Svetlyput

-Мы, бабуль, правда, гуляли...

-А чего можно до шести утра делать, скажи на милость? Все нервы мне истрепал... Скажу матери твоей про поведение! Пусть забирает тебя! На старость лет мне подкинули давление, ни с того, ни с сего!

Андрейка потёр мягкое место от ушиба, виновато поплелся к воротам. Дома, отпив из трёхлитровой банки холодного молока, свалился молодецким сном прямо на диване, в рубахе и своих фельдипёрсовых джинсах.

Вера Николаевна, ворча ушла во вторую половину дома, вытащила оттуда одеяло, кинула к ногам внука. От сердца отлегло - всю ночь выглядывала в окно, волновалась...

Тихонько прикрыв тяжёлую дверь, чтобы сохранить прохладу в доме, она вышла на крыльцо. Эмалированное ведро было уже готово, стояло под марлей от назойливых мух - Вера всё равно ополоснула его водой, отправилась в сарай, к заждавшейся Бурёнке.

-Ну что, милая, давай своё молочко и отправляйся к подружкам своим... Вон уже мычат идут...

Молочные струйки звонко ударялись о стенки ведра, собирали чисто-белую пенку, а под их мерный звук Вера погрузилась в воспоминания...

Зря у внука спрашивает, всё-то она прекрасно знает... Сама еще хлеще была в его возрасте, бывало, и в семь утра являлась домой, пока старая бабушка растерянно считала их по головам... Усмехнулась Вера...

Шестеро их было, внучек... Чудны дела Господни - у трёх братьев, среди которых был отец Веры, у каждого по две девчонки родились, чуть ли не в одно время, с малой разницей... Все трое парней уехали в город, там же себе жён нашли, а вот дочерей повадились отправлять матери, что в деревне одна осталась...

Женщина в годах, но бойкая, правда подслеповатая была, в очках всегда ходила. Строго блюла честь внучек, опасаясь, что пока с ней, разбалуются девчата, оттого и ругала их по поводу и без...

-Верка, платье сымай своё, нечего светить задом по селу. Я тебе сейчас достану со шкафа нормальное, коленки прикрыть. Что за женщины пошли(имела ввиду невесток) - настрогали девок и сплавили на старую бабку... Не могут даже платья путного купить дочерям!

Всем внучкам доставалось, никого не оставляла без внимания - одну ругала за волосы выкрашенные, другую для порядку отчитывала, считая что лишним не будет. Самую старшую, Алевтину, сестру Веры, особенно берегла - заневестилась, как бы не вышло беды. По вечерам звала её к сундуку и готовила к "взрослой жизни"...

-Первая ты у меня внученька, тебя вперед всех замуж выдам. Вот еще пару годков и начинай присматриваться к парням. Гляди среди знакомых, что бы знать чего ожидать от него. Те, кого не знаешь, только поначалу ангелами кажутся, а после свадьбы жёны появляются бывшие, дети и еще куча всего... Идеальных нет.

Алевтина почти не слушала, с любопытством разглядывала содержимое сундука, удивляясь цветочному узору.

-Бабуль, а это что такое?

-Это нормальные штаны, панталоны. Чего смеёшься? Для тебя готовлю приданое. Это не ваши неудобные, прости Господи, исподним-то не назовёшь... Ни тепла, ни комфорту...Тьфу!

Хохотали девчата, а вечерами уж больно на танцы хотели, а бабушка только до десяти пускала. А какой в этом интерес, если танцы только с девяти начинаются? Ровно в десять тридцать, пожилая женщина заходила в комнату к внучкам и считала их по головам, лежащим в своих кроватях.

-Раз, два, три, четыре, пять! А где шестая?

Всем доставалось, если "шестая" не успевала вернуться вовремя...

Вера как сейчас помнит, как решила схитрить - позвала младшую сестры подружки с ночевой, велела вместо себя лечь, да укрыться получше, чтобы макушку видать было... Бабушка молча головы посчитала, а затем прут от метёлки оторвала и легонько стала обхаживать гостью...

-Это кто еще? Это не Вера! Ну ка, беги домой, бессовестная, а Верку я дождусь, ремнём встречу!

Не угадала бабушка, не "уберегла" - первая Вера замуж выскочила... Пока прутом гоняла соседскую девочку, Вера в это время с Василием своим гуляла, с самым хулиганистым балагуром на селе... Ох и красив чертяка был, хоть и рыжий, да с конопушками по всему носу... До сих пор у Веры в ушах причитания бабулины...

-Ах ты ж, бестолковая, совсем с головой не дружишь! На кой тебе этот баснеплёт сдался? Только и умеет языком чесать. Каждую юбку будет считать, наплачешься!

-Я замуж за него пойду, этой же осенью, как картошку соберут!

Бабушка плевалась, Ваську ругала, когда в магазине видела, а затем к матери его ходила после вечерней дойки.

-Ты своего неотёсанного кабана от моей Верки подальше держи! У меня сыновья не просто так в город уехали, там и внучки будут жить, а не возле коровьих титек всю жизнь болтаться с красной рожей!

Мечтала бабушка, что внучка учителем станет, да важной дамой будет приезжать, а она, отучилась(всё же папка приехал, отпорол, не дал им тогда "нажениться") да по своему сделала...

Всё равно, чему быть, тому не миновать... Вернулась Вера обратно в деревню уже женой рыжего Васьки, не судьба была ей стать городскою... Василий аккурат на окончание университета явился, да увёз к себе в деревню Верку.

Сейчас Верка по лбу себе стучит иногда - чего бежала скорее на себя хлопоты повесить? Да еще и в деревню укатила, кто скажет? Бы ла бы бабушка жива, обязательно бы добавила бы масла в огонь.

-Я ж говорила тебе, да кто меня слушал? Ежели ума нет, свово не добавишь, как ни крути!

Дочурку свою первую и единственную очень долго ждала Вера, думала уже не познать ей радости материнства... Носила её очень тяжко, рожать возили в городской роддом, как сложную, после неё больше не могла никогда родить.

Права была была бабуленька, всё правильно говорила - по молодости столько слёз выплакала из-за Василия, столько его "подруг" отвадила, сколько сплетен через себя пропустила... Только годам к пятидесяти успокоился мужик, успел с пяток лет и новый дом построить из сосны, баню хорошую сладил...

Летом, долгими вечерами они иной раз сидели часами во дворе, пили чай с мёдом, много говорили по душам... Будто бы и не было тех горьких дней, да слов, что наговорили друг другу... Вторую молодость ощутила рядом с ним после пятидесяти.

-Моя ты жемчужина, Верка... Прости за то что не ценил...

Васька, как полтинник справил, когда по селу шли, будь то на базар, или просто до соседа, брал её за ладонь, как парень.... Верка стыдилась этого, прятала руки за спину, хоть и приятна шибко была такая его попытка... Сейчас вернуть бы хотя бы то время, ни за что бы рук не убрала и плевала бы на молву людскую... Быстро Васька ушёл, лёг одним летним днём, после сенокосу и не проснулся больше...

Вера поставила ведро с молоком на крылечко, накрыла марлей. Проводив Бурёнку на пастбище, закинула дровишкой в петуха, что разорался не на шутку. Достала ручной сепаратор и прямо в сенях, чтобы не шуметь, принялась процеживать парное молоко, затем крутить сметану...

Набрав полную плошку сметаны, как внук говорит, сливок - поднялась в дом, замесила для блинов тесто. Перед тем, как начать жарить, зашла в комнату, поправила одеялко внука.

На пару минут загляделась на Андрейку с теплотой, нежно погладила его по непослушным вихрам. Улыбнулась.

-Вот ведь наказание... Вылитый дед, гляди-ка...

Парень, словно ребёнок нахмурился, повернулся на другой бок. Сложил руки под щёчки. Вера на цыпочках, совершенно счастливая вышла из комнаты.

-Спи, спи, разбойник, потом поговорим.

А сама подумала - кому бы она сейчас блины жарила, со свежими сливками, если бы бабуля тогда не так крепко держала их?

Вздохнула, вышла на крыльцо. Солнце уже вставало, петух угомонился, Бурёнка мычала где-то вдалеке. Вера налила себе кружку парного молока, села на ступеньку.

Пусть внук через окно лезет, пока есть охота. Через калитку, чинно и благородно еще успеется, жизнь длинная, чего только не будет на его веку. И дочери она звонить не будет, конечно же...

Олеся прогуливала уроки, стала дружить со взрослыми девочками, что пытались приучить её к нехорошим вещам. Каждый вечер девочка где-то шастала допоздна. Учителя звонили, ругались, вызывали отца, но он только отмахивался. Два года сильно поменяли их уклад...

А потом вдруг папка оживился. Стал весёлый, часто сам пропадал из дому, возвращался с угощением. Олеся обрадовалась было, что можно и вовсе делать что душе угодно, думала, что папа стал ходить на работу допоздна. А он, оказывается, встречался с Милой...

-Это Мила. Теперь она будет с нами жить. Мы поженились.

Олеся сразу её возненавидела. Всей своей десятилетней душой.

Потому что папа стал прежним, строгим. Снова проверял уроки, запрещал бродить где попало. А Мила, чужая тётка, лезла в её жизнь. Проверяла дневник, заставляла делать задания. Два раза ходила в школу к классной, что-то там выпрашивала...

Олеся строила козни. Прятала Милину косметику. Кидала её стиранные вещи на пол, когда те висели в ванной. Говорила гадости, стараясь задеть побольнее. Иногда Мила уходила в спальню и плакала. Тихо, украдкой. Олеся слышала, но делала вид, что ничего не замечает.

Олеся уже была в пятом классе, когда однажды, в апрельский выходной, папа попросил дочь сходить на балкон за кастрюлей борща. А сам вышел во двор выбивать палас.

Олеся взяла кастрюлю и случайно споткнулась о порог.

Красные брызги разлетелись по стенам. Картошка, свёкла, капуста, всё перемешалось на полу. Диван в пятнах, обои в крапинку.

В дверях появилась Мила.

Олеся замерла, зажмурилась. "Сейчас позовёт папку. Будет кричать, что я нарочно. И он меня выпорет".

Она открыла глаза и увидела, что Мила бежит в ванную. Вернулась с двумя тряпками. Одну кинула Олесе.

-Давай! Скорее, пока он не вернулся! Собирай жижу, а я стены протру.

Олеся молча взяла тряпку. Они ползали на четвереньках, стирали пятна с обоев, сдирали прилипшую капусту с ножки дивана. Тряпки быстро стали красными, руки перепачкались, колени промокли. Мила торопила.

-Давай, давай! Прячь тряпки, а я сейчас окно открою, чтобы выветрилось.

Когда папа вернулся, в комнате уже пахло свежестью. Мила стояла на пороге с кастрюлей в руках.

- Лёш, ну ты чего же суп на балкон вынес? На улице апрель. Прокис он, я вылила... Ну Лёша... Давайте яичницу поедим.

Алексей неловко топтался у порога...

-Ну вот...

Мила пошла на кухню, а перед тем как свернуть за угол, обернулась. Подмигнула Олесе.

Олеся стояла посреди комнаты, пряча в одной руке за спиной тряпку. И вдруг, сама не зная зачем, отправила Миле воздушный поцелуй.

Щёки горели. Хотелось плакать. И смеяться.

В тот вечер они ели яичницу. Втроём. Папа ворчал, ругал себя за ошибку. Мила поглаживала его по плечу, мол, с кем не бывает. А Олеся молчала, но внутри у неё что-то перевернулось, пришло понимание...

Мила хотела, чтобы у них была семья.

И, кажется, у неё получилось.

На улице стояла сильная жара. Июнь выдался знойным, солнце жарило так, что даже его сандалии наступали на асфальт как на пластилин. Все пытались найти тень, чтобы спастись от палящих лучей.

Пока он ждал свою очередь, его взгляд случайно упал сквозь окно, на мужчину, который сидел прямо перед входом в магазин. Старенький, чуть сгорбленный, с палкой, казалось, он не мог ходить. Перед ним лежала коробка с мелочью. Редкие прохожие кидали рублики, но в основном шли мимо.

Игорёк застыл, ему стало как-то не по себе. Как же этому мужчине наверное, жарко. Наверное, очень хочется пить. Хоть бы кто-то принёс ему стакан воды… Или квасу…

Может, отдать ему эти деньги?

Но ведь мама говорила, что попрошайки это обманщики. А те, кто им подаёт, простофили. Потом эти деньги забирают другие бандиты, которые за ними следят.

Игорёк взволнованно смотрел сквозь окно. Потом перевёл взгляд на жёлтую бочку неподалёку. Там продавали квас. Холодный, с пузырьками, как-то папа купил ему стаканчик, когда похмелялся. До чего же он оказался вкусным!

Мальчик решительно развернулся, положил сок и мороженое обратно на полку. Молодой мужчина в клетчатой рубашке, который стоял за ним в очереди, удивлённо хмыкнул, проводил его взглядом.

Игорёк выбежал из магазина и чтобы не передумать, почти бегом бросился к бочке. Купил самый большой стакан кваса, пол-литра, на всё своё богатство.

Аккуратно, стараясь не разлить, он прошагал к мужчине, присел на корточки и стесняясь протянул стакан.

-Нате… попейте.

Мужчина поднял голову. Глаза у него были уставшие, он недоверчиво посмотрел на мальчика, но потом его взгляд упал на запотевший стакан.

-Спасибо тебе сынок.

Он пил жадно, большими глотками, не отрываясь, пока стакан не опустел. Вытер губы рукавом, виновато пожал плечами.

- Такая вот жизнь, парниша… Спасибо тебе.

Он пожал Игорьку ладошку, а Игорёк вдруг почувствовал себя совсем большим.

Он уже повернулся уходить, как услышал сзади...

-Мальчик, погоди!

Игорёк обернулся.

Это был тот самый мужчина из очереди, который стоял за ним. Дяденька в клетчатой рубашке, с добрым лицом.

-Держи, пацан.

Он протянул Игорьку целлофановый пакет в котором было эскимо, самое лучшее, в шоколадной глазури, с орешками на этикетке. И большую коробку яблочного сока. Дорогого, за сто рублей! Мужчина грустно улыбнулся.

-Я гляжу, у тебя, наверное, не хватило.

Затем почесал затылок, смутился, перед тем как идти к своей машине, на ходу, сделал рукой знак - зажал кулак и задержал его в воздухе.

-Ты молодец, пацан.

Игорёк смотрел вслед клетчатой рубашке и вдруг почувствовал, что в горло что-то перехватило. Он помахал отъезжающей машине рукой.

Мальчик шёл домой и улыбался. Мороженое получше завернул в пакет, чтобы сильно не растаяло, сок прижимал к груди. Он нёс всё это угощение домой, маме и папе. Сегодня мама удивится, а папа выпьет соку и станет добрее. В кармане у Игоря снова было пусто. Но зато на душе - как будто целое состояние.

Во-вторых, лысина посередине как-то резко нарисовалась, ещё в прошлом году была только намёк, а теперь ан, нет волос, одна гладкая поляна. В-третьих, лицо... лицо стало похоже, простите, на куриную попу - мелкие морщины, рыхлая кожа, складки какие-то.

И это он ещё не говорит про поясницу, которая стреляла по утрам, про память, которая стала подводить в самые неподходящие моменты, и про то, что пришлось наконец напялить эти дурацкие очки, сначала для чтения, а потом и для всего остального. Алина стала нервничать, приставать по десять раз на дню...

- Женя, ты чего такой хмурый?

- Так, мысли. Отстань.

А мысли были нехорошие. Они крутились вокруг одного простого и страшного вопроса - за что она его ещё терпит?

Алина была его ровесницей, стукнуло обоим пятьдесят в прошлом году. Но она каким-то чудом сохранила более-менее приличный вид. Не девочка, конечно, но фигурка ладная, причёску сделала каре, так ей идёт, прямо лет на десять моложе выглядит. Лицо хоть и с морщинками, но такое лучезарное, ровное, глаза живые, смешливые. Глаз не оторвать.

И сердце у Жени кровью обливалось от мысли, что не захочет она с ним до ста лет быть. Такая любимая, и вдруг поймёт, что старая перечница ей совсем не пара. Найдет себе спортсмена, как пить дать, на лыжах с нм будет гонять...

Казалось, она назло ему улыбается, смеется и он начал придираться. Сначала по мелочи - то суп пересолен, то подушка не так лежит. Алина удивлялась, но молчала. Потом стала отвечать ему в том же тоне, а он огрызаться, потом оба уходили по комнатам и хлопали дверью. Она плакала потихоньку, а он делал вид, что не замечает и как будто даже радовался её слезам.

Нет, думал он, не зря она не курила, спиртное не пила. Ему, главное, сколько говорила - бросай курить! Хитрая, до сих пор на велике ездит... Правильно, старость за ней просто напросто не успевает. Как пить дать, ей уже противно на мужа смотреть.

Ну точно, найдет себе молодого, спортивного, с кем на лыжах кататься, а его... его выбросит на помойку. Отчего-то, ему казалось, что его соперник уже существует и обязательно на лыжах хорошо катается...

Сам себя накручивал, сам себе доказывал, что разлюбила, что терпит из жалости, что скоро вот-вот скажет страшную новость... В начале декабря он ей сам заявил, так сказать, опередил.

- Кончилась моя жизнь. Всё. Песенка спета.

Алина испуганно уставилась на него.

-Ты чего? У тебя температура? Заболел?

- Заболел. Старостью.

Алина попыталась пошутить, обнять его, он резко отстранился.

- Оставь. Мне одному побыть надо.

Он ушёл в комнату, лёг на диван и долго смотрел в потолок. В голове крутилось одно - "Как же теперь жить? Куда себя деть? Кому я буду нужен такой?"

Через неделю собрал вещи. Говорил с женой очень сухо, не смотрел в глаза.

-Я в деревню. Дом посмотрю. Давно не был.

Алина кинулась было собирать вещи, засуетилась.

-Я с тобой.

- Не надо. Я один.

Она не стала спорить, уселась на диван.

-Ты вернёшься? Если уходишь, уходи... Хватит мне уже трепать нервы, надоело...

Он не ответил, вздохнул и вышел из квартиры.

Деревня встретила его морозом и тишиной. Снегу навалило по самую крышу, дороги не чищены. Женин дом старый, отцовский, потом дедовский, стоял на отшибе, сиротливо притулившись к лесу. Забор покосился, труба дымила слабо он попросил соседа протопить перед приездом.

Женя зашёл внутрь, огляделся. Печка гудела, в комнате было тепло, пахло деревом и сушёными травами. В углу на полке стояли фотографии, мама с папой, он сам маленький, дед с бабкой. Никого уже нет, все ушли.

- Доживай тут.

Это он сказал сам себе и заплакал. Плакал долго, уткнувшись лицом в подушку. Никто не видел, не стыдно.

А утром, когда он вышел на крыльцо покурить, увидел её.

Женщина в старом тулупе, в валенках и пуховом платке методично размахивала лопатой, расчищая дорожку от дома до калитки. Снег летел в стороны, спина была ровная, движения, спокойные, привычные.

Женя пригляделся и ахнул.

-Тётя Валя?!

Она обернулась, приставила руку козырьком к глазам.

-А кто тут? Женька? Ба... Какой ты вымахал!

И засмеялась, по-молодому, звонко.

Валентине Ивановне было около восьмидесяти, она стояла по пояс в снегу с лопатой в руках и предлагала Евгению помощь, приведя дыхание в норму.

- Ты это, Жень...Я почти закончила. Коли хочешь, подсоблю тебе, у тебя вон сугробы выше крыльца.

Женя сглотнул. Ему стало стыдно. Тётка на двадцать семь лет старше, а он сидит на крыльце, курит, жалеет себя.

- Не надо, тёть Валь. Я сам.

Взял лопату и начал копать. Сначала тяжело, непривычно, поясница заныла, дыхание перехватило, мозоли на руках сразу вылезли. Но потом, через час, вошёл во вкус. Кровь побежала быстрее, лёгкие раскрылись, глаза слезились от мороза, но в груди стало легко и свободно.

Он прокопал дорожку до калитки, потом до сарая, потом до тёти Валиного дома, они рядом жили, через два участка. Она поглядела на него с уважением.

- Ну ты даёшь... Столько снега перекидал, вот она молодость, что ни говори...

Женя улыбнулся. Впервые за много дней.

Через пару дней к Валентине приехал таинственный гость. Из Краснодара, на поезде, трое суток трясся. Семён Петрович, семьдесят шесть лет, друг молодости. Высокий, поджарый, с шапкой седых кудрей и живым блеском в глазах. С порога скинул валенки, закричал.

- Принимай, Валя! Я на недельку, до воскресенья. Баньку истопим сейчас, свежих веников с чердака принесу.

Валентина засуетилась, заулыбалась и... помолодела лет на двадцать. Женя глядел на них как на кино какое. Старик, которому под восемьдесят - веники запаривает, баню сходу топит. Валентине фуфайку подаёт, комплименты такие замудрёные говорит.

Вечером сидели втроём за столом, пили чай с пирогами. Семён Петрович глядел на Валентину так, будто она была барышней, а он совершенно юным кавалером. Когда Валентина вышла за вареньем, он подмигнул мужчине.

-Женька....Где мои пятьдесят лет? Ууух, сейчас бы!

И засмеялся, заливисто так, без единого намёка на старость. Поздно вечером, когда Семён Петрович улёгся спать на печи, захрапел, Евгений засобирался. Но перед выходом, спросил у Валентины, что стелила себе в передней половине. Немного стесняясь, почти шепотом....

-Тёть Валь. А вы не боитесь?

-Чего, сынок?

-Старости. Смерти. Одиночества.

Валентина помолчала, глядя на огонь в печке.

-Знаешь, Жень... Лежишь - болит. Встаёшь - проходит. А себя жалеть - хуже любого гриппа. Валит наповал, а лекарства нет...

Женя хотел поспорить, но она помотала головой, махнула рукой ему на выход.

Утром Женя проснулся рано, загрузил вещи в машину, попрощался с Валентиной и Семёном Петровичем, который уже хлопотал во дворе. Дорога домой заняла три часа. Последний час он не ехал, летел. В голове крутилось -"Алина, прости. Алина, дурак я. Алина..."

Он решил заехать в супермаркет за цветами. Зашёл, оглядел витрину - и уныло покачал головой. Всё какое-то тусклое, вялое. Розы бледные, герберы дешёвые, композиции на скорую руку.

И вдруг краем глаза заметил спортивный магазин через дорогу. Стоял, сомневался минуту. Стеснялся. Потом перешёл улицу.

В спортивном магазине было светло и просторно. Пахло резиной и новыми вещами. Женя медленно прошёл вдоль витрин, разглядывая лыжи, сноуборды, костюмы. Молодой парень недоверчиво оглядел упитанного мужчину.

- Подсказать?

- Покажите мне лыжи. Две пары.

-Две?

-Да. Мне и жене.

Продавец удивился, даже усмехнулся.

-Может вам чего попроще? Палки для скандинавской ходьбы например?

Евгений так строго взглянул на паренька, что тот живо выложил лучшие модели, помог с креплениями, подобрал ботинки. Женя отгрохал кучу денег - столько, что хватило бы на неделю в Турции. Но ему было совсем не жалко.

Он ехал домой с лыжами на багажнике и цветами на переднем сиденье. Розы он всё-таки купил вдогонку.

Алина встретила его на пороге. В халате, без макияжа, с опухшими от слёз глазами. Увидела цветы, увидела лыжи, увидела его, посвежевшего, довольного...

Без сомнений шагнула к нему, обняла, уткнулась носом в куртку. Он обнял её в ответ крепко, по-настоящему, как когда-то, двадцать лет назад. Она всхлипнула носом...

- А лыжи-то зачем притащил?

- А то не знаешь, хитренькая. Кататься. Вдвоём. Завтра же поедем. Думаешь, я не видел, как ты в парке на лыжников глядела?

Алина засмеялась.

-Дурак... Я хотела такой же фирмы тебе куртку купить, разглядывала название. Зрение уже ни к черту...

Женя засмеялся тоже.

Через неделю они стояли на лыжне. Женя - в новой куртке, с палками, чуть неуклюжий, но счастливый. Алина рядом, разрумянившаяся, смеющаяся.

Она улыбнулась и оттолкнулась палками. Лыжи понесли её вперёд - шустро так, задорно... Она оглянулась.

- Догоняй!

- Догоню, даже не сомневайся!

Он рванул следом, чувствуя, как сердце стучит ровно и сильно. Как кровь бежит по жилам, как лёгкие наполняются холодным, прозрачным воздухом.

Деревья мелькали мимо, снег искрился, солнце поднималось над горизонтом.

Впереди мелькала палками и смеялась Алина.

А он догонял.

-А ты чего? Твой-то, небось, тоже козёл был? Бросил вас с дочкой...

Мила качает головой.

- Не был он козлом. Он самый лучший был.

Подруги не верят, переглядываются, с сарказмом ухмыляются. Думают, Мила врёт, чтобы себя в лучшем свете показать, выкобенивается...

А она сразу вспоминает, как Андрей вставал по ночам к маленькой Лёльке, дочке, от первого брака, укачивал её, когда та плакала. Как он варил ей манную кашу без комочков, потому что только так Лёлька соглашалась есть. Как он приходил с работы уставший, злой, но увидев Милку менялся сразу, целовал в макушку...

Мила так и не встретила никого лучше него. А сейчас уже и подавно не встретит.

Его не винит ни капельки...Иногда себя винит, ругает, а его нет... Ночами, когда не спится, прокручивает тот разговор. Тот самый, когда слова вылетели и уже не вернёшь ничего назад...

"Тогда забирай свою дочь!"

Она сказала это зачем-то. Мила, которая любила эту девочку по-своему. Она учила её читать, заплетала ей косички, плакала, когда Лёлька в первый раз пошла в школу...

И в один миг всё это перечеркнула собственными руками. Потому что обиделась как дурочка, решила ударить побольнее. Ударила и попала ему в самое сердце.

А началось всё так обычно, безоблачно, много лет назад...

Познакомились они в институте. Ей двадцать шесть, ему тридцать два. Он уже был женат, разведён, с маленькой дочкой, которая жила с матерью. Андрей не скрывал ничего, сразу сказал всё как есть.

-Мил, у меня дочь есть, Лёлька. Три годика. Я её люблю очень, но если тебе это мешает, давай сразу разбежимся, чтобы потом не мучиться.

Мила тогда удивлённо рассмеялась.

- Ты чего, дурак? Почему мне это может мешать?

Андрей посмотрел на неё долгим взглядом. Сомневался, что она не понимает, на что соглашается. Молоденькая ещё совсем, жизни не видела...

Но Мила всё отлично понимала и жизни чуток хлебнула. Росла без отца, тот ушёл в другую семью, почти по соседству. Про дочь забыл. Поэтому Мила знала, каково это, когда тебя родной отец тебя бросает...

Мила и Андрей съехались в маленькую двушку на окраине города. Стены тонкие, мебель старая, но они были молоды и счастливы. Андрей работал на заводе инженером, Мила в какой-то конторе экономистом. Денег хватало только на еду и самое необходимое. Но Мила не жаловалась, даже находила их жизнь вполне приемлемой.

Однажды позвонила бывшая жена Андрея.

-Забирай Лёльку. Я выхожу замуж. Потом заберу, наверное...

Мила стояла рядом и слышала этот разговор. Андрей положил трубку, повернулся к ней растерянный, поникший... Наверняка за эти секунды расписал, как Мила собирает вещи, как он сидит в пустой квартире с Лёлькой... Но Мила перебила его "планы".

- Чего ты так смотришь, Андрюх? Я ведь совсем не против, собирайся скорее и вези.

На следующий день четырёхлетняя Лёлька стояла на пороге с маленьким рюкзачком и плюшевым зайцем под мышкой. Она смотрела на Милу испуганно, большими глазами. Мила подалась ей навстречу.

- Ну здравствуй, наш новый житель. Я Мила. Мы вместе будем жить с тобой и папой. Хочешь, чаю с печеньем? Я специально сбегала, купила двух видов.

Лёлька кивнула. Мила взяла её за руку, маленькую, холодную и повела на кухню.

Она не пыталась заменить мать, но когда Лёлька плакала по ночам, Мила сидела подле неё. Когда Лёлька боялась темноты, Мила оставляла свет в коридоре. Иногда ругала Андрея, когда тот был излишне строг. Когда Лёлька первый раз пошла в садик, Мила целый час стояла под окнами и прислушивалась - успокоилась ли?

А потом родилась общая дочь, Алёнка.

Андрей, когда увидел её в роддоме, не смог сдержать счастливой улыбки, обнимал жену, не выпускал её рук...

-Спасибо тебе, Мил...

-За что?

-За всё.

На обратном пути, совершенно посторонним прохожим сообщал счастливую новость, что у него дочь еще одна родилась и что он любит всех за это счастье, что даровали ему небеса...

Жили бедно, но дружно. Мила не помнила, чтобы они сильно ругались. Иногда спорили о деньгах, о том, как лучше воспитывать детей, о том, куда поехать в отпуск (так и не поехали никуда, денег не было). Но чтобы кричать, чтобы бить посуду, чтобы спать в разных комнатах, такого не было.

А потом Миле предложили работу.

В родном посёлке, где жила её мама, открывалось сельхозпредприятие. Нужен был экономист. Платили хорошо по тем временам даже очень. И жильё, считай готово - мамин дом, большой, с кучей комнат. Мила сразу сказала Андрею, такую возможность упускать нельзя.

-Давай переедем. Тут нечего думать.

Он помолчал. Он не хотел жить у тёщи, гордый был, но и держать семью в нищете не хотел тоже. Скрепя сердце согласился.

Потом уже понял, что ошибку допустил. И Мила поняла это потом, много лет спустя. А тогда она очень радовалась новой работе, новому дому, тому, что мама рядом поможет с детьми. Мама конечно помогала, чего скрывать. Но помогала по своему. Как-то за ужином, повязав фартук строго поглядела на зятя...

-Андрей,ты когда работу нормальную найдёшь? Или так и будешь на Милкиной шее сидеть?

Мила одёргивала женщину, защищала мужа

-Мама! Хватит!

-А что? Правду говорю. Двое детей, а он — инженер без работы. Хорош, нечего сказать.

Андрей молчал. Вставал из-за стола, уходил в сад, курил там, а Мила бежала за ним.

-Не обращай внимания. Она уже в возрасте, характер ни к черту...

-Она права. Я нищий.

-А мне не нужны деньги.

-Детям нужны.

Они обнимались. Мила думала, что со временем это пройдёт, привыкнут друг к другу мама с мужем. Но мама не унималась. Упрекала Андрея всем, и тем, что он пришёл в дом с "чужим ребёнком", и тем, что не может обеспечить семью, и тем, что Мила устаёт на работе, а он сидит дома.

Андрей пытался, искал работу, но в посёлке её не было. Только на полях трудиться, на лесопилку подсобные, но он не умел ничего этого, боялся. Городским же был, кабинетным. Умел чертить, рассчитывать, считать. А тут картошка, навоз, коровы...

Мила тоже с работы ушла через год. Обещанных денег не платили, а тяжесть была непосильная, сутками пропадала в полях, семью почти не видела. Остались без всего, без работы, без денег, без надежды.

Как раз тогда и случился тот самый разговор.

У Андрея была единственная вещь, которую он берёг больше всего на свете. Вязаный плед, шерстяной, с затейливым узором. Его мама связала за год до смерти. Она у него была настоящая мастерица, такие косы, такие ромбы, такие шишечки, что ни в одном магазине не купишь.

Андрей держал плед в ящике, переложенный нафталином. Доставал иногда, просто посмотреть, погладить, вспомнить детство и мамины руки. Мила понимала, что для мужа это не просто вещь, а память. Хотя иногда хотелось постелить необычную вещицу, но она никогда не трогала плед.

Мамка же этого совсем не понимала, ворчала...

- Чего он его прячет? Трясётся над тряпкой...

Мила отмахивалась, мол, мам, не трогай, это ему дорого. Но однажды, когда Андрея не было дома, мать всё же взяла плед, постелила в сенях на старый диван. Тот самый диван, куда дворовый пёс запрыгивал, когда его пускали в дом. Андрей вернулся, увидел, и в лице поменялся...

- Кто это сделал?

-Я! А что? Плед для дела, а не для пыли. Я сама в своём доме хозяйка, захотела и постелила!

Тёща вошла в раж, а Андрей молча снял плед. Потом пошёл в сени и долго сидел там, на крыльце, курил. Мила вышла к нему.

-Прости. Я не уследила.

- Не надо было нам сюда ехать. Я говорил.

-Ну чего теперь делать?

- Обратно ехать.

-А жильё? Работа? Как мы с девчонками будем по вокзалам шастать искать ночлег?

Он докурил, затушил бычок и ушёл в дом. С этого дня замкнулся, разговаривал только с детьми, с Милой коротко, по делу. С тёщей вообще не говорил. Через неделю он заявил за ужином, твёрдо, без сомнений.

-Я уезжаю. В город. Найду работу, сниму квартиру, потом вас перевезу.

Мила опешила.

-Один?

- Один. Так будет лучше и ты сама это понимаешь. Мне, мужику будет гораздо проще найти и работу и с жильём разобраться.

Мила конечно же понимала, он прав. Но внутри у неё всё кипело. Ей показалось он её бросает, уезжает, потому что не может жить с её матерью. Потому что устал и потому что она, Мила, не смогла защитить его.

Она так хотела сказать-"Я с тобой и точка!". Или- "Давай вместе придумаем что-то другое. Тебя одного не пущу!"

Но она сказала совсем другое, то, что сама не ожидала...

- Тогда забирай свою дочь

Слова вылетели сами. Мила не успела их поймать. Они уже летели через кухню, через стол, врезались в него острым копьём, пробили насквозь...

Андрей резко поднял голову - в его глазах было что-то такое, что Мила никогда не видела. Не гнев, не боль,а разочарование. Такое глубокое, что дальше уже некуда. Он даже переспросил, словно хотел убедиться...

-Что ты сказала?

Мила уже не смогла повернуть назад. Она уже вцепилась в эту обиду, как в соломинку и её несло...

-Я сказала забирай. Раз уезжаешь, забирай свои проблемы.

Лёлька стояла в дверях, всё услышала. Мила увидела её лицо, белое, испуганное, с большими глазами, полными слёз. И в тот же миг захотела провалиться сквозь землю.

- Лёлька, я не...

Но Лёлька убежала, а Андрей молча собрал вещи. Не прощаясь, не оглядываясь.

Он уехал через два дня с Лёлькой. Забрал свой плед, мешок своих вещей, детский рюкзачок. Мила стояла у окна и смотрела, как они идут по деревенской улице к автобусу. Лёлька обернулась на секунду. Мила подняла руку, но девочка отвернулась.

Андрей устроился на завод. Те же чертежи, та же зарплата, маленькая, но хоть что-то. Снимал угол в коммуналке. Лёлька ходила в школу, делала уроки, ждала отца с работы. Он приходил уставший, садился рядом, проверял тетрадки. Жили тихо, бедно, тяжело.

На заводе была женщина,Таня. Она работала в бухгалтерии, тоже одна, с ребёнком. Таня заметила Андрея, молчаливого, грустного. Стала помогать то обед принесёт, то Лёльку из школы заберёт, то вещи постирает. Андрей был благодарен. Он не искал любви, ему было не до того. Но Танино тепло грело.

У Тани был один недостаток-она очень любила выпить. Не каждый день, но часто. Сначала Андрей не придавал значения. Потом сам стал пить с ней. Тяжело было, душа болела по Миле, по дому, по тому, что разрушил свою семью сам. Он не пил много, так, чтобы забыться. Но иногда забывался слишком сильно.

И вдруг оказался зависимым, в отличии от Таньки...

Андрей приезжал к Миле два раза. Первый раз через год.

Она открыла дверь и замерла. Он стоял на пороге, похудевший, осунувшийся, с серым лицом.

-Мила, прости. Я без тебя не могу. Давай всё вернём. Помоги мне...

Она хотела кинуться ему на шею. Хотела сказать - "Да, да, да, я тебя ждала! Мы всё сможем исправить!" Но эта гордость дурацкая, тупая... Самолюбие задетое...

-А что, у твоей алкашки кончилась водка? Ко мне пришёл?

Он вздрогнул.

-Не надо так.

Мила чувствовала, что несёт чушь, но не могла остановиться.

-Быстро ты мне замену нашёл. А теперь обратно хочешь?

Он стоял, смотрел на неё с дикой тоской, горечью...

- Никого я не искал. Ты одна в моём сердце...

Она промолчала, а он ушёл. Не смог настаивать, надеялся на её чувства..

Второй раз через два года. Снова стоял на пороге. Еще более похудевший, с легким запахом спиртного, с трудом подбирающего слова. Сейчас, верни её в тот вечер, она бы затащила его в дом, отпоила бы чаем, согрела бы, ни за что бы не отпустила бы обратно... Но тогда в голове что творилось...

- Иди отсюда. Выпил,теперь совесть мучит? Пришёл мне нервы трепать?

Он не стал спорить, повернулся и ушёл, теперь уже навсегда.

Через несколько лет Миле позвонила Лёлька. Взрослая уже, голос совсем чужой, обиженный. Она немного запиналась от эмоций.

-Мила, папа...Папа утонул.

Ноги Милы подкосились, она села на табуретку.

-Как?

-С товарищами на речку поехали. Пили на берегу, а он, говорят, пошёл куда-то далеко от них прямо по реке замерзшей. Лёд совсем тонкий был. Провалился папка...

Мила молчала. В трубке тихо плакала Лёлька, затем бросила трубку.

Мила минуту сидела с трубкой в руках, затем вышла на кухню, обхватила себя руками. И завыла в голос. Она не плакала так даже на похоронах матери.

Потому что это она убила его. Не водка, не лёд, не Таня, а она, со своей гордостью. Её слова -"забирай свою дочь" били её по ушам, по голове..

Однажды Мила ехала в автобусе и увидела Лёльку. Узнала сразу по глазам. Такие же, как у Андрея серьёзные, грустные, с прищуром. Похожи они были.

Лёлька сначала не хотела говорить, отвернулась. Но Мила подошла, села рядом.

- Лёль. Прости меня.

Лёлька молчала долго. Потом заговорила.

-Я же вас так долго ненавидела. Вы меня предали.

-Я тебя предала. Сама знаю.

-Папа защищал вас. Говорил, что вы просто испугались. Мне так обидно было..

Мила заплакала.

Они сидели в автобусе, смотрели в окно. Люди заходили, выходили, никто не обращал на них внимания. А две женщины плакали, одна пожилая, другая взрослая, и не могли остановиться.

- Лёль. Ты простишь меня когда-нибудь?

Лёлька посмотрела на неё. Шмыгнула носом и улыбнулась, той улыбкой, которую Мила помнила с детства.

-Папа велел простит... Хотел, чтобы я вас нашла обязательно, когда-нибудь... Не знаю... Но я больше не злюсь...

Они вышли вместе, выпили кофе, договорились встретиться еще раз...

Мила однажды шла по рынку и увидела плед, что продавала бабулька одна, которой лет сто было. Глянула на пледик и ахнула - один в один, что у Андрея был, с такими же ромбиками, рюшками. Дорогущий был, но Мила отдала вдвое больше бабуле, купила не сомневаясь...

Она не знает, зачем ей этот плед. Лежит в ящике, иногда она его достает, с улыбкой расстилает на диване. Прислушивается и хочет услышать голос Андрея, как он ворчит, что она достала плед, что он испачкается, порвётся... А потом Мила проигрывает в голове их встречу, ту, когда он приехал к ней в первый раз, после разлуки...

-Раз приехал, заходи. Хватит дурить. Попробуем всё сначала?

Но ей никто не отвечает, да она и не ждет уже ответа...

Артёмка подходит к матери на кухню, такой простой, наивный, будто они олигархи...

-Мамуль... а мы есть хотим.

Ольга хочет закричать на сына, мол, чего ты тут устроил? Выгнать всю эту ораву, отругать их за то, что сожрали все запасы. "Идите домой, там и ешьте!" - так и вертится на языке.

Но мальчишки сидят за столом, голодные, с виноватыми лицами. У одного штаны на коленках порваны, у второго рубашка выцветшая, шитая перешитая, а другой совсем один растёт, под приглядом тётки пьющей. Ольга вздыхает.

- Ждите, сейчас что-нибудь придумаю.

Она ставит на плиту кастрюлю, сыплет всю крупу - пусть много получится. На сковороду кидает остатки маргарин, трёт морковку килограмм, тушит до мягкости, до золотистого цвета. Потом смешивает всё вместе. Каша получается оранжевая, яркая, почти праздничная.

Ольга раскладывает по тарелкам. Мальчишки набрасываются так, будто не ели неделю. Один жует, с полным ртом удивлённо разглядывает, помешивает лужкой...

-Тёть Оль, а что это?

-Каша такая...

-А почему такая цветная?

Артёмка болтливый парень, с хитринкой, улыбаясь смотрит на мать, живо нашел ответ.

- Потому что с любовью!

Они съедают всё до капли. Чистят тарелки хлебными корками (последними). А потом долго сидят, сытые, довольные... С новыми силами пошли во двор, играть в футбол...

Проходят годы...

Артёмка уже не школьник, подрабатывает на стройке, учится на вечернем. Высокий, сильный, весёлый. Ольга гордится им.

Однажды ей звонят - сын сломал ногу, повредил спину. Ольга уронила сумку и побежала прямо в тапочках в больницу, не чуя ног. В коридоре её встречает молодой парень. Тот самый, что был у неё в гостях в порванных штанах, Мишка, из соседнего подъезда...

-Тёть Оль, не волнуйтесь. Я Артёмку нашёл. Я там электриком работаю на стройке. Домой собрался, услышал крик, вызвал мужиков, скорую. С ним всё будет хорошо.

Во всей этой суете, Ольга только вечером вспомнила, как он уплетал кашу тогда, назвал лучшим поваром...

Проходит тридцать лет.

Ольга уже пенсионерка. Живёт скромно, но счастливо - Артёмка женился, внуки растут. А тут вдруг живот прихватило так, что ни лечь ни сесть. Она еще со своим характером терпела долго, думала просто отравилась... Дотянула...Скорая, больница, запущенный аппендицит, перитонит начинается. Врачи ругаются...

-Вы о чем думали? Вроде уже не молодая...Срочно оперируем. Но уже слишком много времени упущено... Есть кто из близких?

-Сын на дежурстве, только утром сможет прийти...

Ольгу везут в операционную. Она закрывает глаза и молится.

Просыпается в палате. Голова тяжёлая, язык не ворочается. Рядом сидит испуганный Артёмка, держит её за руку.

- Мам, ты как?

- Жива...

-Нам повезло с хирургом, говорят, очень хороший и блестяще всё сделал. Мам, твои соседки говорят, что он сам всю ночь у твоей палаты дежурил. Никогда такого не слышал...

Ольга и сама в шоке - чем заслужила такую честь? Вроде и больница самая простая, государственная...

В палату заходит мужчина в белом халате. Сорока пять лет примерно, усталый, но улыбается, принёс с собой несколько яблок в целлофановом пакете.

-Здравствуйте, Ольга Васильевна. Узнаёте?

Ольга всматривается, поглядывает на сына, тот тоже мотает головой пожимает плечами - совсем незнакомый мужчина, с бородкой...

-Не припоминаю, простите... Голова еще не соображает...

-Я бы Артёмку тоже не узнал, возмужал, поправился...А вот я вашу кашу цветную хорошо запомнил... Вкусная была она, наверное самая вкусная, что я ел когда-то. Очень хорошо помню, как вы меня не выгнали тогда, как многие делали, не желая кормить оборванца...

Ольга ахнула - тот самый Серёжа, что у пьющей тётки рос... Заплакала. Слёзы текут по морщинистым щекам, а она не вытирает.

-Спасибо тебе, Серёженька...

-Поправляйтесь, тёть Оль.

Ольга смотрит на него и думает - сколько же в мире добра спрятано в маленьких нелепых поступках, о которых тут же забываешь. Одна кастрюля каши, прошла через столько лет вернулась добром... Может, конечно, прогони их она тогда, ничего и не случилось бы...

Но не зря говорят - что посеешь, то и пожнёшь.

Да и семена не слишком сложные - морковка, крупа, маргарин. И доброе сердце, что не выгнало голодных мальчишек.

Её мужик согласно закивал, морща лицо.

Пассажирка с дредами села на своё место у окна, достала наушники, вставила в уши и уставилась в иллюминатор.

Вскоре еще одни товарищи обратили на себя внимание.

Молодые люди лет двадцати пяти, с крохотным ребёнком. Малышу от силы месяцев десять. Папаша, красномордый, слегка навеселе, уже на трапе глотнул из фляжки. Мамаша, худющая, с синяками под глазами, трясётся, пытается укачать орущего младенца. Мужик раздраженно прикрикнул на сына.

- Да чего ты орёшь? Чего тебе надо?

Они сели в середину салона. Ребёнок орал. Истошно, надрывно, на весь самолёт. Пока взлетали, пока набирали высоту, малыша отвлекли новые ощущения, перепады давления, крен, шум моторов. Он притих, глядя в окно круглыми глазами.

Но как только самолёт лёг на курс, концерт возобновился.

Час. Два.

Ребёнок плакал, уже задыхаясь от всхлипов. Папаша накачался ещё(пассажирам предлагали вино), орал то на жену, то на сына.

-Заткни его! Что ты за мать?!

Молодая сама начала плакать. Она ходила по проходу с ребёнком, трясла его, пыталась прислонить к груди, он отворачивался. Она явно не спала несколько суток, глаза красные, лицо серое. Ребёнка раздела почти догола, он раскраснелся, мокрый от слёз и пота.

Пассажиры не скрывая осуждали женщину.

- Дура! Зачем с таким маленьким в такой дальний перелёт? Могли бы подождать пару лет...

- И муж алкаш, сразу видно...

- Ребёнка жалко до слёз...

Молодая мать уже ничего не слышала. Она стояла посередине салона, держа на руках орущего малыша, и тихонько покачивалась, растерянная, сломленная.

И тут пассажирка с дредами поднялась.

Она вынула наушники, подошла к женщине. Всё так же, без тени эмоций протянула руки.

-Давай.

Молодая мать посмотрела на неё с недоверием. Татуированная женщина, проколотые губы... Но дрожащие ноги и боль в районе сердца сделали своё дело - она, словно пьяная, отдала сына.

-Иди поешь спокойно и поспите хоть час. Я присмотрю.

Уверенно взяла малыша, закутала его в плед и принялась ходить по проходу. Из конца в конец. Мягко, ритмично. Напевая что-то себе под нос.

Малыш минуты три выгибался, плакал. Потом затих, глядя на странные разноцветные косички, которые колыхались перед его глазами. Протянул руку, потрогал, стал их перебирать, тихонько тянуть.

Женщина не сопротивлялась. Она тихонько смеялась, когда он дёргал дреды, и продолжала ходить. Туда-сюда. Туда-сюда.

Через полчаса ребёнок уснул.

Она присела на своё кресло, бережно прижимая малыша к груди. Тот спал, приоткрыв рот, мерно сопя. Пассажиры, которые прежде косились на неё с опаской, теперь смотрели на неё с виноватым видом, пытались поймать её взгляд. Но пассажирка словно не замечала никого.

Молодая мать проспала два часа. Когда проснулась, ребёнок спал на руках у странной попутчицы. Та сидела неподвижно, боясь пошевелиться, хотя её собственная рука затекла. Молодая мама снова пустила пару слёз, теперь уже благодарных, светлых

-Спасибо... Я не знаю, как вас...

-Никак.

Она легонько погладила малыша по руке, убрала свои длинные дреды назад и снова уставилась в иллюминатор, словно что-то вспоминая или мечтая..

Всю оставшуюся дорогу ребёнок спал. Молодая мать тоже. Пьяный папаша храпел в кресле и никому не мешал.

Когда самолёт завершил посадку, та самая пожилая женщина, которая шептала мужу про «страшно смотреть», наклонилась к пассажирке с дредами.

- Вы простите меня. Я про вас плохо подумала.

- Бывает.

Она подождала когда все выйдут, затем, самая последняя забрала свой рюкзачок и вышла из самолёта, сутулясь, неся свою клетку с татуировками и разноцветными дредами. Молодая мать смотрела ей вслед, прижимая всё еще спящего сына. Муж протрезвел, просил прощения у жены. Жена будто бы и не была обижена, задумчивая, шагала в сторону автобуса, не сводила глаз с той пассажирки.

-Чего ты всё глядишь на неё? Странная она, да?

-Да... Странная... Я таких не встречала еще...