— За победу чистой глупости над здравым смыслом! — провозгласил Емеля, лениво салютуя расписной кружкой с квасом.

Он лежал на лавке, подложив под голову пуховую подушку. Напротив, у стола, сидел Солдат: усы кольцом, мундир в заплатах, а взгляд цепкий, как у человека, двадцать лет спавшего вполуха. В самом тёмном углу трактира, положив локти на засаленный дубовый стол, ухмылялся Ёрш Ершович. Лицо у Ерша было острое, колючее, а в рукаве постоянно что-то шуршало — то ли кости краденые, то ли купчие фальшивые.

— Ты, Емеля, дурак и есть, — благодушно отозвался Солдат, деля ножом краюху хлеба. — Твоё везенье, как говорится, — до первого столба. Ну, пожалел ты щуку, ну, выгорело тебе. А ну как завтра щуки передохнут? На санях без лошади далеко уедешь?

— А мне далеко и не надо. Мне и тут тепло. Главное ведь что? Душой быть чистым, зла не мыслить, печку вовремя подкармливать — подтапливать. Мир, служивый, он как прорубь: если ты в него камней не бросаешь, он тебе и щуку, и царевну, и полцарства в придачу выдаст. Без хитрости жить надо. Проще. И все у тебя будет.

Ёрш Ершович в углу мерзко заржал, аж кости в рукаве загремели и купчие зашуршали.

— Без хитрости он жить собрался! Ну-ну. Да твою недвижимую прорубь завтра местный целовальник на своего сына приватизирует, а на движимую печь налог введёт, а царевну твою за долги купцам отдаст и хорошо еще, если она, как Лариса Дмитриевна, разменом в их делах не станет. Знаем мы этот мир.

— Ну, зачем сразу так то, — покачал головой Солдат. — Ты, Ёрш, во всём только гниль видишь. Хитрить — оно, конечно, надо, без этого — пропадёшь. Но хитрость хитрости рознь. Попросился я раз на ночлег к бабе — жадная, ух! Соли жалеет, крупы жалеет. Ну, я ей топор в котёл и кинул. Дальше вы знаете. Вот и каша из топора! И бабе по приколу сыта, и я не голодный. Против чужой скупости умишко размять, да развлечься — святое дело. Но чтоб без вреда. Тут у меня строго.

— Без вреда! — передразнил Ёрш, сплюнув на солому. — Это полумеры, служивый. Мелко плаваешь. Я намедни судейскому чинуше так воду замутил, что он сам мне кошелёк отдал, да ещё извинялся, что тугриков в нем немного. Мир — это мутная вода. И кто сильнее намутил, да точнее уколол, тот и сам сыт и семья в достатке. А ваши сопли про доброту — для нищих.

Емеля вздохнул, лениво перевернулся на другой бок, поворочался, устроился поудобнее и оценил кредо Ёрша:

— Скучно ты живёшь, Ёрш. Всё суетишься, колешься. А счастье — оно в покое.

Солдат долго смотрел в свою кружку.

— Ты, Емеля, ждёшь, что мир вокруг тебя сам устроится, — сказал он наконец. — Это не доброта, это лень, может, и святая. Но тебе повезло раз, повезло два. А ежели что случится и не будет щуки, придётся тебе с печи слезть, а ни рук мозолить, ни головой думать ты не умеешь.

Емеля притих. Солдат повернулся к углу:

— А ты, Ёрш, думаешь, что всех переиграл, потому что тебе на всех плевать. Только плут всегда один. Жрёшь втихаря, спишь вполглаза, в каждом друге видишь нож. Ты не хозяин жизни, ты раб своего страха остаться ни с чем. Твоя хитрость — петля, которую ты сам себе на шею мотаешь.

Он отложил нож.

— Вы, братаны, два конца одной беды. А имя той беде — крайность. Умную вещь скажу, только вы не обижайтесь: по Гегелю, ты, Емеля, — тезис, а ты, Ёрш, — антитезис.

— Кто я, по кому я? — подал голос ошарашенный Емеля.

— Немец один такой, вроде как философ. В полковой библиотеке книга евоная промеж уставом караульной службы и сонником стояла. Так вот. Чистый принцип в жизни не живёт, как рыба на берегу: красивая, а не дышит. Доброта без хитрости — съедят. Хитрость без доброты — сам себя съешь. Жизнь — она в синтезе.

— А ты-то сам кто, нас учить, — отставной мессия в погонах? — огрызнулся Ёрш.

— А я и есть синтез, — усмехнулся Солдат. — Моя хитрость — щит, а не меч. Кто на чужом горбу в рай въехать хочет — того и дурачу. А с человеками и я — человек.

В трактире стало тихо. Емеля смотрел в потолок. Ёрш крутил в пальцах пустую рюмку. Потом плеснул в неё и поднял:

— Ну, синтез. Раз ты такой учёный — за кого крайнюю?

Солдат подумал.

— За того, кто досюда дочитал и думает, что это не про него. Для нас-то уже ничего не изменится: мне век кашу из топора варить, Емеле век на печи лежать, Ершу век в бегах быть. Нас уже дописали. А ему свою историю ещё писать-дописывать.

Чокнулись