Три важных вопроса
Правитель одной страны стремился ко всякой премудрости. Дошли раз до него слухи, что есть некий отшельник, который знает ответы на все вопросы. Приехал к нему правитель и видит: дряхлый старик, копает грядку. Он соскочил с коня и поклонился старику.
- Я приехал, чтобы получить ответ на три вопроса: кто самый главный человек на земле, какое дело самое важное в жизни, какой день важнее всех остальных.
Отшельник ничего не ответил и продолжал копать. Правитель взялся ему помогать.
Вдруг видит: идет по дороге человек - все лицо кровью залито. Правитель остановил его, добрым словом утешил, принес воды из ручья, обмыл и перевязал раны путника. Потом отвел его в лачугу отшельника, уложил в постель.
Наутро смотрит - отшельник грядку засевает.
- Отшельник, - взмолился правитель, - неужто ты не ответишь на мои вопросы?
- Ты сам уже на них ответил, - проговорил тот.
- Как? - изумился правитель.
- Увидев мою старость и немощь, ты сжалился надо мной и вызвался помочь, - сказал отшельник. - Пока ты вскапывал грядку, я был для тебя самым главным человеком, а помощь мне была для тебя самым важным делом. Появился раненый - его нужда оказалась острее моей. И он стал для тебя самым главным человеком, а помощь ему - самым важным делом. Выходит, самый главный человек - тот, кто нуждается в твоей помощи. А самое важное дело - добро, которое ты ему делаешь.
- Теперь я могу ответить на свой третий вопрос: какой день в жизни человека важнее остальных, - проговорил правитель. - Самый важный день - день сегодняшний.
Самое ценное:
Один человек в детстве был очень дружен со стариком-соседом.
Но время шло, появились школа и увлечения, затем работа и личная жизнь. Каждую минуту молодой мужчина был занят, и у него не было времени ни вспомнить о прошлом, ни даже побыть с близкими.
Однажды он узнал, что сосед умер - и неожиданно вспомнил: старик многому научил его, стараясь заменить мальчику погибшего отца. Ощутив свою вину, он приехал на похороны.
Вечером, после погребения, мужчина зашёл в опустевший дом покойного. Всё было так, как и много лет назад…
Вот только маленькая золотая коробочка, в которой, по словам старика, хранилась самая ценная для него вещь, исчезла со стола. Подумав, что её забрал кто-то из немногочисленных родственников, мужчина покинул дом.
Однако через две недели он получил посылку. Увидев на ней имя соседа, мужчина вздрогнул и открыл посылку.
Внутри лежала та самая золотая коробочка. В ней оказались карманные золотые часы с гравировкой: «Спасибо за время, что проводил со мной».
И он понял - самым ценным для старика было время, проведённое со своим маленьким другом.
С тех пор мужчина старался как можно больше времени уделять жене и сыну.
Жизнь измеряется не количеством вдохов. Она измеряется количеством моментов, которые заставляют нас задержать дыхание.
Время утекает от нас каждую секунду. И его нужно полезно тратить прямо сейчас.
Жизнь, как она есть:
Я расскажу вам притчу: в стародавние времена пришла к Гаутаме Будде убитая горем женщина, потерявшая сына. И стала она молить всемогущего вернуть ей ребенка. И велел Будда женщине вернуться в селение и собрать по горчичному зернышку с каждой семьи, в какой не сожгли бы на погребальном костре хотя бы одного ее члена. И обойдя свое селение и множество других, не нашла бедняга ни одной такой семьи. И поняла женщина, что смерть есть естественный и неотвратимый исход для всех живущих. И приняла женщина свою жизнь такой, как она есть, с ее неизбежным уходом в небытие, с вечным круговращением жизней.
«Притчи Востока. Ветка мудрости», Виктория Александровна Частникова, 2014г.
Легенда о птице улетевшей до начала полёта
Мир — лишь Будды сон.
Смолкли споры на горе.
Чай вскипает в тишине.
Радуга в холсте.
Сон растаял без следа.
Только Ясный Свет.
Ом
Во времена, когда мир ещё мерил время шагами, а гора Кайлас подпирала самое небо, сошлись на её вершине четверо мудрецов. Ветер трепал их одежды, а под ногами лежала спящая долина человеческих судеб. Собрались они не для молитвы, а ради поиска слона в тёмной комнате и спора, который зрел в их сердцах веками: чья тропа к Истине прямее, и какая сила в Великом Финале спасёт этот мир.
Первым ударил в грудь хтонический старец — Эхо Сути. На нём были шкуры, а в руках он держал бубен из кожи космического оленя, на котором охрой было начертано древо с глубокими корнями. Он замер в неподвижности, укореняясь в скале, словно призывая землю в свидетели своей первородной силы.
— Моя правда — корневая, земельно-имущественная! — прогремел шаман, и голос его отозвался эхом в подземных пещерах, как первый слог Книги Бытия. — Когда наступит Конец Света, духи стихий заберут своё. Земля разверзнется, поглотит города и вернёт людей в дикое, чистое праматеринское лоно. Только память предков, прах, из которого мы созданы, и верность камню спасут душу. Без Земли вы — лишь призраки!
Тогда сделал шаг вперёд кроткий старец в чёрной рясе — Слеза Бездонности. Из его глаз тихо катились слёзы, и там, где они падали на скалу, пробивались хрустальные родники. В руках он сжимал чётки, а на его груди тускло поблескивал серебряный крест, омываемый этими слезами.
— Ошибаешься, брат, — тихо молвил христианский монах, и голос его звучал как журчание живой воды Иордана. — Финал мира — это Великое Искупление. Вселенная тонет в грехах и страданиях, и спасет её лишь Океан Милосердия. Мои слёзы и молитвы смоют вековую грязь. Вода очистит осквернённую твердь, это будет новое крещение мира, которое превратит яд обид в зеркальную гладь прощения. Без Воды ваша земля останется лишь бесплодной пустыней.
Тут в центр круга, легко ступая по воздуху, ворвался кружащийся дервиш — Вдох Невесомости. Его белый плащ развевался, создавая маленькие смерчи, а на голове возвышалась войлочная шапка— символ надгробия его собственныму я. В такт его вращению разносился шёпот ветра, напоминающий библейское дыхание жизни, что Господь вдохнул в ноздри человека.
— Вы оба привязаны к плотности! — рассмеялся суфий, раскинув руки словно крылья, где правая ладонь была обращена к небу для получения благодати, а левая — к земле для её передачи. — Снятие покрова с Истины — это великий Вдох Вечности, растворение в божественном Ничто! Когда Господь призовёт мир обратно, дух освободится от оков притяжения. Воздух подхватит очищенные души и унесёт их ввысь, стирая границы между «верхом» и «низом». Мы станем лёгкими, как божественный стих. Без Воздуха вы задохнетесь в своих пещерах!
Последним в круг ступил буддист — Пламя Радости. Он был облачен в шафрановое одеяние цвета раскаленного угля, а его глаза светились безумной, сострадательной любовью ко всему сущему. В руках он держал хрустальный кубок, в котором яростно полыхал огонь высшего знания — Праджни. За его спиной, соткавшись из тёплого воздуха, медленно вращалось Пылающее Колесо Дхармы.
— Воздух лишь раздувает моё пламя! — воскликнул он, и голос его прозвучал как раскат священной мантры, разрывающей оковы сна.
— Конец времён — это Вселенский Пожар Истины! Мой Огонь — это пламя всесожигающего различения. Оно испепелит эгоизм, сожжёт дотла иллюзию разделения между миром и пустотой, между сансарой и нирваной. В этом огне сгорит невежество, и больше не останется «меня» и «тебя» — только чистый свет великого Освобождения. Без Огня ваши души так и останутся холодными, запертыми в колесе вечных страданий!
И так они спорили, возвышая свои голоса, пока скалы не начали дрожать от их гордыни. Каждый кричал, что его стихия главная, его путь единственный, а его Истина самая истинная.
Но вдруг небо над Кайласом раскололось, и тьма отступила. Из самого сердца космоса с оглушительным раскатом изначального звука ОМ вылетела ослепительная Жар-Птица. Она была самой Молнией — Вспышкой Очевидности. Жар-Птица пронеслась над ними, взмахнув крыльями из чистого, нестерпимого света.
В эту единую космическую секунду Метафизическая Молния прорезала сознание каждого из спорящих. Вспышка была столь мощной, что в её свете мгновенно исчезло время, а вместе с ним и их шоры. Запахло озоном.
В чудесный миг великого безмолвия шаман, монах, дервиш и буддийский практик увидели истину. Они поняли, что Жар-Птица соединила их всех в одно целое. Молния не могла бы родиться без Воздуха, который дал ей пространство для полёта. Она не могла бы ударить без Земли, которая притянула её силу. Она вспыхнула ярчайшим Огнём Любви и пролилась на мир благодатным дождём сострадательной Воды.
Мудрецы переглянулись, и на их лицах появилась одинаковая блаженная улыбка. Спор смолк навсегда. Они осознали, что никто из них не был лучшим или главным — каждый из них был лишь неотъемлемой частью Единого Целого.
Жар-Птица сделала последний круг, её световой след угас, и в ту же секунду все четыре стихии и сама Молния мягко растворились в бездонном, прозрачном Эфире Будды что медитировал внутри горы и устал слушать их ругань. Будда открыл глаза и пошёл заваривать чай, а мир понял, что весь этот нелогичный спор и сам Апокалипсис были лишь прекрасным сном Божества, пробудившегося в Ясном Свете. Пробудившись, он не разрушил мир, но вернул его в истинное состояние: туда, где форма неотлична от пустоты, а пустота неотлична от формы.
Мир снова стал чистым холстом, абсолютным потенциалом, готовым в любой миг взорваться миллиардами радуг, жизней, стихий, поисков и дорог — но теперь уже навсегда помнящим о своем неразрывном единстве.
Вот так Будда молча явил свои милосердие, любовь и мудрость глупцам и добро в сказке победило зло и неведение.
БУДДА КАК ЗЕРКАЛО КАПИТАЛИЗМА
Есть особая ирония в том, что самым дорогим товаром постаревшего капитализма оказалось отсутствие. Неделя молчания в ретритном центре в Калифорнии стоит дороже недели в Диснейленде. Приложение Calm, продающее тишину и шум дождя, оценивалось инвесторами в два миллиарда долларов - за компанию, чей продукт по строгому счету состоит из ничего. Пустая комната, пустой ум, пустой календарь перешли в разряд роскоши, и маркетологи научились оформлять это словом из буддийского словаря - «пустота», шуньята, - обычно не подозревая, что берут в руки один из самых опасных концептов в истории человеческой мысли. Нагарджуна, философ второго века, выковавший учение о пустоте в его зрелой форме, оставил на этот счет прямое предупреждение: пустота, неверно понятая, губит недалекого человека, как змея, схваченная не за тот конец. Рынок схватил змею ровно за хвост и теперь бодро продает ее в красивой упаковке, уверяя, что она не кусается.
Чтобы оценить масштаб недоразумения, надо понимать, что шуньята в мадхьямаке означает вещь скучную и головокружительную одновременно: отсутствие у любых явлений собственной, независимой, самодостаточной природы. Все существует только во взаимной обусловленности - пратитья-самутпада, зависимое возникновение. Чашка пуста от «чашечности» как таковой: она есть глина, труд гончара, форма, назначение, язык, на котором мы договорились называть ее чашкой. Пустота - это свойство отношений, а никак не субстанция, не пространство, не блаженное ничто, в которое можно нырнуть после работы. Нагарджуна довел мысль до логического предела, объявив пустой и саму пустоту: шуньята-шуньята, пустота пустоты, встроенный предохранитель от превращения учения в очередной абсолют. По сути, это философская машина для разборки любых абсолютов, включая себя саму. И вот этот антитоварный по самой своей конструкции концепт - учение о том, что ничто не может быть схвачено, присвоено и зафиксировано, - стал брендом, который можно схватить, присвоить и зафиксировать в подписке за девять долларов девяносто девять центов в месяц. Будда, заметим, умер, по преданию, отказавшись назначить преемника и велев ученикам быть светильниками самим себе; патент на светильник он тоже ни на кого не оформил, за что индустрия ему до сих пор благодарна.
Справедливости ради, буддизм никогда не был невинной жертвой, впервые изнасилованной рынком. Историк Жак Жерне в классической работе о буддизме в китайском обществе показал, что средневековые монастыри вдоль Шелкового пути работали как банки, ломбарды и зернохранилища: они выдавали кредиты, принимали залоги, аккумулировали такие богатства, что императоры периодически устраивали секуляризации, по размаху сопоставимые с действиями Генриха VIII. Экономика заслуг - пунья - с самого начала была именно экономикой: мирянин кормит монаха, монах производит заслугу, заслуга конвертируется в лучшее перерождение, и эта схема обмена невидимым товаром пережила все империи, при которых работала. Тайский рынок освященных амулетов сегодня ворочает сотнями миллионов долларов, в Японии феномен «похоронного буддизма» давно стал самоироничным термином самих японцев, а Amazon Japan в 2015 году запустил услугу доставки монаха на дом для заупокойной службы - «обосан-бин», монах почтой, с прозрачным прайсом и отзывами покупателей. Настоятель Шаолиня Ши Юнсинь десятилетиями носил прозвище «монах-гендиректор», выстроив вокруг монастыря транснациональную корпорацию с шоу, франшизами и торговыми марками, пока летом 2025 года не попал под следствие - в том числе по подозрениям в растрате монастырских активов. Так что пафос «Запад испортил чистую дхарму» историю упрощает до карикатуры. Новизна нынешней ситуации в другом: впервые товаром стала сама пустота, сердцевина учения, а не сопутствующие ей ритуальные услуги.
Путь пустоты на прилавок хорошо задокументирован. Дайсэцу Судзуки в середине двадцатого века переупаковывает дзен для западного интеллектуала - уже тогда с заметным креном в сторону чистого опыта, очищенного от ритуала, общины и этики. В 1979 году молекулярный биолог Джон Кабат-Зинн запускает в клинике Массачусетского университета программу снижения стресса на основе осознанности, MBSR, сознательно убрав из нее все буддийское: остается голая техника внимания, пригодная для страховой медицины. В 2007 году инженер Google Чед-Менг Тан создает корпоративный курс «Ищи внутри себя», и осознанность официально становится производственным ресурсом Кремниевой долины. К 2019 году, когда Рональд Пёрсер публикует «McMindfulness», индустрия оценивается в миллиарды: медитируют трейдеры Goldman Sachs, медитируют сотрудники Amazon между нормативами склада, медитируют американские морпехи по программе фитнеса ума перед развертыванием. Пёрсер формулирует суть претензии хирургически точно: осознанность, оторванная от этики и общины, превращается в технологию адаптации к невыносимому. Если работник выгорел, ему продают приложение, а не пересматривают нагрузку; страдание, у которого есть структурные причины, объявляется проблемой индивидуальной настройки внимания. Славой Жижек сказал об этом еще в 2001 году с обычной своей бесцеремонностью: западный буддизм - идеальная идеологическая добавка к капитализму, позволяющая участвовать в гонке на полной скорости, сохраняя внутреннюю дистанцию «на самом деле я не это». Дзенская невозмутимость как смазка для машины, которую больше незачем останавливать. Добавлю к этому только то, что сам Жижек – плоть от плоти того самого капитализма и его верный слуга. Не надо этого забывать.
Психологически механизм спроса прозрачен. Герберт Саймон еще в 1971 году заметил, что богатство информации создает бедность внимания, и экономика внимания довела этот дефицит до предела: пустота стала самым редким ресурсом в жизни человека, чей телефон вибрирует двести раз в день. Рынок, уничтоживший тишину, с энтузиазмом продает тишину обратно - классическая схема, по которой сначала продают фастфуд, потом диету. Но глубинная психология видит здесь слой потемнее. Чогьям Трунгпа, тибетский лама с безошибочным чутьем на западные самообманы, уже в 1973 году назвал это духовным материализмом: эго способно присвоить что угодно, включая практики, предназначенные для его демонтажа. Медитирующий менеджер коллекционирует состояния покоя, как коллекционируют вино; ретриты ложатся в резюме духовного роста; само «отпускание» становится достижением, которым можно тихо гордиться. Получается оксюморон в чистом виде: продажа не-я для укрепления я, аренда пустоты для обустройства самости. Буддийская традиция называла правильное памятование - самма-сати - седьмым звеном восьмеричного пути, намертво сцепленным с правильным действием, правильной речью и правильными средствами к существованию; вырезанная из этой связки «голая внимательность» похожа на скальпель, вынутый из операционной и проданный в отделе кухонных ножей. Режет исправно, но к исцелению уже отношения не имеет.
Самое интересное начинается, когда спрашиваешь, что эта сделка делает с самим капитализмом, и вот здесь, заглядывая на столетие вперед, я вижу развилку, о которой индустрия предпочитает молчать. Сценарий первый, инерционный: поглощение завершается. Пустота окончательно становится функцией пользовательского опыта, медитацию ведет персональный ИИ, обученный на записях учителей и умеющий продлевать сессию ровно до восстановления продуктивности, нейроинтерфейсы дозируют покой, как дозируют кофеин, а дхарма занимает место на полке веллнеса между коллагеном и криотерапией. Технически к этому все готово уже сейчас. Но есть и второй сценарий, и у него солидные исторические прецеденты. Практика, даже купленная по глупым мотивам, иногда срабатывает по-настоящему - так в позднеримской империи модное восточное суеверие, которое знать принимала поверхностно, незаметно переварило саму империю. Подлинное созерцание пустоты разбирает на части ровно ту конструкцию, на которой держится потребительская субъективность: устойчивое «я», которое чего-то хочет, чем-то недовольно и что-то приобретает, чтобы заткнуть недовольство. Реклама работает только с тем, кто верит в собственную нехватку. Человек, на опыте увидевший, что хватающийся субъект сам пуст, становится для рынка проблемным клиентом: ему трудно продать статус, страх и обновленную версию его самого. Капитализм, торгующий осознанностью, в каком-то смысле распространяет инструкцию по демонтажу собственного фундамента, рассчитывая, что никто не дочитает до конца. Пока расчет оправдывается - дочитывают единицы. Весь вопрос ближайших ста лет в том, останется ли эта пропорция прежней, когда практиками занимаются уже сотни миллионов, а усталость от экономики внимания становится массовой политической эмоцией.
Буддизм всегда жил на двух уровнях истины - конвенциональной и окончательной - и научился не путаться в показаниях. На конвенциональном уровне мы увидим дальнейший расцвет рынка ничто: ретриты темноты, цифровые детоксы по цене круиза, сертифицированных учителей пустоты с личным брендом и, рискну предсказать, первые судебные споры о правах на медитативные методики. На окончательном уровне не изменится ровным счетом ничего, и в этом утверждении больше содержания, чем кажется: пустоту невозможно ни продать, ни купить по той же причине, по которой невозможно продать отражению зеркало. Нагарджуна улыбнулся бы нынешней ситуации без всякого негодования - его диалектика как раз и показывала, что любая попытка схватить пустоту возвращает тебе твою же хватающую руку. Рынок, продающий ничто, в итоге продает упаковку, и упаковка эта бывает даже полезной: кто-то, купив подписку на тишину ради продуктивности, однажды случайно услышит в этой тишине вопрос, на который не отвечает ни один тариф. С таких случайностей, собственно, религии и начинались. Так что сдача с этой сделки еще не выдана, и я бы не спешил уходить от кассы.
Продолжение следует.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "ПЬЕСА"
(ссылка в профиле)
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!
Сестра Ниведита: обретение веры в Индии
Я англичанка по рождению и воспитанию, и до восемнадцати лет меня учили и наставляли так, как принято воспитывать английских девушек. Христианские религиозные догматы, разумеется, были привиты мне с ранних лет.
Ещё с отрочества я была склонна благоговеть перед всеми религиозными учениями. Я преданно поклонялась Младенцу Иисусу и любила Его всем сердцем за те самопожертвования, на которые Он всегда добровольно шёл. Мне казалось, что я не могу в достаточной мере воздать Ему хвалу за то, что Он позволил распять Себя, дабы даровать спасение роду человеческому.
Но после восемнадцати лет в моей душе начали зарождаться сомнения в истинности христианских догматов. Многие из них стали казаться мне ложными и несовместимыми с истиной. Эти сомнения крепли всё больше, и вместе с тем моя вера в христианство расшатывалась. Семь лет я пребывала в этом зыбком состоянии духа — была глубоко несчастна и всё же отчаянно жаждала обрести Истину.
Я избегала церкви, но порой стремление принести покой своей душе толкало меня броситься в храм и раствориться в богослужении, чтобы ощутить внутреннее умиротворение — как я делала это прежде и как делали окружающие меня люди. Но, увы, не было ни мира, ни покоя моей смятенной душе, всем своим существом стремившейся познать истину.
В течение этих семи лет сомнений мне пришло в голову, что в изучении естественных наук я наверняка смогу найти ту истину, которую искала. С пылом я принялась изучать, как был сотворён этот мир и всё в нём сущее, и обнаружила, что в законах Природы, по крайней мере, есть последовательность. Однако от этого догматы христианской религии показались мне ещё более противоречивыми.
Именно тогда мне в руки случайно попало жизнеописание Будды. В нём я обнаружила, что вот, увы, тоже был Младенец, живший за много столетий до Младенца Христа, но чьи жертвы были не менее самоотверженными. Этот дорогой моему сердцу Младенец Гаутама глубоко завладел моими мыслями. Ещё три года я была погружена в изучение религии Будды, всё больше убеждаясь в том, что спасение, которое он проповедовал, несомненно, более созвучно истине, нежели проповеди христианской религии.
И вот настал переломный момент для моей веры. Двоюродный брат вашего великого вице‑короля, лорда Рипона, пригласил меня на чай, чтобы познакомить с великим Свами из Индии, который, по его словам, возможно, поможет в тех исканиях, которых так жаждала моя душа. Этим Свами оказался не кто иной, как Свами Вивекананда, ставший впоследствии моим Гуру. Его учения принесли облегчение моему сомневающемуся духу, так долго тосковавшему по истине.
Однако мои сомнения рассеялись не за одну и не за две встречи. О нет! Мы провели немало горячих бесед, и я размышляла над его учением больше года. Затем он предложил мне посетить Индию, чтобы увидеть йогов и изучить этот предмет на самой родине его возникновения. И там я, наконец, обрела веру, на которую смогла опереться, и получила свою Мукти (Освобождение) через возвышение духа — вплоть до его слияния с Анандой (Высшим блаженством).
Теперь я рассказала вам, как и почему я приняла эту вашу религию. Если вы хотите услышать больше, я с радостью продолжу.
Я люблю Индию как родину высочайшей и лучшей из всех религий; как страну, где возвышаются самые величественные горы — Гималаи; как место, где находятся величайшие вершины. Это страна, чьи дома — обители, где чаще всего можно встретить семейное счастье; где женщина бескорыстно, ненавязчиво, безропотно служит своим близким от ранней зари до вечерней росы; где мать и бабушка продумывают, предвидят и созидают уют для своих домочадцев, забывая о собственном счастье. В этой самоотверженности женственность возносится на её величайший пьедестал.
Вас, мои сёстры, каждую из которых я нежно люблю за то, что вы — дочери этой прекрасной земли, Индии, — каждую из вас я призываю изучать великую литературу вашего Востока, предпочитая её литературе Запада. Ваша литература возвысит вас. Держитесь за неё. Держитесь за простоту и трезвость вашей семейной жизни. Храните её чистоту такой, какой она была в древние времена и какой она всё ещё живёт в ваших простых домах.
Не позволяйте современным модам и излишествам Запада, а также современному английскому образованию разрушить ваше благоговейное смирение, ваши прекрасные семейные узы, сотканные из любовной заботы старших о тех, кто от них зависит, и из ответного почтительного и сыновнего уважения, которое младшие по долгу отдают старшим.
Я обращаюсь с этим призывом не только к моим индуистским сёстрам, но и к мусульманским, и ко всем остальным моим сёстрам. Все вы — мои сёстры, ибо вы — дочери страны, ставшей мне второй родиной, где я надеюсь продолжить дело моего глубокочтимого Гуру Вивекананды.
~ Сестра Ниведита
(ПСС / Том 2 / Лекции и статьи / Как и почему я приняла индуистскую религию / Лекция, прочитанная в четверг, 2 октября 1902 года, в Клубе индуистских дам, Бомбей)
Китайские монастыри буддистов в средние века
автор: Васильев Леонид Сергеевич
Монастыри и экономика Китая
Структурная рыхлость, характерная для буддизма как религии, не придающей особого значения деяниям в обществе, не означала, однако, что монастыри и монахи вообще были равнодушны к жизненным благам.
За многие столетия, прошедшие с первых шагов буддизма, само это учение и образ жизни его адептов сильно изменились, особенно в Китае.
<...>
Теперь же монахи, правда во имя увеличения монастырских доходов, принимали бойкое участие в торговых операциях и порой имели немалое личное имущество.
По свидетельству некоторых авторов, только торговля воскурениями, благовониями и другими атрибутами культа в два священных буддийских дня – в новолуние и полнолуние – давала некоторым монастырям доходы, которых хватало на весь месяц [80, 105].
А ведь этот вид доходов был одним из наиболее скромных среди статей монастырского хозяйства.
За чтение сутр, совершение заупокойных служб и погребальных церемоний в монастыри стекалось много денег, особенно от состоятельных людей. Кроме того, монахам и монастырям часто подносили богатые дары.
Крупные монастыри получали щедрые дары от императора, членов его семьи и богатых землевладельцев. Наконец, монастырям принадлежало немало земли, которая и давала надежный доход [736, 126].
В средневековом Китае, как и в Европе, монастырь, особенно крупный, представлял собой богатое поместье, на землях которого нещадно эксплуатировался труд окрестных крестьян. Кроме пахотных земель, обрабатывавшихся главным образом крестьянами, выплачивавшими ренту, в хозяйстве были обширные садовые участки с плодовыми деревьями, виноградниками, чайными плантациями, а также водяные мельницы, прессы для отжима масла и т. п. [268, 261 – 273].
Многие текущие работы в хозяйстве выполнялись монахами и послушниками <...>, наиболее тяжелые – монастырскими рабами и низшими служками-кандидатами, вербовавшимися из тех же крестьян, стремившихся найти в монастыре лучшие для себя условия жизни.
Источник: "Культы, религии, традиции в Китае", автор: Васильев Леонид Сергеевич
По щам!
Кабадди — древнейшая командная игра, популярная в Азии, которая сочетает элементы борьбы, пятнашек и регби. Родоначальницей считается Индия. Упоминания встречаются в древнеиндийском эпосе «Махабхарата». Считается, что кабадди увлекался Будда. (Из Сети)



