текла его кровь. Барон, как я уже упомянул, был прирожденным обольстителем женщин. Оказавшись на берегах туманного Альбиона в беззаботные и легкомысленные годы правления короля Эдуарда, Штерн не смог пройти мимо моей матери. Что ж — матушка действительно была невероятно хороша собой в молодости. Но, полагаю, она не раз пожалела о своей слабости, оставшись с незаконнорожденным сыном на руках. Однако она сделала все, чтобы поставить меня на ноги.

Вступив в пору юности, я с каждым новым годом все отчетливее осознавал, что личность барона притягивает меня, точно магнит. Казалось бы, мне не за что было благодарить или уважать этого человека. И все же я пристально следил за путешествиями барона, невольно ревнуя к его спутникам и компаньонам — будто уже тогда мнил себя наследником Штерна, продолжателем дела. Это чувство не давало мне покоя, оно пульсировало внутри. Я верил, что так звучит в мне голос крови. Чего в этом было больше: юношеской тяги к приключениям или желания обрести отца? Тогда я не задумывался о подобных вещах. Моя матушка, конечно же, не поощряла мой интерес — но и не препятствовала. Единственное, о чем она просила: никогда не называть барона «отцом».

Вот почему я не колебался ни минуты, когда прочел в «Таймс» статью о затее майора Хилла. Я написал ему тем же утром, а неделю спустя, уже почти не надеясь на отклик, получил ответное письмо. На другой день мы встретились в ресторанчике в Сохо и обговорили все вопросы. Конечно, молодой человек свободной профессии вроде меня не мог внушать майору доверия. Но свой козырь я разыграл вполне успешно: кровное родство и сыновьи чувства кое-что да значили для человека старой закалки.

Тем вечером мы с майором пожали друг другу руки. Это было месяц тому назад — или же в прошлой жизни?

Я опасался, что майор обретет во мне любимую грушу для битья. К моему облегчению, почти сразу нашлись кандидатуры получше. Лондонская «Таймс» и берлинская «Цайтунг» пообещали снабдить Хилла немалыми суммами, но с одним условием: в состав экспедиции непременно должны войти их репортеры. Майор злился, но все же капитулировал перед лицом предстоящих непомерных расходов. Так в списке участников появились Бойл и Вестерман.

Расчет газетчиков был довольно прост. Штерн отправился на поиски Затерянного города, это знали все. Найти Штерна — значит, найти и сам город. Или же доказать, что Затерянный город был лишь плодом воспаленного воображения барона. Бойл поначалу даже не скрывал того, что отправляется за океан, чтобы разоблачить безумные теории неугомонного Штерна. Я хотел было возразить зарвавшемуся газетчику, но майор опередил меня. После пары его внушений Бойл сделался осторожнее в словах.

Что до Вестермана, тот держался наособицу, предпочитая молчать, слушать и наблюдать. Его флегматичная физиономия всегда выражала недовольство невыспавшегося человека. Это позже я узнал, что по ночам немца действительно мучили кошмары. Последствия пережитой на войне газовой атаки, как он неохотно пояснил мне однажды за завтраком.

Я и сам стал плохо спать. Это началось еще на корабле — я не раз просыпался в холодном поту, воображая, что моя каюта превратилась в тесный затхлый склеп. В Рио кошмары сменились бессонницей: я мог часами сидеть на балконе своего номера, глядя на зеленоватые огни фавел. Я надеялся, что хотя бы в поезде все изменится: стук колес обычно успокаивает путешественников, навевая сны. Но эффект вышел прямо противоположным. Проваливаясь в беспокойный сон глубоко заполночь, я слышал чьи-то гортанные голоса, вплетенные в монотонный перестук. Голоса шептали страшные слова незнакомого языка. Слова, которые я, как ни силился, не мог разобрать.

Мне казалось, что нечто подобное происходит и с другими участниками экспедиции. Не только с Вестерманом. Во всяком случае, почти все по утрам выглядели хмуро и неприветливо. Я старался не принимать это на свой счет, хотя и вполне понимал: в обычной жизни мы едва бы стали добрыми приятелями. Слишком мало нас связывало.

Но вечно смурной майор, приторный Сантуш, кичливый Бойл и молчаливый Вестерман показались мне самим очарованием в сравнении с носильщиками, которых мы наняли по приезде в Куябу. Нам пришлось удвоить сумму, прежде чем трое не внушающих особого доверия пьянчуг согласились тащить нашу поклажу. А ее мы привезли немало. Из майора вышел бы отличный интендант: консервы и прочие припасы, палатки, переносная радиостанция, инструменты и другое оборудование, закупленные нами еще в Европе, были наивысшего качества.

В первой же туземной деревне мы попытались нанять проводников. Аборигены смотрели исподлобья, с подозрением. Конечно, их не прельщали ни британские фунты, ни бразильские мильрейсы. Предвидя это, мы заранее запаслись дешевыми побрякушками. Но расчет не сработал. Мы потратили много дней впустую, и лишь в пятой по счету деревне нам повезло. При виде наших даров глаза туземцев загорелись.

Сеньор Сантуш остался в полном восторге от общения с наивными аборигенами. «Они проведут нас через сельву!» — торжественно объявил он. «Они видели экспедицию барона?» — осведомился майор Хилл, державший руку на кобуре своего «Браунинга» все то время, что Сантуш беседовал с туземцами. Бразилец развел руками, а Бойл, ухмыляясь, что-записал в своем блокноте.

Кажется, это был последний день, когда мы видели в небе солнце.

***

...Мы пробирались вглубь тропического леса, следуя друг за другом — так что большую часть времени каждый из нас видел лишь спину впереди идущего. Разговоры почти смолкли уже на второй день. Сеньор Сантуш замолчал первым — перелезая через поваленное дерево, он напоролся на сук и сильно поранил ногу: рану перевязали, но теперь ученый непрестанно сопел и стонал от боли. Вестерман, и в лучшие времена не отличавшийся общительностью, шагал сжав губы и флегматично отмахивался от назойливой мошкары — надо думать, прошедшему окопы человеку такие условия казались довольно сносными. Бойл был последним, кто пытался хорохориться, но в конце концов замолчал и он. Только носильщики из Куябы иногда перекидывались короткими репликами на португальском, но было видно, что им тоже не по себе. Кажется, присутствие духа сохранял только майор Хилл, да еще два наших туземца-проводника.

В первые дни я боялся каждого шороха — в шелесте листьев и завывании ветра мне снова чудились чьи-то далекие гортанные голоса. Но потом замолчала и сельва. Под пологом сомкнувшихся крон повисла тишина. Неестественная и тревожная, она словно бы предвещала несчастье. Густой, вязкий и влажный воздух делался все горячее.

«Майор, я очень устал. Нужен отдых. Еще один привал». — Сантуш действительно выглядел жалко. Я бросил быстрый взгляд на его ногу: она распухла, наложенная повязка пропиталась кровью. Ее следовало сменить, а рану — промыть. Ход мыслей майора, видимо, повторил мой. Он скомандовал привал.

Носильщики успели натянуть навес между стволами деревьев. Как раз вовремя — снова зарядил дождь, преследовавший нас от самой туземной деревни. Вестерман занялся ногой профессора. Майор, расположившись под навесом вместе с радиостанцией и планшетом, достал карту и принялся с хмурым видом изучать ее. Бойл попытался разговорить одного из проводников, но тот отвечал на своем языке, который худо-бедно понимал только Сантуш. Носильщики посмеивались и жевали табак, изредка смачно сплевывая себе под ноги.

Я привалился к стволу дерева, ощущая, как омерзительно чавкает вода у меня в ботинках. В полумраке дождевого леса я мечтал только о голубом небе и о зеленой лужайке перед домом. И о чашке горячего чая с молоком.

Некоторое время спустя майор Хилл подозвал меня знаком. «Взгляните». Я провел пальцем по отметкам, которые майор сделал на карте красным карандашом. Очевидно, это был наш путь, проделанный за пять дней. «Навигация в сельве — задачка не из простых. Но, если мои расчеты верны, вырисовывается любопытная картина». Маршрут, в самом деле, напоминал змею, свернувшуюся кольцами. «Странно, не находите? Наши проводники либо совсем не разбирают дороги, либо намеренно водят нас кругами».

«Но зачем они это делают, майор?» — спросил я, стараясь не смотреть на туземцев, устроившихся недалеко от натянутого тента. «Как знать? Может, эти дикари не хотят, чтобы мы отыскали барона. Нельзя также исключать, что они причастны к его исчезновению. И теперь пытаются замести следы. Места здесь глухие, даже радио перестало ловить». Майор с раздражением покрутил ручку настройки частоты. «Тогда это все лишено смысла, майор». — «Возможно, вы правы. И, раз так, нам лучше вернуться обратно в деревню», — тихо ответил он, закусив усы. «Боюсь, это единственный выход в сложившихся обстоятельствах, майор. Вы видели ногу профессора Сантуша? Еще немного, и бедняга не сможет идти наравне со всеми». — «Да. И это тоже. Если к вечеру ситуация не изменится — повернем обратно». Майор вновь положил руку на кобуру. «Проверьте свое снаряжение. Через полчаса двинемся дальше».

Когда я вышел из-под навеса, туземцы одновременно повернули головы в мою сторону, словно догадавшись, что разговор шел о них. Затем они сделали руками один и тот же странный жест. В этой синхронности было что-то жутковатое: так могли бы двигаться заведенные механизмы, не люди.

Сглотнув, я быстро прошел мимо. Чуть поодаль устроился Бойл: журналист стоял и курил трубку, нимало не обращая внимания на дождь. Мы встретились взглядами. Бойл неопределенно хмыкнул, а затем принялся что-то строчить в своем блокноте.

***

Когда мы покинули лагерь, надоевший всем дождь прекратился. Но надежды на перемены к лучшему оказались преждевременны. Никто не осознавал, насколько может быть коварна сельва.

Мы успели чуть приободриться, кто-то из носильщиков даже затянул песню, как вдруг…

Ливень накрыл сельву в одночасье. Нет, не тот ливень, который может вообразить себе житель наших широт. Небо обрушило вниз целый океан: даже раскидистые кроны деревьев не спасали. Тугие плети дождя хлестали нас по спине и по лицу, пригибая к земле и не давая ступить и шагу. Вокруг ничего не было видно: нас окружала непроглядная пелена из воды. Только вспышки молний озаряли сельву.

Мы быстро потеряли друг друга из вида. Грохот дождя заглушал крики. Я не мог понять, куда подевались товарищи, но успел заметить, как шедшие впереди проводники припустили куда-то рысцой. Бросился за ними. Их голые спины какое-то время мелькали среди деревьев, но потом я потерял и их.

Запыхавшись и намокнув, я возблагодарил небо, когда увидал перед собой стену из тростника. Хижина! Под ее пологом я и обнаружил запыхавшихся проводников: оба выглядели напуганными не меньше моего и что-то лепетали на своем языке, вжимая головы в плечи при каждом раскате грома.

Вскоре, к моему огромному облегчению, к нам присоединились майор Хилл и один из носильщиков. «А где остальные, майор?» Тот неопределенно махнул рукой, не спуская глаз с притихших проводников.

Пару раз я высовывал голову наружу и пробовал кричать, чтобы привлечь внимание отставших спутников. Мне показалось даже, что я слышу вдали чьи-то крики. Потом раздался громкий хлопок, очень напоминающий выстрел. Или же это был раскат грома?

Никто так и не появился. «Майор, мне все это не нравится. Мы должны найти наших товарищей». — «Как вы себе это представляете? Дождь уничтожил все следы». Мне нечем было парировать. «Успокойтесь, рано или поздно они найдут нас. В конце концов, мы же отыскали эту хижину».

Ливень тем временем даже не думал утихать. Выбора у нас не оставалось: мы решили переждать буйство стихии под крышей. От мысли развести огонь пришлось отказаться: спички в стальной коробочке не намокли, но взять сухих дров или хвороста было негде — дождевая вода без особого труда просачивалась через хилую крышу из пальмовых листьев. Я вырвал пару страниц из записной книжки, но огонь так и не занялся.

Накрывшись спальным мешком из моего рюкзака, мы с майором уселись спина к спине, пытаясь согреться. Проводники не двигаясь сидели на корточках в углу, также не спуская с нас внимательных черных глаз. Наш носильщик явно чувствовал себя неуверенно в этой компании — что туземцы, что мы, британцы, были ему одинаково чужды.

Вдруг я вновь услышал снаружи крики. Откинув полог хижины, я лицом к лицу столкнулся с Бойлом. Тот был бледен, как смерть, и что-то лепетал, но разобрать хоть слово не представлялось возможным. Я буквально втащил репортера внутрь и уложил на пол.

Бойл вымок насквозь, его била сильная дрожь. «Разотрите ему руки, я займусь ногами», — велел майор, стаскивая с репортера ботинки.

Носильщик, справившись с первым потрясением, принялся помогать нам. Туземцы так и остались сидеть в углу, разговаривая. Я решил было, что они пытаются успокоить друг друга, но затем прислушался повнимательнее. Речь туземцев была монотонна, в ней часто повторялись одни и те же слова и, кажется, целые фразы. Одно из слов показалось мне смутно знакомым — «шингу». Произнося его, туземцы всегда делали руками тот же защитный жест, что и в лагере, и опасливо косились в сторону входа.

Наконец, Бойл перестал дрожать. Несчастный репортер смотрел на нас вытаращенными глазами, не мигая, и уже не лепетал, как трехлетний ребенок — просто молчал. Только туземцы-проводники продолжали молиться, перейдя на шепот.

Некоторое время спустя майор, явно желая приободрить меня, заявил с деланной уверенностью: «Через час-другой ливень кончится. Тогда мы найдем остальных и вернемся в деревню». — «Мы не найдем их», — вдруг произнес Бойл, и от звука его надломленного голоса мне стало не по себе. Но добиться от него еще хотя бы пары осмысленных реплик мы, как ни старались, не смогли.

Тем временем на сельву начала опускаться ночь. Казалось, будто деревья поглощают остатки дневного света. Вскоре дождевой лес погрузился в непроглядную тьму. Лишь одно было хорошо: тропический ливень действительно стал ослабевать, пока не превратился в обыкновенный дождь. Барабанный стук капель действовал успокаивающе — особенно в почти полной темноте. Устроившись в своем мешке на полу, я понял, что совсем выбился из сил. Я и сам не заметил, как задремал.

...Меня разбудил страшный крик — кажется, Бойла. В темноте я не мог разобрать, что произошло. Лишь отчаянные вопли «шингу!» туземцев уже где-то снаружи дали понять: проводники все-таки бросили нас.

Бойл не прекращал кричать, теперь к его воплям добавились испуганные крики нашего носильщика и хриплая ругань майора. Мои глаза не привыкли к темноте, и я не мог разобрать, кто где.

Вдруг на пол хижины легла полоса бледного света. Это приподнялся полог, пропуская внутрь зеленоватое сияние — полная луна светила между ветвей. Но луну тотчас заслонил приземистый массивный силуэт. Кто-то стоял в проеме.

Решив, что это один из наших потерявшихся товарищей, я схватил коробку со спичками и зажег одну. Слабый огонек осветил раззявленную пасть, напоминающую рваную кровоточащую рану, и три гнойно-зеленых глаза. Под ребрами у меня будто провернулся ржавый винт.

Однако секунду спустя стало понятно: то, что я сперва принял за голову чудовища, было лишь грубо намалеванной маской, закрывающей лицо ночного гостя.

Пришелец одним стремительным движением переместился в центр хижины. От жуткого смрада, напоминающего трупный, у меня сперло дыхание. Существо схватило Бойла за горло и приподняло. Крик журналиста превратился в жуткий хрип. Потом я услышал, как хрустнули шейные позвонки. Тело Бойла дернулось — и враз обмякло.

Носильщик (кажется, это был он) атаковал тварь сзади. Та ответным ударом впечатала бразильца в стену хижины.

«Спасайтесь». Хриплый голос майора прозвучал откуда-то сбоку. В следующий миг я буквально выкатился из хижины — и побежал.

Я несся через сельву, не разбирая пути. Ужас бешено колотился не в груди, выжигал кислород в легких. Ветви хлестали меня по лицу, а позади слышались крики. Чьи — носильщика, майора? Вдруг прозвучал выстрел. Один, второй. Затем раздался еще один вопль — настолько душераздирающий, что мне самому захотелось закричать. После этого все стихло.

Не помню, сколько я бежал, боясь даже обернуться. Когда в боку начала сверлить огненная боль, я понял, что силы на исходе. Тварь, если и преследовала меня, отстала. Во всяком случае, мне хотелось на это надеяться.

Наконец, я упал на мокрую землю, понимая, что скорее умру, чем сделаю еще шаг. Но страшный конец все не наступал. Неужели тварь действительно решила оставить меня в покое? Или же захотела поиграть с добычей?

Терзаемый страхом, я поднялся и побрел, скорее повинуясь наитию, нежели руководствуясь слухом или зрением. В лунном свете я мог различить стволы деревьев, да и только. Но мне повезло, вскоре я обнаружил под ногами некое подобие тропы. Понимая, что это — мой единственный шанс на спасение, я на подкашивающихся ногах зашагал по ней.

Минут через десять тропа вывела меня на небольшую прогалину. Внимание привлек темнеющий посреди нее валун. Привалившись к камню спиной, прямо на траве сидел человек — и, казалось, дремал. Я подобрался поближе. Небо заволокло, но в один момент оливковая луна вновь показалась из-за туч.

Я вздрогнул. Человеком оказался Вестерман. Его лицо было бледным и застывшим, как маска, как лицо восковой куклы — и причина была отнюдь не в скудости освещения. Немец смотрел на меня стеклянными мертвыми глазами, оскалившись жуткой ухмылкой. В его руке блестел «Люгер», а правый висок репортера был разворочен кошмарной чернеющей раной. Вестерман покончил с собой.

Я отшатнулся. Попятился, а потом, спотыкаясь, побежал по скользкой тропе. Прочь, прочь отсюда. Мысли мои путались. Большого труда стоило взять себя в руки и попытаться обдумать собственное положение.

С большим опозданием я понял, что зря не осмотрел Вестермана. Возможно, у него был компас и спички. К тому же следовало забрать пистолет немца… Но я не мог заставить себя вернуться на ту прогалину. При мысли, что придется снова заглянуть в страшное мертвое лицо Вестермана, мне делалось дурно.

Перед глазами у меня и впрямь потемнело. Сделав еще два нетвердых шага, я обо что-то споткнулся. Я решил было, что это крупная ветка, неестественно мягкая от напитавшей ее влаги. Но, присмотревшись, понял, что ветка почему-то обернута тканью. Я зажег еще одну спичку…

То, что я принял за ветку, оказалось оторванной человеческой ногой. Наложенная на голень повязка не оставляла никаких сомнений в том, чьей именно…

Я рухнул на колени — и мой желудок изверг наружу плохо переваренный обед. Давясь желчью, не вставая с четверенек, я пополз по жирной чавкающей грязи — как угодно, лишь бы оказаться подальше от страшной находки. Кровь неудержимо стучала в висках — животный, биологический страх овладел моим существом. Он вытеснил почти все мысли. Перед внутренним взором стояло румяное лицо профессора Сантуша. Я хотел бы верить, что смерть ученого была быстрой. Но увиденное говорило об обратном.

Силы быстро иссякли — и вскоре я не мог уже даже ползти. Меня трясло от пережитых потрясений. Пытаясь унять дрожь, я сам привалился спиной к валяющейся у тропы глыбе — в точности как Вестерман. Я снова вспомнил его восковое лицо, его жуткий оскал. Что заставило закаленного ветерана войны пустить себе пулю в висок? Что такого он увидал в последние минуты своей злосчастной жизни?

Но если конец неизбежен — не лучше ли прямо сейчас последовать примеру Вестермана? Я снова пожалел, что не взял «Люгер». Теперь мне казалось, что из нас всех немец единственный совершил мудрый поступок. Да, по-своему трусливый, но мудрый. Однако о том, чтобы вернуться, уже не могло быть и речи.

Я провел ладонью по холодному камню, покрытому мягким мхом. Удивительным образом это немного меня успокоило. Касаясь пальцами мха, я вдруг осознал, что он покрывает глыбу вовсе не хаотично, а опоясывает ее неким подобием фриза. И под мхом мои пальцы явственно различили рельеф, который никак не мог иметь естественное происхождение. Ощупывая камень, я все отчетливее убеждался — его поверхность покрывала лента геометрически правильного орнамента.

Еще не веря в собственную догадку, я поднялся на ноги и устремился в глубь чащи. Глыбы промеж кустарников и увитых лианами деревьев теперь попадались все чаще — их можно было различить даже во тьме тропической ночи. Теперь у меня уже не оставалось сомнений в том, что это были фрагменты строений. И каких строений! Видя лишь жалкие остатки зданий, я мог только догадываться об изначальном размере. Но по всему выходило, что они были поистине огромными.

Ошибки быть не могло. Я отыскал руины Затерянного города!

Я и сам не заметил, как тропа вывела меня к некому подобию площади. Вокруг грудились обрушившиеся ступени лестниц, некогда уводивших к вершинам пирамид, остовы рухнувших башен и зловещие алтари. Очертания циклопических силуэтов отличали искаженные, нечеловеческие пропорции — так что от одного взгляда на них становилось дурно. По-видимому, я оказался в самом сердце древнего, забытого культа.

Чуть погодя я осознал, что от руины исходит мертвенное сияние. Я решил, что это светятся люминесцентные грибы или лишайники, покрывающие верхние ярусы руин.

Я подошел к одному из алтарей и вновь зажег спичку. Моему взору предстал барельеф, на котором было изображено нечто вроде церемониального шествия. Причудливо одетые люди двигались к огромной пирамиде. Похоже, время и непогода повредили барельеф: изображение верхней части пирамиды решительно невозможно было разобрать. Или же кто-то намеренно разбил эту часть барельефа? Мое воображение с пугающей быстротой дорисовало недостающую часть: то, что ждало этих людей на вершине пирамиды. То, что оказалось сильнее и живучее и своих создателей, и даже камня. Нечеловеческая сущность, которой пришли поклониться туземцы. Сущность, по меркам и лекалам которой строился этот кошмарный город. Сущность, которая — теперь я знал это — продолжила обитать в этих лесах даже после гибели города.

Взгляд мой скользнул ниже. У подножия жертвенника что-то белело. Опустив спичку, я быстро понял, что. Обмазанные белой глиной человеческие черепа, вмурованные в основание алтаря. Некоторые черепа были заметно меньше других. Кажется, они принадлежали детям. Тут я вспомнил оторванную ногу профессора Сантуша — и вновь ощутил, как к горлу подступает тошнота. Нет, мне не хотелось даже думать, что за ритуалы совершались здесь во времена расцвета города.

Луна вновь вышла из-за туч, озарив руины мертвым светом. Завороженный этой прекрасной, хотя и жуткой картиной, я внезапно рассмотрел нечто такое, чего увидеть здесь никак не ожидал. Но глаза меня не обманывали. В каких-то десяти шагах от алтаря, у стены, был сооружен хлипкий навес. Приблизившись, я сумел рассмотреть под ним современного вида дорожный сундук. Я провел ладонью по крышке: на ней еще можно было различить оттиск — эмблему в виде звезды и раскрытой книги.

Фамильный герб Штернов.

Со смесью ликования и ужаса я осознал: передо мной один из сундуков пропавшей экспедиции барона!

В тот миг я вновь ощутил внутри себя пульсирующий сгусток энергии. Мой уснувший было «зов крови» пробудился!

Но ликование тотчас сменилось отчаянием. Горькая насмешка судьбы! Мне, находящемуся на волосок от гибели, повезло не только найти следы Штерна, но и саму цель его экспедиции. Вне всяких сомнений, именно здесь и сам барон, и его спутники встретили ужасный конец. Что ж, они хотя бы нашли то, что искали…

Я открыл сундук и вновь зажег спичку. Инструменты, пустые консервные банки, керосиновая лампа, мотки веревки, какие-то амулеты, сгнившие фрукты… и пухлая тетрадь в плотном кожаном переплете. Путевой журнал барона! Забыв и о погоне, и о страшной судьбе моих товарищей, я трясущимися руками достал коробку со спичками. На мое счастье, внутри лампы осталось немного керосина. Я зажег ее.

С замиранием сердца я открыл журнал. Я опасался, что записи будут сильно испорчены сыростью, однако, по счастью, они оказались вполне читаемы. Но проблема крылась в другом: барон Штерн, конечно же, не дал себе труда писать по-английски. Мое знание немецкого оставляло желать лучшего, а карманный словарь остался в моем рюкзаке.

Вспоминая или даже додумывая значение слов, я сумел понять из этих записей следующее: экспедиция Штерна почти в точности повторила наш путь из Рио. Точнее, это мы, сами того не зная, прошли по стопам барона, словно бы разыгрывая ту же самую роль в чудовищном представлении. Найм носильщиков, попытка найти проводников из местных, путь через сельву, мрачные предчувствия, споры и ссоры, таинственные происшествия и первая трагедия…

Вначале барон с немецкой педантичностью указывал даты и даже время, рисовал карты и наброски, но потом перестал. Больше того: с каждой страницей предложения становились все более обрывочными, а почерк — менее разборчивым, пока не превратился в сущие каракули. Вскоре я мог разобрать лишь только одно слово, повторяющееся в записях со странной, необъяснимой частотой. Это слово было мне уже знакомо.

«Шингу».

И тут я наконец-то понял. Вспомнил. Именно это словно я слышал в своих беспокойных снах. Слышал — и забывал наутро. Это оно мерещилось мне в шелестеньи листьев, завывании ветра, грохоте ливня. И я послушно шел за этим словом, как на зов.

Неужели так говорил во мне «голос крови»?

Последняя фраза в журнале оказалась на удивление разборчива — как если бы мысли барона вдруг прояснились. Я сумел ее перевести. «Кто ищет Шингу — станет Шингу». Рядом была намалевана жуткая рожа — оскаленная пасть-рана и три гноящихся глаза.

…Тварь выросла у меня за спиной бесшумно. Быть может, она даже наблюдала за мной все то время, что я читал журнал. Я понял, что не чувствую страха, лишь странное оцепенение. Керосиновая лампа моргнула — и погасла. Однако в коробке еще оставалась пара спичек. Я зажег одну и медленно повернулся.

Туловище книзу от жуткой маски казалось неестественно раздутым, как это случается с утопленниками. Грязная кожа была покрыта отвратительными струпьями. На животе, на боку — следы страшных ран, словно из еще живого тела вырывали шматы мяса. В нескольких местах плоть уже была тронута разложением. Как это существо еще было живо, я не понимал.

В свете страшной оливковой луны на одном из узловатых пальцев твари блеснул металлический ободок кольца. Черный крест и знамя Германской империи.

Спичка потухла в тот самый момент, когда барон снял маску…

Группа автора

— Тпру! - Павел резко осадил коня и с сожалением оглянулся.

Один из служек, сопровождавших их небольшой отряд, в который раз кубарем скатился с лошади в кусты неподалеку. Почти сразу послышался характерный звук; кое-кто из монахов вздохнул и перекрестился.

— Вот холера,— пробормотал сквозь зубы Аксий,— придется опять делать привал.

— Еще чуть проедем, и будут Малые Сосенки,— ответил Павел,— деревня, откуда я родом. Там нам и дом найдется, и травник.

Монах Аксий ничего не ответил, только молча кивнул. Их маленький отряд уже несколько дней добирался от заброшенной деревни до столицы, и каждый день с ними случались какие-то мелкие неурядицы, которые стопорили движение. То из болота выскакивало пучеглазое и покрытое слизью существо, которое щерилось беззубым ртом и трясло перепончатыми лапами — вреда оно не причинило никакого, но кони так перепугались, что пришлось ловить их по всей округе. Потом брату Эдварду привиделся ночной кошмар, и он проснулся среди ночи, перебудив весь лагерь, и горячо уверял, что во сне его душила голая и бесстыжая девка. А теперь со служкой приключилась банальная хворь — но и эта мелочь отнимала еще один день из их графика.

Как младший инквизитор, Павел сопровождал отряды монахов и служек в забытые Богом места, которые нужно было освятить и благословить по указу короля. С начала своего правления Ридрик Пятый объявил, что любая ведьма есть зло, которое нужно искоренять, и инквизиция возродилась, чтобы возобновить свою охоту. Люди, понятное дело, роптали — все же ведьмы обеспечивали их лекарствами, следили за скотиной и в целом скрашивали деревенский быт. Но Ридрик все равно был уверен, что любая ведьма рано или поздно проявит свою темную сущность и нанесет окружающим страшный и непоправимый вред.

Старшие инквизиторы занимались поиском ведьм и их арестом, а вот младшие сопровождали отряды монахов в деревеньки и города, которых еще не коснулась Длань Божья, чтобы “набираться опыта”. Пока монахи делали свое дело, а служки суетились рядом, Павел слонялся и не знал, чем себя занять. Ведьмы ему ни разу не попадались, а жители деревень были такими дремучими и дикими, что хватало присутствия одних монахов, чтобы в их головах прочно засела мысль о Божьей каре. Инквизитору в таких местах делать было решительно нечего. Павел утешал себя мыслью, что ему осталось всего два-три года, и уж тогда он перейдет к серьезным заданиям, а то и словит свою первую ведьму. Не зря ведь всем выпускникам инквизиторской академии выдавали амулеты, которые предупреждали владельца о ведьминском присутствии — кто знает, какая погань может обитать в самой захудалой деревне.

Но, к разочарованию Павла, эта экспедиция тоже ничем не отличалась от предыдущих. Монахи прочли молитвы, окропили дома и людей, пообещали людям, что отныне они под защитой Божьей, и поспешили прочь. Впереди еще было много работы, и им всем хотелось побыстрее очутиться в столице, чтобы отмыться и отдохнуть перед очередной поездкой. Если бы только не все эти неурядицы...

До Малых Сосенок добрались быстро, и Павел с радостью отметил, что деревня почти не изменилась. Тот же десяток домиков, те же накрененные вбок заборы, те же шелудивые собаки, кидающиеся под ноги коням. Несколько женщин на улице стирали белье, откуда-то доносился монотонный и гулкий звук кузницы, а вдалеке плакал ребенок. Это были обычные звуки любой деревни, но в сердце Павла они отозвались щемящей ностальгией — это было место, где он вырос. Он совсем было погрузился в воспоминания, но хворый служка издал очередной стон, и Павел засуетился.

— Вон туда, — он повел коня правее по неровной и размытой дождями дороге, — там дом моей тетки. Благослови Боже, чтобы она еще была жива. В дом положим больного, а сами на конюшне.

Они подъехали к небольшому дому, который выглядел опустевшим и унылым. Павел, не спускаясь с коня, приподнялся в стремянах и, откашлявшись, прокричал:

— Тетушка Марта! Тетушка! Вы дома?

Внутри завозилось и зашуршало, словно дом вздохнул, а потом шумно выдохнул, выпустив сквозь окошко клуб пыли и грязи. Кто-то подергал щеколду на окне, и оно распахнулось, явив миру морщинистое лицо пожилой женщины.

— Кого еще черти принесли, — начала было старуха, но тут заморгала и прищурилась. — Павло! Неужто ты, мальчик мой? Да как же ты вырос!

— Я, тетушка, — с теплотой ответил Павел, приосаниваясь в седле. — Мы с достопочтенными монахами проезжали мимо, но с одним из нас приключилась хворь — позволь положим больного у тебя? И жив ли еще наш старый травник?

Тетка махнула рукой:

— Травник? Скажешь тоже. Помер он давно. Нилька сейчас всем заправляет. Поди к ней поговори. Помнишь ведь, где живет?

Ну конечно он помнил — так же ясно, как помнил свое имя. Для него Нилька пахла карамелью, потому что однажды на ярмарке они вскладчину купили кусок сахара, и Нилька сделала из него тягучее приторное лакомство. Еще Нилька пахла полынью, которую собирала и развешивала над потолком ее бабка, отчего мать Нильки всегда ругалась и говорила, что бабка наведет на дом беду. Но самое главное - Нилька пахла молодостью, надеждой и любовью, которые он оставил, выбрав академию.

— Припоминаю, — небрежно отозвался Павел, пытаясь подавить в себе рвущиеся наружу чувства. — Если что, дорогу спрошу. А вы, — обернулся он к монахам, — располагайтесь. Я скоро приеду со снадобьями.

Павел развернул коня и шагом повел его по дороге, стараясь не торопиться и выглядеть солидно. Он знал, что на него сейчас смотрят из всех окон: на высокого, красивого, черного инквизитора с алой печатью короля на груди. В такие места инквизиторы заезжают нечасто, поэтому для жителей он был настоящим событием. Он видел, что дети тычут в него пальцами, а матери одергивают их, хотя сами смотрят украдкой, пока муж не видит. Он замечал, каким взглядом провожают его старики — им будет, о чем рассказать внукам и детям. Но ему не нужны были все эти взгляды — он хотел, чтобы на него восхищенно смотрела она.

Он подвел коня к знакомому дому на отшибе и спешился. Дом выглядел точно таким, каким он его помнил: над балкой развешаны травы, а в воздухе витает непонятный сладковатый аромат. “Бабка еще жива, что ли”, подумалось Павлу.

Постояв в нерешительности перед порогом, он откашлялся и наконец собрался с духом. Едва поднял руку, чтобы постучать, но дверь вдруг распахнулась, будто его уже ждали.

— Мартин, я уже почти приготовила, сейчас еще чуть-чуть и отдам тебе все, что нужно, — затараторил веселый девичий голосок, но тут же осекся, увидев, кто стоит за дверью. Горящие шоколадом и золотом глаза потухли.

Павел смотрел на нее, затаив дыхание. Смотрел на взбитые темные кудри, непослушно ложащиеся на красивое овальное личико, смотрел на розовые губки, которые распахнулись идеальной буквой “О”. Смотрел на ведьму.

Он узнал, что она ведьма, едва она распахнула дверь. Амулет обжег грудь, а виски заломило. Он хотел было списать все на волнение, но она выдала себя с головой — босоногая, с неприкрытой головой, пышущая свободой.

— Где? — выдавил он, глотая тягучий жгучий комок в горле.

Она молча и бессильно замотала головой, а в уголках глаз уже набухали слезинки.

— Где? — он повторил грубее, дергая ее за руку. Она расплакалась.

Он прошел в дом и захлопнул за собой дверь, не выпуская ее руки. Все так же удерживая Нильку, свободной рукой рванул подол простого легкого платья, которое тут же упало к ногам девушки.

Печать горела между аккуратными девичьими грудками такой идеальной формы, за которую мужчины продавали душу. Внутри Павла поднялось что-то горячее и животное, что-то, что превратило бы обычного человека в послушную куклу, которая сделает все, что ей скажут. Но на инквизитора печать не действовала.

Он пробормотал пару слов, и она с шумом втянула воздух, ощутив невидимые путы на горле и руках. Павел действовал машинально, даже не думая о смысле сказанного и об эффекте заклинаний. Академия надежно вбивала ученикам в голову нужные знания.

— Одевайся, — бросил он, подходя к ее столу и присаживаясь. На столе теснились колбочки, баночки и пучки трав, вперемешку с бумагами, гусиными перьями и безделушками. Он поднял со стола и бездумно повертел в руках пучок сухой полыни.

— Это ты выбился в люди, — горько сказала она где-то за его спиной, шурша порванным платьем.— Это тебя приняли в школу — а куда бы приняли меня? Мыть ноги королеве и ее придворным девкам?

— Ты могла пойти в дворцовые слуги, — глухо сказал он, не глядя на нее. — Могла пойти торговать. Могла делать что угодно — но не это!

— Я помогаю людям, — судя по звукам, она, наконец, оделась. — Лечу их. Я даже не беру за это денег. И чем такая работа хуже работы прислуги? От меня хотя бы есть польза простым людям.

— А на скольких ты навела порчу? — спросил он. — Скольким внушила дьявольские мысли? Скольким людям ты причинила вред, Нилька?

Он сказал это просто так, наугад, но попал точно в цель. Она снова шумно втянула воздух и выкрикнула:

— Да я б его руками удавила, если бы не получила печать!

И снова расплакалась.

— Нилька, — он медленно обернулся, пораженный этим плачем. — Нилька, ты что… Ты кого…

— Кузнеца! — она выкрикнула ему это в лицо, одновременно гордясь и страшась своих слов. — Он всех девок… И меня хотел… Никто ему был не указ… А кто ему что скажет, когда он всех наших мужиков и соседние деревни обслуживает? Один кузнец на всю округу, ваше железячное высочество! И кто за меня заступился? Где был твой Господь?

В ее глазах снова загорелся огонь, который он увидел, когда она открывала ему дверь. Нилька сидела на кровати, растрепанная и зареванная. И страшная.

Павел проглотил очередной жгучий комок, ощущая одновременно злость и бессилие. Он помнил кузнеца, про которого она ему рассказала. В ту пору, это был здоровенный молодой детина, который уже тогда любил зажимать девушек по углам, а парней награждать тяжелыми затрещинами. Уже тогда никто не смел ему ничего сказать: мужики боязливо сидели по углам, а девушки молча глотали слезы, теребя подол порванного платья. И Павел помнил, как кузнец всегда смотрел на Нильку. Как зверь на добычу.

— Нилька, я не могу… Что я им скажу? Печать эта, да еще так близко. Я же не обману их! — с отчаянием сказал он. — Никто не поверит, что ты простая травница! А монахи почуют, что я был с тобой — они этому обучены. Почуют и спросят, где ведьма, а я им даже соврать не смогу. Ну зачем, зачем ты заключала договор!

— Значит, заберешь меня во дворец? — спросила она глухо, не глядя на него.

— Да.

Она ничего не ответила. Молчала, только губы подрагивали. Павел смотрел куда угодно, но только не на нее. Пытался отвлечься, разглядывал надписи в ее журналах и сплетенных из соломы куколок, но перед глазами упорно всплывала ее печать, заполняя собой все его мысли.

Нилька вдруг откашлялась и посмотрела ему прямо в глаза:

— Вон сверток на столе — ты передай его Мартину. У него жена больная. Другу твоему поможет отвар вон в той банке — давать надо большой ложкой дважды в день.

— Нилька, ты что…

Возле дверей снаружи что-то вдруг завозилось и заскребло, а потом ударилось об нее со стуком, раз, а потом второй. Хлипкая дверь не выдержала и отлетела в сторону, и Павел увидел, что на пороге стоит крупный волк с умными желтыми глазами.

— А я карамель приготовила ,— сказала вдруг Нилька. — Ты береги себя.

Волк, не глядя на Павла, одним прыжком очутился возле кровати и вцепился Нильке в горло. Девушка упала без звука, только булькнула и страшно захрипела. Павла начало тошнить.

Он пришел в себя на улице, на пороге Нилькиного дома, в окружении монахов. Краем глаза заметил, что уже успело стемнеть, хотя огни домов кое-как да освещали улицу. Павел разглядел Аксия, который выходил из дома. Монах, заметив, что Павел пришел в себя, махнул ему рукой.

— Жуткое зрелище, — сказал Аксий, вытирая на ходу руки. — Вот тебе и тихая деревенька посреди леса. Ведьминское логово, чтоб его. Я так понимаю, ты ее собирался волочь наружу, а тут на нее какая-то паскуда напала? Проклятая ведьма, все-таки спасла свою шкуру от суда. Ну, с почином, сын мой. Вот и произошло твое первое знакомство с этими тварями.

Павел кое-как встал, пошатываясь, и побрел назад в Нилькин дом. Аксий пожал плечами и махнул рукой остальным, мол, нечего тут смотреть. Монах и сам помнил, как первый раз увидел ведьму, и чем это закончилось. Он понимал, что Павлу нужно побыть одному.

Павел зашел в опустевший и потемневший дом, где сильно пахло железом и рвотой. Подошел к огромному столу, провел пальцами по сверткам, травам и книгам. Бережно уложил за пазуху сверток Мартину, забрал банку со снадобьем для служки. А в самом углу стола, в тени, лежал еще один сверток, небольшой и расписанный цветочками. Павел развернул его, зная, что будет внутри, и не удивился, увидев прозрачные темно-коричневые пластинки. Положил одну в рот, позволил ей растаять на языке, и прикрыл глаза.

Он не хотел думать о том, что сверток был подписан его именем.

Мартынов обреченно открыл дверь офиса и, изо всех сил не глядя в сторону рабочего стола, проследовал к табуретке в углу. Поправил комок бумаги под задней ножкой, – для устойчивости, – тяжело опустился на твердое сиденье и приготовился ждать. Со стороны стола доносилось гудение компьютера, тяжелые вздохи и всхрюкивания. Он отвернулся к противоположной стене и изучал ее чуть ребристую зеленую поверхность, пока не затекла шея. Потом достал телефон и листал картинки со смешными котиками, пока не затошнило. Закрыл глаза, пробовал дремать, но вспомнил, что на работе, и снова стал смотреть котиков.

Со стороны стола донесся всхрап, и Мартынов аж подпрыгнул: неужели оно уснуло?! Глянул на рабочее место и бухнулся обратно на табуретку. Ни воли, ни надежды, ни веры… Одна Любовь Клавдиевна. Как всегда, вперила свой медвежий взор в пустой лист на экране и не мигает. Мартынов давно понял, что она не только никуда не уходит, но и не спит.

Он до сих пор сомневался, что правильно расслышал ее имя – так был тогда ошарашен. Сомневался, женщина ли она вообще – одна из массивных складок жира вполне могла быть грудью. А могла и не быть. А гулька на голове иногда подозрительно напоминала жабу, как у того философа, который страшная бабка из заставки «Вида».

У входа висел выцветший квартальный календарь. Когда-то Мартынов зачеркивал в нем дни, как арестант, в надежде, что однажды придет на работу, а там – свобода! Никакой Любови Клавдиевны, стекающей боками с его эргономичного и почти нового офисного кресла. Но спустя несколько месяцев перестал, чтобы меньше нервничать. Сколько прошло с тех пор? Недели или годы?

Когда-то он пытался говорить с ней, увещевать, возмущаться, грозить, выяснять. Однажды даже применил физическую силу и кинул точилку! Любовь Клавдиевна, помнится, чуть сдвинулась от монитора, и Мартынов, пылая от стыда за свою грубость и страха, что сейчас его прогонят, успел что-то написать. Но потом пухлая рука вытащила, наконец, застрявшую в складках точилку и уверенно отодвинула тщедушное Мартыновое тело.

– Почему? – прошептал Мартынов.

– Ты не готов. Ты не сделаешь хорошо, – прогудела тогда Любовь Клавдиевна.

То было их последнее общение. С тех пор дни пролетали в тишине и веренице котиков, танцующих румбу и канкан.

Мартынов покосился в угол, в котором так и лежала треснутая точилка, которую он тогда швырнул. На точилке возвышался пушистый сугроб пыли. Мартынов ужаснулся. Как давно это было? Он окинул взглядом свой затертый костюм. Провел рукой по грязным растрепанным волосам. По вздыбленной клочковатой бороде. Господи, да пусти она его сейчас за рабочее место, разве сможет он, такой жалкий и беспомощный, сделать хоть что-то?

– Мартынов, вы что, плачете? – прогудела Любовь Клавдиевна.

И Мартынов, шмыгнув, ответил:

– Нет-нет, все хорошо, не переживайте.

В глаза ему вновь бросилась точилка, и ее потасканный вид внезапно придал сил.

– Не в порядке, – твердо сказал Мартынов. – Все очень давно не в порядке. С тех пор, как вы появились и заняли мое место.

– Появилась? – удивилась Любовь Клавдиевна. – Я всегда тут была. Это мое место.

– Да как же ваше, побойтесь Бога. Оно мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

Так, за спором, и пролетел день, и впервые к вечеру Мартынов чувствовал не ноющую тоску, не презрение к себе, а азарт и даже как будто симпатию к огромной слизеобразной Любови Клавдиевне. Он достал из кармана серый платочек, отер пот со лба и приятно потянулся.

– И что же нам делать, если место одно, а нас двое? – спросил он с игривым укором.

–Ни-че-го, – гордо припечатала Любовь Клавдиевна, и Мартынов понял, что так оно и есть.

Все это время они делают одно большое, скучное и пустое ни-че-го.

– Пустите, – простонал он, – меня же люди ждут, дайте я сделаю хоть что-нибудь, ведь еще не поздно. Не поздно ведь?

– Не сможешь.

– А давайте я сам буду делать ничего вместо вас, просто на своем месте? – нашелся Мартынов.

Любовь Клавдиевна задумалась, и сердце Мартынова отбило победную барабанную дробь. Неужели?..

– Нельзя мне уходить, – грустно прогудела Любовь Клавдиевна. – Это мое место.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Да тьфу ты! – И Мартынов в отчаянном прыжке преодолел кабинет, навалился всем весом на эргономичное офисное кресло и пропыхтел: – МОЕ.

Так он пыжился, тужился, кряхтел, упирался в пол, но кресло не сдвинулось ни на миллиметр.

– Говорю ж, мое, – донеслось сочувственное.

«Ах так», – подумал Мартынов и сказал:

– Ну тогда и будем сидеть тут вместе.

С этими словами он проглотил Любовь Клавдиевну. И сразу тонкое его тело налилось весом, силой. Расправилось, округлилось, окрепло. Ноги вдавились в пол, а стальной зад – в кресло.

Мартынов тряхнул мощными лапищами и напечатал:

«Ветра зимы…»

Пыль легла на подол платья ещё в Людерице, и Хелена так и не смогла её вытряхнуть — узкоколейка до Колманскопа продувалась насквозь, песок забивался в складки ткани, в волосы, скрипел на зубах, стоило заговорить. За окном тянулась пустыня, ровная и жёлтая, как разглаженный утюгом холст. У самого горизонта дрожало марево.

— Вы впервые в Юго-Западной Африке? — спросил сосед по купе, коммивояжёр из Свакопмунда, торговавший, кажется, ледогенераторами — по крайней мере, так гласила визитная карточка, которую он протянул ей ещё на перроне в Людерице.

— Впервые южнее Гамбурга, — сказала Хелена, и он рассмеялся как над самой удачной шуткой.

— Тогда вас ждёт зрелище, — ответил он, отряхивая рукав. — Люди, которые впервые видят Колманскоп, обычно замолкают минут на пять. А потом либо влюбляются в него, либо просятся обратно.

Город проступил из марева не сразу. Сперва труба ледяной фабрики, потом крыши, острые, черепичные, как где-нибудь под Любеком, и только тогда Хелена поняла, что дома стоят прямо на песке. Каменные виллы с верандами и эркерами лепились по склонам дюн, гребень за гребнем, каждая выкрашена в свой цвет — охра, голубой, бледно-розовый, — будто кто-то взял квартал бюргерского городка и высыпал его в пустыню. У ближайшего крыльца слуга сметал со ступеней песок, наметённый за ночь; ступени были каменные. Между крышами тянулись провода, и в полуденном свете, никому не нужные, горели фонари. Вдоль улицы катил вагончик трамвая, и у каждого крыльца с него снимали блок льда, завёрнутый в мешковину, и ящик лимонада. Пресную воду, как потом узнала Хелена, везли кораблём из самого Кейптауна.

Хелена молчала. Коммивояжёр смотрел на неё с удовольствием фокусника после удачного номера и не торопил.

Станцию обвешали гирляндами электрических ламп. На перроне играл духовой оркестр. Пахло машинным маслом и устрицами.

Доктор Альбрехт Фенске сам вышел её встречать, невысокий, подтянутый, в белом кителе. Он пожал ей руку сухо и коротко, как пожимают руку коллеге, а не барышне.

— Фройляйн Брандт. Наконец-то. У нас третий месяц не хватает людей в больнице, а рабочих меньше не становится.

— Я готова приступить хоть завтра, герр доктор.

— Завтра с рассвета, — сказал он без улыбки. — Но сегодня я покажу вам город. Здесь принято начинать со знакомства с местом, по-другому работа не имеет смысла.

За последней виллой город обрывался, и сразу начинались дюны. У крайней, пологой, вкопали столбик с табличкой.

— Колманскоп, — прочитала Хелена на табличке. — Холм Коулмана.

— Есть история, — сказал Фенске тем тоном, каким рассказывают анекдот на званом обеде. — Некий Иоганн Коулман, возчик, гнал здесь повозку с волами. Поднялась настоящая песчаная буря, и он бросил арбу прямо тут, чтобы спасти хотя бы себя. С тех пор холм так и зовётся. Милая деталь для гостей за ужином, вы не находите?

Хелена промолчала.

— А вот и наша гордость. — Фенске остановился у длинного каменного здания с блестящей вывеской. — Больница. Первый рентгеновский аппарат к югу от экватора. И, смею думать, лучший за пределами самой Германии. Вы умеете с ним обращаться?

— Только теоретически, герр доктор. В Берлине видела дважды, и то издали.

— Здесь научитесь на практике. Основной вот этот, стационарный, для клиники и досмотров. Есть ещё полевой чемодан кайзеровского образца, лёгкий, для инспекций по участкам — его и возят по субботам к Бухгольцам, гостям показать. Фрау Бухгольц настаивает, что это производит большее впечатление, чем оперная ария. Хотя лечению больных он у нас служит, пожалуй, в последнюю очередь.

Хелена ждала, что он пояснит, но Фенске уже свернул к следующей улице.

• * *

Чему аппарат служит прежде всего, она увидела на следующий день, когда из шахты подняли первую смену.

В больнице было прохладно, толстые стены держали тепло снаружи, и в это гулкое помещение по одному заводили рабочих. Хелене выдали белый халат и список обязанностей, состоявший из одной строчки: «Ассистировать при досмотре по окончании смены».

— Контрабанда, — коротко объяснил Фенске, надевая перчатки. — Люди хитры, фройляйн Брандт, а алмаз маленький. Проще проглотить камень, чем спрятать в одежде. Её мы досматриваем ещё у выхода из шахты. Но желудок не спрячешь от рентгена.

Рабочие входили молча, по одному, называли номер барака, вставали за экран. Хелена держала журнал и записывала: номер, дата, результат осмотра. Ни одного имени за всю смену, только цифры, ложившиеся на бумагу одна за другой.

— А как их зовут? — спросила она, когда очередной силуэт застыл за экраном.

— Никак, — Фенске не отрывался от аппарата. — У нас номера, а не имена. Проще для учёта, проще для них самих: меньше путаницы, если приходится переводить в другой лагерь.

Он щёлкнул переключателем. Экран засветился мутно-зелёным, и на нём проступил скелет: рёбра, позвоночник, тёмные провалы там, где полагалось быть внутренностям. Лёгкие были в мелкую крапину, будто в них сыпанули песка. Для этого в журнале графы не было. Чисто, отметил Фенске. Он кивнул, и человек за экраном молча вышел, так и не подняв глаз.

Следующим был высокий, с приметным шрамом на скуле. Он единственный за весь тот день посмотрел на Хелену прямо, без привычного взгляда в пол, каким смотрели остальные. Взгляд был спокойным, как у человека, который решил, что имеет на это право.

— Как его зовут? — спросила она снова, тише.

Фенске пролистал журнал.

— Барак четыре, номер одиннадцать.

Человек услышал и произнёс:

— Шиконго. Мой имя Шиконго.

— Довольно, — оборвал Фенске, не поднимая глаз от аппарата. — Следующий.

Хелена записала в журнале: «Барак 4, № 11». Имя она занесла в другом месте — на полях собственного дневника — вечером, уже у себя в комнате, сама не зная зачем.

• * *

Дом семьи Бухгольц стоял на лучшей улице города, и внутри было так светло, что Хелена на мгновение забыла про пустыню за окном. Свет электрических ламп отражался в хрустале и в десятках бокалов со льдом. На секунду она снова была в Гамбурге, на скучном приёме у отцовских знакомых, только погода жарче. На тех приёмах она, тогда ещё девочка, научилась незаметно отходить к окну и считать экипажи на улице, пока взрослые говорили о вещах, до которых ей не было дела; привычка держаться с краю осталась с ней и теперь.

— Устрицы прямо из Людерица, представляете? — говорила фрау Бухгольц, поправляя колье, в котором было больше камней, чем позволяли приличия. — Свежайшие. Мой муж настаивает, что нельзя жить в цивилизованном месте без свежих устриц, даже если это место — африканская пустыня.

Оркестр играл что-то из Пуччини. Труппа приехала, как объяснили Хелене, из самого Мюнхена специально ради сезона приёмов. Пустыня за окном в такие вечера казалась не более чем декорацией, временно поставленной вокруг этого острова электричества и музыки.

— А это украшение, — фрау Бухгольц перехватила Хелену у стола, — с последней партии. Мой муж говорит, необычайно удачный квартал. Пять миллионов карат за последние годы, вы представляете? Пять миллионов!

— Впечатляюще, — сказала Хелена, и это было правдой.

Шрам на скуле за экраном рентгена, лицо, гаснущее, стоило Фенске произнести «следующий», — всё это было в двух улицах отсюда, за толстыми стенами больницы. Хелена отпила из бокала и не додумала мысль до конца.

— Фройляйн Брандт, вы витаете в облаках, — фрау Бухгольц легонько коснулась её локтя веером. — Устали с дороги? Это нормально, милая, город умеет ошеломить с первого раза. Но вы привыкнете. Здесь все привыкают.

Хелена улыбнулась и взяла бокал шампанского, который ей протянули, и почти весь вечер ловила себя на том, что мысленно повторяет одно слово — Шиконго — будто оно могло что-то изменить.

• * *

Через две недели она уже вела досмотры самостоятельно — Фенске доверял ей включать аппарат, читать снимки на первый, поверхностный взгляд, прежде чем звать его для окончательного заключения. Работа стала рутиной быстрее, чем она ожидала.

Номер одиннадцать из барака четыре она узнавала по шраму на скуле, по особенной прямоте спины. Он проходил через больницу чаще прочих. Гораздо чаще.

— Герр доктор, — сказала она однажды, дождавшись, когда за очередным пациентом закроется дверь, — я, кажется, дважды за неделю записывала одиннадцатого из четвёртого барака на повторный осмотр. Это не ошибка учёта?

Фенске не сразу ответил. Он снимал перчатки медленно, палец за пальцем, не глядя на неё.

— Некоторые случаи требуют более пристального наблюдения, фройляйн Брандт.

— Какие случаи?

— Те, что попадают в особый список, — он произнёс это вполголоса. — Зондерлисте. Не обычная контрабанда. Нечто более... интересное с медицинской точки зрения.

— Могу я взглянуть?

— Со временем, — сказал он, и от этого Хелена вечером долго не могла заснуть. За окном ветер швырял песок в закрытые ставни. Она слушала этот стук почти до рассвета.

• * *

Доверие она заработала руками. Приходила в больницу раньше санитаров и уходила позже Фенске, перемыла кюветы, которые до неё мыли кое-как, переписала набело журнал досмотров за полгода, где её предшественница путала бараки. Однажды на вечернем досмотре она заметила на снимке тень, которую Фенске пропустил: камень, проглоченный неудачно, застрял у рабочего в пищеводе. Фенске долго смотрел то на экран, то на неё, а на следующий день перестал запирать при ней шкаф с бумагами. Ещё через неделю он сам протянул ей тетрадь «Зондерлисте».

— Раз уж вы спрашивали. Полагаю, для медицинского образования это будет небесполезно.

Зондерлисте оказалась тоньше, чем она представляла: чуть больше сорока страниц, исписанных убористым, аккуратным почерком Фенске — под каждым листом лежала синяя копирка, запись делалась в два экземпляра. Никаких номеров бараков. Только даты, короткие пометки медицинского характера и колонка цифр, подписанная сверху одним словом: «Карат».

Она пролистывала страницы медленно. Против каждой даты — имя. Настоящее имя, тщательно, почти любовно выведенное: Мутумба, Каконда, Наканго. Шиконго был в самом конце: первая запись почти два года назад, скромные числа, последняя на прошлой неделе — едва не вдвое больше прежней. Против каждого имени тянулся столбец карат, и числа в нём прибывали каждые три недели, как проценты по вкладу.

Проглоченный камень выходит один раз. Хелена перелистнула назад, потом снова вперёд, сверила даты, под языком стало кисло, пальцы взмокли, и страница прилипла к ним, когда она попыталась её перевернуть. Камни были в них самих. Их снимали, как снимают урожай, и ждали, пока нальются новые.

— Это... — она подняла глаза на Фенске. Он не отвёл своих и не поторопил её, только достал часы и, не глядя, отметил время. — Это не контрабанда.

— Нет, — согласился он спокойно. — Это эргибиге. Так мы их называем между собой: «добычливые». У некоторых людей организм от рождения несёт в себе мелкие кристаллы. Местные жили с ними поколениями, и камни лежали тихо, никого не убивая. Почему одни, а не другие — неизвестно даже берлинским специалистам. Три года назад снимок одного рабочего показал нечто, что не укладывалось в анатомию, а потом выяснилось, что камень можно разбудить. Лучи, которые проходят сквозь человека за экраном, проходят и сквозь кристалл, и после каждого сеанса он прибавляет. Надрез довершает дело. Поэтому номер одиннадцать и стоит у меня за экраном чаще прочих.

У Наканго последняя запись обрывалась одним словом, выведенным тем же почерком: «Выбыл». Дата рядом стояла всего через четыре дня после предыдущей.

— Что это значит — «выбыл»? — спросила она, и вопрос вышел тише и напряжённее, чем ей хотелось бы.

— Значит, материал утрачен раньше срока.

— Он умер.

— Формально — да, — Фенске произнёс это так же ровно, как всё остальное. — Издержки процесса, фройляйн Брандт. Видите ли, разбуженные кристаллы не остаются смирно там, где образовались. Каждое вмешательство будит остальные, и они растут не вширь, а вглубь, к более снабжённым кровью тканям. К сердцу, иногда к глазам. У Наканго — к мозгу: сперва головные боли, потом слепота на один глаз, а потом однажды ночью сердце просто встало. Он выработался раньше срока.

— Вы... извлекаете это из них?

— Разумеется, — он не стал приукрашивать. — Каждое извлечение запускает рост заново, и камень наливается быстрее прежнего. На этом всё и держится. Ресурс, фройляйн Брандт. Просто ресурс. Компания весьма заинтересована в этом направлении, но не афиширует — незачем. Записи ведутся в двух экземплярах: один здесь, второй в контору, ежеквартально. Порядок тот же, что с рудой.

— Чем он ценнее рудного? — спросила она, чувствуя, что вопрос выходит за пределы того, что ей стоило бы спрашивать.

— Из шахты — с трещиной, с мутью, товар на вес. Этот без трещин и без мути, а цвет для такого дела не важен. Такой не в кольцо ставят. Такой — в прицел.

Хелена закрыла тетрадь. Руки были холодными.

— И... насколько это... безопасно для них?

Фенске вымыл руки, стряхнул воду с пальцев.

— Безопасно? Это не медицина, фройляйн Брандт. Пока кристалл близко к поверхности, достать его просто: надрез неглубокий, как удаляют дробинку. Но каждый надрез запускает рост заново, и новый камень сидит глубже старого. Организм слабеет с каждым разом, и остановить это нельзя. Без нас эти люди прожили бы жизнь с камнями в груди, как жили их отцы. С нами они доходят до сердца.

— То есть вы не лечите их, а выращиваете.

— Выращиваем и собираем, — сказал он. — Мёртвый эргибиге не даёт карат. Живой даёт, пока жив. Совпадение интересов, не более.

• * *

Запах эфира держится в горле дольше, чем всё остальное. Хелена поняла это после, отмывая руки холодной водой из кувшина. В четверг в операционной все прочие ощущения перебивал слишком яркий свет лампы да медный привкус крови на языке; среди всего этого Фенске раскладывал инструменты с той же неспешностью, с какой раскладывал бы столовое серебро перед званым ужином.

Ассистировать её попросили накануне, между делом, между распоряжением о белье для палат и жалобой на поставки эфира. Отказ означал бы объяснения, а объяснений у неё не было — только тяжесть на душе, растущая с каждым днём.

Шиконго лежал на операционном столе тихо, с приоткрытыми глазами. Эфир подействовал не полностью, и Хелена подумала, что, может быть, так задумано, чтобы не перегружать истощённое сердце.

— Фиксируйте показатели, — сказал Фенске, беря скальпель.

Хелена записывала: пульс, дыхание, время. Цифры выходили из-под её пера мелкими и разборчивыми, рука двигалась отдельно от того, что видели глаза. А глаза видели слишком многое для одного дня: то, как кожа поддаётся лезвию; то, как Фенске неглубоко, вдоль ребра, любовно раздвигает ткани, не вскрывая грудь, а лишь добираясь до того, что залегло под кожей; как кровь густо выступает по краю разреза и течёт на каменный пол.

Она не станет описывать в дневнике, что на свету, под лампой, извлечённый камень оказался неожиданно маленьким, не больше горошины, тёмно-жёлтым, будто впитавшим в себя весь окружающий песок, всю пыль дорог, по которым Шиконго ходил два года. Камень лежал ближе к сердцу, чем в прошлый раз, — Фенске упомянул это вслух тоном, каким отмечают перемену погоды: «Смещается. Ожидаемо на этом сроке».

Фенске взвесил камень, продиктовал число, Хелена записала в графу «карат» напротив имени Шиконго, и её рука, выводящая эту цифру, показалась ей вдруг чужой.

Шиконго застонал один раз, а потом, к ужасу Хелены, дыхание сбилось, участилось, и Фенске замер над ним.

— Пульс, — бросил он резко, впервые за вечер повысив голос.

Хелена нашла пульс дрожащими пальцами и продиктовала цифру — слишком высокую. Фенске ввёл раствор из приготовленного заранее шприца, и через невыносимо долгую минуту дыхание Шиконго снова выровнялось. Доктор поморщился от того, что процедура едва не сорвалась. Он потянулся за портсигаром, но вспомнил про эфир, сунул его обратно и снял перчатки резким, злым движением и бросил на инструментальный столик.

— Обычно они переносят легче, — сказал он, вытирая руки, будто ничего не случилось. — Этот истощён предыдущими сеансами, а камень сидел ближе к артерии, чем мне бы хотелось. Запишите: рекомендован перерыв в три недели перед следующим осмотром. Перерыв не значит — без работы: кристалл растёт быстрее при нагрузке. Пусть работает, пусть пьёт солевой раствор по расписанию санитара. Три недели — это срок, за который камень нальётся заново, не отдых.

Три недели. Хелена посмотрела в тетрадь и поняла, что за два года у одного Шиконго таких «перерывов» набралось не меньше тридцати, а страниц в тетради за сорок, и у каждого имени шёл свой такой счёт; тело Шиконго открывали снова и снова с той же будничностью, с какой в других домах города открывали устричные бочки, и с каждым разом расстояние между скальпелем и его сердцем становилось всё короче.

Когда всё закончилось, она вышла на воздух и долго стояла у стены больницы, глядя на песок, розоватый в закатном свете, и впервые с той минуты, как сошла с поезда, не сразу заставила себя вернуться внутрь.

• * *

Хелена пыталась придержать документы, «случайно» не внести запись в график. Фенске заметил на третий день и мягко поправил сам, будто её ошибка была усталостью новенькой. Мягкость была хуже выговора. Выговор она бы поняла.

— Здесь всё под контролем, — сказал ей старший надсмотрщик, когда она спросила о переводе рабочих на другой участок. — Иначе никакой цивилизации здесь бы не было.

Она видела эту цивилизацию каждый день. Лёд. Опера. Устрицы. И под этим — аккуратный почерк, превращающий людей в графу цифр.

С того дня она начала мыть руки дольше, чем нужно, после каждого досмотра, до жжения и красноты, и сама не могла бы объяснить зачем.

• * *

В субботу, как заведено, у Бухгольцев собрались гости. И снова привезли из больницы полевой чемодан — тот самый, лёгкий, кайзеровского образца, — чтобы показать чудо техники тем, кто ещё не видел.

— Фройляйн Брандт лучше всех умеет с ним обращаться, — с гордостью объявил Фенске. — Покажите гостям, как выглядит собственная рука на просвет — уверяю вас, впечатление незабываемое.

Хелена включила аппарат, и по очереди гости подходили, восхищённо ахая при виде собственных костей на зелёном экране: вот тонкие фаланги пальцев фрау Бухгольц, вот массивная кисть её мужа, привыкшая, впрочем, не к кирке, а только к перу и счётной книге. Каждый раз она думала о том, сколько раз такой же экран светился над Шиконго, но никто из смеющихся гостей об этом не знал и не спрашивал.

— А теперь вы, фройляйн Брандт, — сказал вдруг Фенске. — Для симметрии. Пусть гости увидят, что аппарат одинаково честен и с медиками.

Отказ выглядел бы нелепо на глазах у дюжины гостей в бальных платьях, и Хелена встала за экран половиной корпуса.

Экран засветился зелёным. Гости заахали снова как заведённые, а Фенске молчал, чуть склонив голову набок.

— Прелестно, — сказала фрау Бухгольц. — Совершенно прелестно, как всё это выглядит на просвет.

Хелена вышла из-за аппарата. Фенске уже отвернулся что-то поправлять, но она заметила, как его лицо на мгновение застыло с тем самым выражением, с каким он смотрел на экран, когда за ним стоял Шиконго.

• * *

Он вызвал её в кабинет через два дня.

Она села. Зондерлисте лежала на столе закрытой, Хелена почувствовала, как холодеет тело, прежде чем Фенске заговорил.

— Тот субботний снимок, — начал Фенске, — оказался небезынтересным. За все годы работы здесь я не встречал подобной структуры у... — он замялся, подбирая корректное слово, — у соотечественницы.

— Герр доктор, я не понимаю.

— Понимаете, — сказал он мягко, почти с сочувствием. — Вы слишком умны, чтобы не понимать. У вас редкая, замечательная с научной точки зрения особенность. Она встречалась мне прежде у Каконды, у Мутумбы, теперь вот у Шиконго. Но никогда у немки.

Затем, не поднимая глаз от тетради, он добавил:

— Забавное совпадение, почти все донимали надсмотрщиков собственным именем сверх всякой пользы для себя: Каконда так и не откликался на номер, Мутумба переучил половину барака звать себя по-своему, а Шиконго назвал себя при первом же досмотре. Упрямство на пустом месте. Медицине подобные совпадения по большей части ничего не говорят.

Хелена молчала. Где-то за стеной, в коридоре больницы, слышались обычные утренние звуки: шаги, короткая команда на африкаанс.

— Это меняет дело? — спросила она наконец, хотя уже знала ответ.

— Это делает случай исключительным, — сказал Фенске и, не дожидаясь её реакции, придвинул к себе тетрадь и начал новую страницу. — Компания будет весьма заинтересована. Представьте, фройляйн Брандт: доказательство того, что феномен не связан с расовой принадлежностью, а является более общей, более... универсальной особенностью человеческого организма. Это открытие, а не только добыча.

— Вы хотите сказать, — она заставила голос звучать ровно, — что собираетесь занести меня в Зондерлисте.

— Я уже занёс, — сказал он просто, словно извиняясь за бюрократическую неизбежность. — Формальность, конечно. Первое наблюдение состоится не раньше, чем через месяц, организму нужно время, чтобы структуры оформились достаточно для извлечения. Никакой спешки.

С того дня она завесила зеркало в своей комнате полотенцем. Горничная дважды его снимала, и дважды Хелена вешала полотенце обратно.

• * *

Месяц прошёл быстрее, чем ей хотелось.

Тянущая боль под левой ключицей началась на третий день после разговора с Фенске — сперва как отголосок неудобной позы, потом как то, что не проходит ни ночью, ни после чашки кофе. Хелена трогала это место пальцами перед завешенным зеркалом, по памяти, не глядя, и уговаривала себя считать так же спокойно, как считала чужие рёбра на экране: одну деталь за раз, без спешки. К концу второй недели прибавился сухой кашель, короткий, тот самый песок в горле, который не удавалось откашлять. Она начала вести счёт — не дням до осмотра, а симптомам — тем же убористым почерком, каким Фенске вёл свою тетрадь, только на отдельной странице собственного дневника, никому не показанной.

Она пыталась написать в Германию — отцу, друзьям, кому угодно, — но каждое письмо, прежде чем уйти со станции, проходило через контору компании, и Хелена так и не решилась довериться бумаге: слишком велик был риск, что письмо не дойдёт, а её саму сочтут неблагонадёжной.

С Шиконго говорить было проще и страшнее всего. В один из осмотров, когда надсмотрщик вышел за водой, он вдруг заговорил сам — не о больнице и не о камнях. Про воду. Дома, сказал он, у отца был скот, и в сухой сезон они гоняли его к реке за два дня пути; вода там стояла бурая, но живая, не то что здешний лёд — его делают из ничего, и в нём нет ни рыбы, ни вкуса. Он показал ладонью высоту телёнка, родившегося в тот год, когда он ушёл на контракт, и коротко засмеялся — телёнок, наверное, давно уже старый вол, а он всё считает его телёнком. Хелена засмеялась вместе с ним, и это было странно: смеяться здесь, в этой прохладной комнате с зелёным экраном. Потом надсмотрщик вернулся, и Шиконго снова стал номером одиннадцать из барака четыре.

— Нельзя убежать, — сказал он однажды, когда охрана отвернулась достаточно надолго. — Я думать об этом. Пустыня больше любой побег.

— Тогда что остаётся?

Он посмотрел на неё прямо, как в первый день в больнице.

— Помнить своё имя. Пусть писать номера. Я помню, как моё имя. И вы тоже помнить.

Она не нашла, что ответить.

В ту ночь она снова достала свой дневник и рядом с именем Шиконго, страница за страницей, переписала все имена из Зондерлисте, какие смогла запомнить и восстановить: Мутумба, Каконда, Наканго. И другие, чьи имена она узнавала теперь у самих рабочих, тихо, вопреки протоколу, каждый раз, стоило представиться случаю.

Копирку Фенске менял каждую неделю, а отработанную бросал в корзину под столом. Хелена стала забирать её по вечерам, когда расходились санитары. Если поднести синий лист к лампе, на нём светлыми дорожками проступали строчки — там, где перо выдавило краску: даты, имена, караты. Она разглаживала листы и прятала их в дневник, между страницами со своим счётом.

Тетрадь Фенске оставалась тетрадью Фенске, компания оставалась компанией, а до её собственного «наблюдения» оставалось всё меньше дней. Но список рос — не в каратах, а именами, — и на этот список её власти хватало.

• * *

Вечером накануне назначенного дня Бухгольцы, как назло, устроили очередной приём по случаю какой-то годовщины, Хелена уже не запоминала повода. Она смотрела на всё это другими глазами — не как на чудо посреди пустыни, а как на витрину, за которой работает что-то совсем иное.

Фенске пригласил её танцевать так, словно ничего не было решено и завтрашнего утра не существовало вовсе. Его рука на её талии была лёгкой, почти невесомой; он вёл партнёршу уверенно, будто они и вправду просто танцуют, а не стоят по разные стороны чего-то непоправимого.

— Вы прекрасно держитесь, фройляйн Брандт, — сказал он, когда музыка на мгновение стихла. — Не всякий на вашем месте сохранил бы такое самообладание.

— У меня есть выбор? — спросила она тихо.

Он чуть крепче сжал её руку в танце, удерживая не только партнёршу, но и разговор в приличных, безопасных границах.

— Выбор есть всегда, фройляйн Брандт, — сказал он наконец. — Вопрос лишь в том, какую цену вы готовы заплатить.

Она посмотрела через его плечо туда, где фрау Бухгольц демонстрировала гостям новое кольцо, где оркестр готовился к следующей мелодии, где за окном, невидимая в темноте, лежала пустыня, забравшая когда-то арбу Иоганна Коулмана. Завтра всё это будет стоять так же, как стоит сейчас.

— Тогда я не хочу больше платить, — сказала она, и на последнем слове голос сорвался почти в шёпот.

Она высвободила руку из его ладони и пошла через зал. Дорогу она выучила заранее: от окна шесть шагов, мимо пальмы в кадке, мимо пюпитров оркестра, к полевому чемодану, который снова привезли для гостей. Хелена щёлкнула переключателем, экран засветился зелёным, и оркестр сбился, такт за тактом, и замолчал.

— Прошу минуту внимания, — сказала она. Голос вышел громче, чем она хотела, но не дрогнул. — Доктор Фенске любит показывать гостям, как устроен человек на просвет. Я покажу вам то, чего он не показывает.

• * *

Она вынула из кармана платья сложенные синие листы и поднесла первый к экрану. Сквозь копирку, подсвеченные зелёным, проступили строчки, и она стала читать вслух, не торопясь, так, как Фенске диктовал ей вес камней:

— Мутумба. Двенадцатое марта, три карата. Второе апреля, четыре. Двадцать третье апреля, пять с половиной. — Она переложила лист. — Наканго. Шесть записей. Последняя — «выбыл». Это не контрабанда, — сказала она. — Камни растут у этих людей в теле, и доктор Фенске их выращивает: лучами, вот этим самым аппаратом и скальпелем. Каждые три недели. Почерк его, а второй экземпляр раз в квартал уходит в контору компании. — Она повернулась к фрау Бухгольц. — Ваше колье с последней партии, вы мне сами говорили. Хотите, я назову имена?

Гул недоумения прошёл по залу. Кто-то нервно рассмеялся, приняв это за неудачную шутку, кто-то потребовал у Фенске объяснений, кто-то сказал про жару и нервы новоприбывших. «Это невозможно», — отчётливо произнесла какая-то дама, и по залу прошёл согласный кивок соседей. Сам доктор стоял неподвижно, бледный; в его глазах испуг быстро сменялся привычным холодным расчётом.

— Это неправда, — сказал Фенске, и голос его на первом слове дрогнул, чего Хелена не слышала от него ни разу. Он сам это услышал; на долю секунды на лице проступила растерянность человека, потерявшего строчку в заученной речи. Потом справился. — Фройляйн Брандт переутомилась, — произнёс он ровнее, хотя рука его, лежавшая на спинке ближайшего стула, побелела в костяшках. — Африканский климат бывает жесток к непривычным нервам.

— Спросите его сами, — сказала она. — Барак четыре, номер одиннадцать. Его зовут Шиконго. Два года, тридцать надрезов, и камень уже у самого сердца. — Она прижала ладонь к груди под левой ключицей, туда, где у неё самой третью неделю тянуло, и кто-то рядом отшатнулся. — Он ещё жив. Пока ещё жив. Спросите, пока...

Фрау Бухгольц уронила бокал, он разбился с неожиданно чистым звуком, и на секунду все взгляды метнулись туда, а не к Хелене. Кто-то из гостей демонстративно вышел, не прощаясь. Фенске шагнул к Хелене, и в его лице уже не было прежней мягкости, только деловитая злость человека, у которого сорвался хорошо отлаженный процесс.

— Вы понимаете, что натворили, — сказал он тихо. — Компания этого не забудет.

— Я на это и рассчитывала, — ответила она, хотя договорила уже через силу, одними губами.

• * *

Три недели до отъезда Хелена провела фактически под замком, формально «на отдыхе» по предписанию того же Фенске, который навещал её раз в два дня с неизменной вежливостью человека, ожидающего результата. Она слышала иногда за окном оркестр, приёмы у Бухгольцев продолжались как ни в чём не бывало. По ночам ветер натаскивал песок под дверь тонкой рыжей полосой через порог, и сколько бы горничная ни выметала его утром, к вечеру он ложился снова, терпеливо, как будто пустыня уже начала прибирать комнату к рукам, не дожидаясь, пока та освободится.

На третий визит она наконец спросила прямо:

— Вы не собираетесь проводить извлечение?

— Нет, — сказал Фенске, садясь напротив неё. — И не потому, что передумали относительно ценности находки, уверяю вас. Просто в Берлине к жалобам относятся по-разному, фройляйн Брандт. Женщина, вернувшаяся из колонии с рассказом о людях, в которых прорастают алмазы, — это одно дело: нервы, тропики, климат, доктора качают головами и прописывают покой. Но женщина с таким же рассказом и свежим рубцом в нужном месте — совсем другое дело. Рубец — это улика. А улик мы предпочитаем не оставлять. Смерть молодой немецкой сотрудницы, как вы понимаете, тоже улика, и притом такая, что вызвала бы куда больше вопросов, чем один нервный срыв на балу.

Смысл дошёл до неё не сразу. Когда дошёл, Хелена отвернулась к окну: её оставляли нетронутой не из милосердия.

— Значит, я просто уеду. С этим внутри.

— Именно так.

— Вы говорили про сердце, про глаза. Это может случиться и со мной?

— Может. Без нас такие камни лежат тихо. Но вы столько недель простояли под лучами, а лучи будят камни не хуже скальпеля. Куда он двинется в вашем случае, предсказать невозможно: прецедентов у соотечественниц не было. Пять лет, десять, тридцать — организм у всех ведёт себя по-разному. Возможно, вы проживёте долгую жизнь и умрёте от чего-то совершенно постороннего. А возможно, однажды утром просто не проснётесь. Мы не узнаем, если вы, конечно, сами нам не напишете.

Он сказал это и посмотрел на часы, будто уже прикидывал, успеет ли к поезду. Хелена поняла, что для него это и была честность: он сообщал ей то, что знал, ровно настолько, насколько это имело значение для дела.

— Организм умеет ждать, — добавил он, вставая. — Как, впрочем, и мы.

В последний визит он принёс с собой не лекарства, а полевой чемодан, тот самый, с субботних приёмов, — и попросил ещё один снимок. Она не смогла отказать. Фенске долго рассматривал экран, дольше обычного, и молча сделал пометку в блокноте, который тут же убрал во внутренний карман кителя. Какую именно, она так и не узнала.

Компания оплачивала обратный билет только туда, откуда человека выписали на контракт, и просить о другом направлении означало просить об одолжении у тех же людей, которые чуть не превратили её в графу тетради.

Так Хелена отправилась обратно в Германию «по состоянию здоровья», как записали в официальных бумагах. На перроне только начальник станции сухо пожелал счастливого пути, будто она была обычной пассажиркой, закончившей обычный контракт.

• * *

В Гамбурге она попыталась рассказать сначала отцу, потом семейному врачу. Отец налил ей воды и сменил тему. Врач кивал в нужных местах, а после предложил отдых на водах и заметил, что тропики и потрясение играют с рассудком причудливые шутки. Допуска к рентгену у него не было, да и Хелена не стала настаивать. Без тетради Фенске, без единого шрама на собственном теле у неё не было ничего, кроме слов, а слова женщины, вернувшейся из колонии с историей о людях, в которых прорастают алмазы, годились ему разве что для истории болезни.

Дневник, с которым она не рассталась даже в дороге, вернулся в ящик стола.

Окрепнув в решимости, она попробовала иначе — не жаловаться, а спросить, как коллега коллегу. Написала в Общество кайзера Вильгельма, в отдел минералогии, тем же сухим протокольным языком, какому её научил Фенске: наблюдала на практике в Юго-Западной Африке случаи аномального формирования кристаллических структур в живых тканях, просит разъяснений о природе явления для собственного медицинского образования.

Ответ пришёл на бланке с гербовой печатью через шесть недель — короче её письма вдвое.

«Многоуважаемая фройляйн Брандт, Ваше письмо получено и передано в соответствующий отдел. Материалы по указанной теме относятся к сведениям особого режима хранения. Ваш случай учтён в реестре особого наблюдения с текущего года. Просим впредь любые сведения подобного рода направлять исключительно через доктора Фенске либо непосредственно в канцелярию Общества, минуя частную переписку».

Она перечитала последнее предложение трижды. Не «случаи», не «явление» — «Ваш случай». В канцелярии научного общества в центре Берлина, за тысячи километров от Колманскопа, кто-то уже открыл папку с её именем прежде, чем она сама успела дописать письмо.

Письмо легло в тот же ящик стола, поверх дневника.

Боль под ключицей за эти месяцы никуда не делась — то отступала на неделю, то возвращалась плотнее прежнего. Кашель стал таким же утренним ритуалом, как чашка кофе, только после него на платке оставался след — сначала розовый, потом гуще.

Летом заговорили о войне — сначала как о слухе за обеденным столом, потом как о заголовках, которые отец теперь читал вслух за завтраком, качая головой. Газеты писали про призыв, про снаряды, про недостачу оптического стекла для дальномеров и прицелов. Хелена прочитала эту строчку дважды, вспоминая другую фразу, сказанную другим голосом в другой части света: «Такой не в кольцо ставят. Такой — в прицел». Через неделю после объявления мобилизации в дверь их дома в Гамбурге позвонили в восемь утра.

На пороге стоял не почтальон, а служащий в форме, при виде которого горничная сразу отступила вглубь прихожей. Он протянул серый конверт с тиснёным имперским орлом и попросил расписаться в получении, не глядя ей в лицо.

Внутри был один лист. Сухое предписание явиться во вторник, к восьми часам утра, в закрытую клинику Общества кайзера Вильгельма, корпус Б, имея при себе настоящее письмо и документ, удостоверяющий личность. Внизу страницы мелким шрифтом стояла графа учёта: номер, дата и одно слово вместо диагноза — «Спецрезерв».

Хелена стояла в прихожей с листом в руке, и в ту же секунду что-то внутри груди сдвинулось — резко и сухо, одним движением несмазанного механизма где-то под самым горлом.

Кашель поднялся раньше, чем она успела сделать вдох. Она зажала рот ладонью, и когда отняла её, на сером казённом листе, поверх гербовой печати и собственной фамилии, уже расплывалось тёмное пятно, в котором на свету холодно блеснула острая алмазная крошка.

А самое подлое в этой ситуации, что я сам запрещаю себе жаловаться. Не только вслух, даже в мыслях. Вот сейчас вылез из промозглого троллейбуса, тащусь по сжатой темнотой улице, где в лучшем случае горит каждый второй фонарь, и выть хочется. От того, что вязну в сугробах, от того, что ненавижу этот беспросветный город и эту работу, от того, что уже три месяца не видел Полину с Катей. И сегодня не увижу…

В метрах десяти маячит пустая трамвайная остановка. Вокруг неё снег утоптали – идти легче. Мрак. Ещё вчера я обещал жене, что Новый год мы будем справлять вместе. И вот тридцать первое, в сумке конфеты и плюшевый терьер, а я вместо вокзала возвращаюсь на вонючую съёмную квартиру. Реально хоть вой. Так нет же, затягиваюсь беломором и делаю вид, что всё нормально. Потому что в голове не смолкает голос. “Терпи, казак…”. Отцовская фраза, но голос мой.

Стыдно жаловаться. Вот сейчас шёл, вяз в снегу. Так ведь не я же один. Весь город увяз, вся страна. Время сейчас такое, вязкое. Тысячи людей сидят без работы. Тем, кого не уволили, неделями не платят, а когда платят, дают цветные фантики. Купоны-карбованцы. Год назад денег не было – все были нищие. Меняли рубли на талоны, водку на сахар. Сейчас получаешь десятки тысяч, и всё равно засыпаешь, подсчитывая, как дожить до следующего месяца. Если только не платят в долларах. Но такую работу попробуй найди. На неё молиться нужно, идти как на праздник.

Выползший из-за угла трамвай медленно поворачивает свои жёлтые глаза в мою сторону. Десятый кольцевой. Ежедневно он сопровождает меня в ООО “ПолиПроф” и обратно. Выходные, праздники… Если выпала твоя смена, ты едешь в пропахший горелым пластиком цех. А не хочешь выходить первого января? Хочешь семейное утро, елку с шариками? Можешь хоть сейчас возвращаться в нищий Шахтёрск к жене и дочери. Знаешь, сколько желающих работать за баксы?

Шагаю через раздвижные двери в светлое нутро салона. Там ожидаемо почти никого. Только бьющий в ноздри запах спирта. Двое парней гоповатого вида сидят развалившись, явно уже сильно вдарили по клавишам. Прохожу мимо них вперёд вагона – так и есть, на полу бутылка “Рояля”. В последние месяцы все стали его пить. Не, не так. ВСЕ СТАЛИ ПИТЬ. Женщины, пенсионеры, школьники. Заливают нищету. Виталик, сосед по съемной, спивается, как собака, а ведь ещё недавно магистерскую писал. Сам еле держусь, не знаю зачем. Чтобы Катя больше не плакала из-за пьяного отца? Так меня всё равно нет в её жизни. Я не читаю ей книжек, не гуляю по парку, не готовлю её любимые гренки. Сначала пропадал на двух работах, теперь вот добываю доллары в Луганске. Я даже её лицо вспоминаю по летней фотографии. А она помнит, какой я? Сможет когда-нибудь понять, для чего загибался в химическом цеху? Почему в Новый год еду на квартиру, где алкаши не дадут выспаться, а не к ним с мамой? “Терпи, казак…”

Подъехали к Волгоградской, осталось две. За окном тревожная темень, машин почти нет, фонарей мало. Справа, на переднем сиденье, большая клетчатая сумка и маленькая бабушка, с подозрением смотрящая то на меня, то на гопников. Кругом насилие, никому нельзя доверять. Вязкое время.

Двери открываются, и в вагон заходит странноватого вида паренек с гитарой. Хипарь или наркоман. Яркий, но очень заношенный свитер, на растрепанных волосах поблескивают снежинки. И глаза. Огромные и очень печальные. Садится на соседнее сиденье и расчехляет гитару. На что он рассчитывает? Сейчас и в час пик музыкантам почти ничего не дают, а в пустом новогоднем трамвае разве что побить могут.

А он начинает петь…

И я вижу, как Полина выкладывает слоями мимозу. Такая родная, теплая. Трамвай тоже заливается теплым светом, будто в каждом поручне распустились маленькие праздничные лампочки. И отражаются в шариках на ёлке. Тысячи бликов в мишуре, в серебристом дождике. Катя рассматривает их и думает обо мне. А еще о Деде Морозе и коте Матроскине. И парень тоже поет о кошке. Белой кошке в оконце и лучике бисера пыли. Так грустно, но при этом светло. И вокруг просыпаются цветы: белые, синие, желтые, в крапинку, в треугольник. Гопники достали большой нож и приветливо машут мне свеженарезанной колбасой. Она пахнет так вкусно, как пахнет самая любимая еда из самого лучшего детства. И на вкус такая же. Катя помогает маме накрывать на стол. Ставят мои любимые тарелочки с цветочками. Бабушка угощает всех пирожками: каждому тот, который ему нравится, и в её сумке их столько, что никто не уйдет голодным. А еще там есть огромный термос, и я разливаю из него чай. Настоящий, домашний, с чабрецом. А парень не смотрит на еду, закрыл глаза и поет про маленький домик с видом на небо.

Трамвай подъезжает к моей остановке, но я не хочу останавливаться, и она остается позади. А во мне остаются музыка и свет. И уверенность, что меня любят, даже когда я не рядом. И, что темнота однажды закончится. А пока, казак может и потерпеть.

Лёша Васильев, молодой талантливый автор, решил ночью пробраться в музей Достоевского. Он был здесь днём на экскурсии и очень хотел посидеть за рабочим столом Фёдора Михайловича. Думал, так он сможет прочувствовать, каково это — быть гением. А ещё надеялся этак выйти из тупика: каждые понедельник, среду и четверг — по вечерам после работы — Васильев писал свой первый роман. Писал уже полгода, но увы и ах. По вторникам и воскресеньям Васильев писал хоррор-рассказы, и вот с ними проблем не возникало — для вдохновения достаточно было послушать музыку Грига или речитатив Шила из «Кровостока». Другое дело роман — на пьяной козе не подъедешь. По пятницам и субботам Лёша не писал — пил.

К сожалению, бабушка-смотрительница в кресло классика Васильева не пустила даже за взятку в сто сорок рублей. Больше он ей предложить не мог: остальные деньги за пару дней до того потратил на встрече с другими такими же подающими надежды писателями в местном баре на Литейном. В какой-то момент бабуля заболталась с коллегой в другом зале, и у Лёши появился шанс проскочить на заветное место, но он растерялся, занервничал и упустил возможность. К счастью, музей писателя был не очень большой и богатый, и Васильев не увидел нигде датчиков сигнализации, кроме как над входной дверью. Студентом, Васильев подрабатывал монтажником, устанавливал примерно такие системы и ещё не успел подзабыть с тех пор, как всё устроено.

Дождавшись ночи — о, эти чёртовы белые питерские ночи, проку-то от вас — ни отдохнуть, ни затаиться! — Васильев обошел дом сбоку и, оглядевшись по сторонам, ловко запрыгнул на подоконник окна рабочего кабинета Достоевского. И замер, прислушиваясь, похожий на нелепого черного страуса, сбежавшего из передвижного цирка уродов. Сигнализация молчала.

Васильев достал из кармана брюк толстую, но короткую плоскую отвертку, которую таскал с собой, чтобы отбиваться от бродячих псов и гопников. За два года в Питере он не встречал ни тех ни других, но привычка перекочевала в столицу вместе с Васильевым из заводского района Выборга и вот теперь, наконец, пригодилась. Отверткой Лёша ловко поддел створку окна и выбил шпингалет, на котором она держалась. Шпингалет внутри стукнулся о паркет с тем же глухим звуком, с каким стукнулась о деревянный пол класса любимая книга Васильева в рыжей обложке, обнаруженная и изъятая учительницей литературы в девятом классе, когда все остальные школьники штудировали “Братьев Карамазовых”. Книжка называлась “На игле”, и таскать ее в школу, конечно, было весьма опрометчиво. Да ее и дома хранить было опасно, зная бешеный норов, тяжелую руку и неумение вдаваться в подробности Васильева-старшего. Чтобы загладить вину и получить в четверти хотя бы четверку, Васильев тогда прочитал и пересказал не только “Братьев Карамазовых”, но и “Преступление и наказание” и “Идиота”. “Неточку Незванову” и “Игрока” Васильев читал уже сам, на каникулах, без понуканий — мрачная эстетика и истеричность классика Лёше неожиданно понравилась.

Васильеву почудилось, что из дома напротив за ним кто-то наблюдает, кто-то неприятный и древний. Лёша заозирался, никого не заметил, поёжился, открыл окно и спрыгнул вниз на паркет рабочего кабинета Достоевского.

В углу комнаты стоял диван, рядом с ним книжный шкаф. Прямо возле окна стоял маленький журнальный столик со свечкой на нем и со старинными часами, на которых навечно застыло тридцать восемь минут девятого, двадцать восьмое января. А почти в центре комнаты, вплотную к одной из стен, на массивных слоноподобных деревянных ножищах стоял он — рабочий стол Достоевского. На зеленом сукне стола в массивных канделябрах стояли две свечи, то ли медная, то ли бронзовая чернильница, стеклянный стакан с серебряной чайной ложечкой на блюдце и высокая стопка пожелтевшей писчей бумаги.

Васильев медленно обошел стол, благоговейно прикоснулся к теплому дереву и стал рассматривать кресло классика.

Кресло было красивое, резное, массивное, но по виду не очень удобное: спинка деревянная, жесткая, сиденье какое-то даже отталкивающее.

“Но, может, так и должно быть, Достоевский же за ним работал, а не патефон слушал”, — решил Лёша.

Он был обязан хотя бы посидеть за столом гения.

Васильев оглядел себя: брюки старые, на коленях пузыри, карманы дырявые, штанины снизу бахромиться начали. Садиться в такой дряни в кресло кумира Лёша не хотел: ни черта не почувствуешь, а только старинную вещь испачкаешь.

“Ещё бы в робе рабочей в музей пришкандыбал, дебил. Тьфу, блин!” — обругал себя Васильев и стал стягивать с себя брюки, а заодно и трусы. Уж лучше голой чистой задницей, чем в таких брюках. Стоя наполовину голым посреди комнаты в музее, Лёша почувствовал себя так нелепо, что разделся до конца. Он больше всего на свете не любил полумеры.

Осторожно отодвинув кресло от стола, Васильев аккуратно в него опустился, боясь, что оно сломается под тяжестью, но кресло стояло крепко. Осмелев, Васильев придвинулся к столу и поерзал, устраиваясь поудобнее и

— Аааааооооуееееааааааааааииыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыиыыыыыыыыыыыыииии

Идеально!

Васильева накрыло волной образов и идей, он не мог дождаться, как попадет домой и примется писать. Но зачем домой? Васильев выхватил из стопки на столе лист бумаги, пододвинул ближе к себе чернильницу и, обмакнув стальное перо в густые чернила, написал: “Однажды…”

В тот же миг задницу Васильева пронзила боль, словно стая собак одновременно вцепилась в его плоть ледяными стальными зубами.

— Оооууууыыыиэээээээатыыыыыыыввввввввуоуоуоыыы

Крик боли смешался со стоном экстаза, потому что образы и идеи, объемные и невероятно отчетливые, продолжили загружаться в мозг Васильева, словно какой-то сумасшедший прямо посреди горящего леса вздумал напиться из пожарного брандспойта, направив его себе в глотку.

Васильев попытался вскочить из-за стола, но не сумел приподняться даже на миллиметр — его тело теперь принадлежало рабочему месту писателя. Ягодицы приросли к креслу, а остановить руку, немыслимо быстро покрывающую лист бумаги чужими словами, не смог бы и самый сильный человек в мире. Рабочий кабинет Достоевского соскучился по настоящему делу, простаивая и ветшая, и теперь спешил утолить свою неистовую жажду творчества. И утолить свой голод.

Пока рука Васильева, больше не контролируемая им, писала строку за строкой рассказ, анус врос в обивку кресла, стал с ней одним целым и, расширяясь и обращаясь в воронку, всасывал тело молодого писателя сам в себя. В отворившейся бездне исчезли сперва кишки, а затем и остальные органы. Член, набухший и вздыбившийся, взорвался невероятным по силе оргазмом, но излился не наружу, а внутрь, в себя. Кровь, лимфа, а после и ткани, мышечные волокна, жир — всё всасывалось в кресло, чтобы распределиться по комнате и спасти ее от разрушения, продлить её жизнь, не позволить покрыться пылью и обратиться в хлам.

Боль была бы невыносима, если бы остатками угасающих нейронов, последним взглядом лопающихся и всасывающихся в череп глаз Васильев не читал рассказ, который писала его рука, писал он сам в соавторстве с Достоевским. И этот рассказ был лучше, чем Васильев когда-либо писал, лучше, чем мог написать. Осознание этого примирило Васильева с гибелью, потому что гибель — ничто, пшик, чушь, пока живут Слово и Красота.

С пера на лист бумаги упала последняя точка, и в тот же миг кости скелета Васильева, не сдерживаемые больше ничем, осыпались на пол кабинета Достоевского.

***

Бабушки-смотрительницы, пришедшие на работу за два часа до открытия музея, аккуратно собрали кости и одежду Васильева в два черных мешка. Одежду они отправляли в приют для бездомных, а скелеты — на кафедру анатомии СПбГУ.

Старшая из смотрительниц внимательно прочитала свежую рукопись, даже в очках близоруко щуря глаза.

— В этот раз совсем хорошо, видать, впрямь от таланта гостей зависит. Только вот ужасы, монстры, натурализм. Будет сложнее пристроить, чем писульки от обычных наших барышень-посетительниц.

— А паренёк-то не подвёл. Я уж было испугалась, что он робкий слишком, не решится ни на что, когда он с вечера испугался присесть, пока я отвернулась. А потом гляжу в окно — ан нет, лезет, родимый.

— А правда, что настоящий талант сможет не поддаться и встать из-за стола невредимым? — спросила новенькая из старушек, самая молодая.

— Ну что вы, Авдотья Сергеевна, разве ж нынешним кому устоять против батюшки Фёдора Михайловича! — ответила ей старшая.

— Елена Васильевна, а что если рукопись Владимиру Георгиевичу предложить, напрямую, не через издательство? Он и при деньгах, и классику любит, да и натурализма не боится? — спросила крохотная старушка с синими крашенными завитыми на бигудях волосами.

— Это вы о Сорокине, Дарья Ивановна? — уточнила старшая.

— О нём, о нём, — подтвердила та.

— А ведь и верно, предложу ему. Старик любит этот, как бишь его, постмортемизм.

И старушки вернулись к своим привычным будничным делам и обязанностям.

Антон Александров / Жонглёр черепами