shichenga

shichenga

Топовый автор
Александр Молчанов, сценарист, драматург, основатель первой российской сценарной онлайн-мастерской (в 2008 году). Сайт: https://www.shichenga.ru/
На Пикабу
Дата рождения: 7 марта
в топе авторов на 510 месте
30К рейтинг 840 подписчиков 0 подписок 843 поста 35 в горячем
Награды:
Пикабу 17 лет!
5

РЕИНКАРНАЦИЯ СУЩЕСТВУЕТ!⁠⁠

На берегу Ганга в Варанаси есть гхат Маникарника, где погребальные костры не гаснут ни днём, ни ночью. Местные жители скажут вам, что огонь здесь горит уже несколько тысяч лет. Это легенда, и проверить её невозможно, но стоит постоять там полчаса, и спорить уже не хочется. Дрова складывают аккуратными штабелями, тело в оранжевом саване укладывают сверху, и через несколько часов от человека, который ещё неделю назад торговался на рынке за манго, остаётся пепел и столб дыма, медленно уходящий в индийское небо. Для миллионов людей это момент, когда душа отправляется в путь к новому телу. Физик, стоящий рядом, увидел бы ту же картину иначе. Над рекой поднимаются триллионы триллионов атомов углерода, азота и водорода, которые через несколько месяцев разойдутся по всей атмосфере планеты, войдут в листья деревьев в Бразилии, в планктон Тихого океана, в зерно, из которого испекут хлеб в Норвегии. И самое странное начинается, когда понимаешь, что обе эти картины описывают один и тот же процесс, только с разной точностью.

Начнём с самого грубого, вещественного уровня, где наука стоит на твёрдой почве. Каждый атом углерода в вашем теле родился в недрах звезды, которая погибла задолго до появления Солнца. В 1953 году британский астрофизик Фред Хойл сделал смелое предсказание: чтобы углерод вообще мог образовываться в звёздах в заметных количествах, у ядра углерода должно существовать особое энергетическое состояние, которое никто ещё не наблюдал. Экспериментаторы из Калтеха проверили и нашли его ровно там, где он сказал. Через четыре года, в 1957-м, Маргарет и Джеффри Бербидж, Уильям Фаулер и тот же Хойл опубликовали работу, которую физики до сих пор называют просто по первым буквам фамилий, B²FH, и в ней показали, как звёзды шаг за шагом выковывают почти всю таблицу Менделеева. Кальций в ваших костях и железо в гемоглобине прошли через ядерные печи звёзд и были выброшены в космос взрывами сверхновых. А 17 августа 2017 года детекторы LIGO и Virgo поймали гравитационные волны от столкновения двух нейтронных звёзд, и телескопы по всему миру увидели в месте этой катастрофы следы рождения тяжёлых элементов, включая золото. Если на вашем пальце обручальное кольцо, то металл в нём, по всей видимости, родился в подобном столкновении. Есть деталь, которую мало кто замечает: водород, из которого состоит значительная часть воды в ваших клетках, звёзды почти не производят, они его только сжигают. Большая часть этого водорода образовалась в первые минуты после Большого взрыва, около тринадцати миллиардов восьмисот миллионов лет назад. Каждый раз, когда вы пьёте воду, вы встраиваете в себя вещество, которое старше любой звезды на небе.

Вы сделаны из пепла погибших солнц, и это ваша первая прошлая жизнь из множества.

Атомы при этом удивительно непоседливы. Писатель Сэм Кин в книге «Последний вздох Цезаря» (2017) популяризировал старый расчёт физиков: в одном вдохе содержится примерно десять в двадцать второй степени молекул, а во всей атмосфере Земли их примерно в десять в двадцать второй степени раз больше. Отсюда следует неожиданный вывод. За две тысячи лет ветры перемешали воздух планеты так тщательно, что в каждом вашем вдохе, по статистике, оказывается в среднем около одной молекулы из последнего выдоха Юлия Цезаря. И одна из выдоха Клеопатры, и одна из выдоха любого человека, жившего достаточно давно. Атмосфера работает как гигантское общее лёгкое, через которое дышало всё человечество. Тело, сожжённое сегодня на Маникарнике, через несколько лет будет рассеяно по всей биосфере, и какая-то его частица почти наверняка однажды окажется в вас. Если понимать реинкарнацию как переход вещества одного существа в другое, то она не просто реальна. Она неизбежна, всеобща и происходит с вами прямо сейчас, пока вы читаете эту строку.

Но это лишь вещество. Возможно, вы возразите, что тело хотя бы остаётся вашим, пока вы живы. Здесь нас ждёт работа шведского биолога Йонаса Фризена из Каролинского института. В 2005 году его группа опубликовала в журнале Cell изящный метод датировки клеток человеческого тела. Ключом стали ядерные испытания пятидесятых и начала шестидесятых, которые резко увеличили количество радиоактивного углерода-14 в атмосфере. После запрета наземных испытаний в 1963 году его уровень начал плавно снижаться, и каждая клетка, делясь, записывала в свою ДНК содержание углерода-14 того года, когда родилась. Человечество, само того не желая, поставило на всех живущих невидимый штамп с датой. Дальше посыпались результаты. В 2008 году группа Кирсти Сполдинг и Фризена показала в Nature, что жировые клетки взрослого человека обновляются примерно на десять процентов в год. В 2009 году Ольаф Бергманн с соавторами сообщил в Science, что даже клетки сердечной мышцы, которые долго считали незаменимыми, понемногу обновляются, примерно на процент в год у молодого человека и вдвое медленнее в старости. Эритроциты живут около четырёх месяцев, клетки выстилки кишечника - считанные дни. Вы постоянно умираете по частям и рождаетесь заново, и тело больше похоже на реку, которая сохраняет форму русла, хотя вода в ней всё время другая.

Однако в этой реке нашлась одна неподвижная скала. В 2006 году та же шведская группа показала, что нейроны коры головного мозга у взрослого человека практически ровесники своего владельца. Клетки, которыми вы думаете эту мысль, родились тогда же, когда родились вы, и с тех пор не заменялись. Вот только сами эти нейроны - сплошной конвейер молекул: белки в синапсах распадаются и пересобираются за дни и недели. Сохраняется рисунок связей, узор, мелодия. Ноты меняются.

Вы не можете дважды войти в одну и ту же реку, потому что и вы сами - река.

Тогда, может быть, «я» живёт в памяти? Уж воспоминания-то точно мои и точно переходят из вчерашнего дня в сегодняшний. В 2000 году Карим Надер, Гленн Шафе и Джозеф Леду опубликовали в Nature эксперимент, который сильно испортил эту уютную картину. Крысы обучались бояться звука, связанного с ударом тока. Когда страх уже закрепился, исследователи заставляли крысу вспомнить его, то есть снова включали звук, и сразу после этого вводили в миндалевидное тело вещество, блокирующее синтез белка. Воспоминание исчезало. Отсюда следовало, что извлечённое воспоминание снова становится хрупким и должно быть заново собрано, иначе пропадёт. Явление назвали реконсолидацией, и с тех пор его изучают десятки лабораторий. Психолог Элизабет Лофтус ещё в девяностых показывала, как легко людям внедрить ложные воспоминания о событиях, которых никогда не было, например о том, как в детстве они потерялись в торговом центре. Сложите эти два открытия, и получится тревожная мысль. Каждый раз, когда вы вспоминаете первый поцелуй, вы переписываете его заново, немного другими чернилами, под влиянием сегодняшнего настроения. Воспоминание о детстве, которое вы бережно храните, - это копия копии копии, и оригинала в архиве давно нет. Добавьте к этому глубокий медленный сон, в котором сознание, по всем доступным нам данным, гаснет почти полностью, а утром собирается обратно из тех же нейронов и тех же переписанных воспоминаний. Восточные традиции не случайно называли сон младшим братом смерти.

Каждое утро в вашей постели просыпается наследник вчерашнего человека, получивший его дневники и уверенный, что он и есть их автор.

Теперь заглянем глубже, в собственный геном. Проект «Геном человека», черновик которого опубликовали в 2001 году, показал вещь, от которой у биологов закружилась голова: около восьми процентов нашей ДНК составляют остатки древних ретровирусов. Когда-то эти вирусы заражали наших предков, встраивали свои гены в половые клетки, и те стали передаваться по наследству, поколение за поколением, уже миллионы лет. Большинство из них давно сломаны и молчат. Но не все. В 2000 году группа Ш. Ми опубликовала в Nature описание белка синцитина, который закодирован в одном из таких вирусных генов. Вирус когда-то использовал этот белок, чтобы сливать мембраны клеток и проникать внутрь. Теперь этот же белок помогает формировать слой плаценты, через который мать питает ребёнка. Древний захватчик буквально переродился в ткань, которая делает возможным рождение каждого из нас. Есть и более древний пример. В 1967 году Линн Маргулис опубликовала гипотезу, над которой долго посмеивались, а потом признали: митохондрии, энергетические станции наших клеток, - потомки свободноживущих бактерий, которых однажды поглотила другая клетка и не смогла переварить. У митохондрий до сих пор есть собственная ДНК, и передаётся она только по материнской линии. В 1987 году Ребекка Канн, Марк Стоункинг и Аллан Уилсон проследили её в разных популяциях и вышли на общую предшественницу, жившую в Африке около двухсот тысяч лет назад; её окрестили «митохондриальной Евой». Внутри вас пульсирует бактерия, которая перевоплощается из матери в дочь уже около двух миллиардов лет, проходя через бесконечную цепь тел.

Вы - многоквартирный дом, где жильцы старше фундамента.

Пора честно взглянуть и на ту реинкарнацию, о которой спрашивают обычно: может ли конкретная личность, со своими воспоминаниями и характером, родиться в новом теле? Самую серьёзную попытку изучить это эмпирически предпринял психиатр Ян Стивенсон из Университета Вирджинии. В 1966 году он издал книгу «Двадцать случаев, наводящих на мысль о реинкарнации», а за всю жизнь вместе с коллегами собрал около двух с половиной тысяч историй детей, чаще всего в Индии, Шри-Ланке, Ливане, Таиланде, которые рассказывали о «прошлой жизни» и называли имена и места. Его работу продолжает Джим Такер. Критики, среди которых философ Пол Эдвардс, автор книги «Реинкарнация: критическое исследование» (1996), указали на слабые места метода: интервью нередко брались уже после того, как две семьи нашли друг друга и обменялись подробностями, а человеческая память, как мы только что видели, охотно достраивает недостающее. На сегодня надёжных доказательств того, что личность переходит из одного тела в другое, у науки нет. Опровергнуть эти истории до последней тоже не удалось, и для части случаев объяснения у нас просто нет. Это та граница, где следует сказать прямо: этого мы пока не знаем.

Зато стоит заметить одну странность в самом вопросе. Он предполагает, что существует некий неизменный пассажир, который пересаживается из одного тела в другое. А всё, что мы узнали выше, говорит, что такого пассажира не удаётся найти даже внутри одной жизни.

Удивительно, но к этому выводу две с лишним тысячи лет назад пришёл буддизм, учение, в котором перерождение занимает центральное место. Буддийская мысль отрицает существование неизменной души, атмана, и при этом утверждает перерождение. В древнем тексте «Вопросы царя Милинды» греческий царь Менандр спрашивает монаха Нагасену, как это возможно: кто же тогда перерождается? Нагасена отвечает образом. Если зажечь одну лампу от другой, будет ли это тот же огонь? Ни тот же самый, ни совсем другой, говорит монах. Огонь передаётся, хотя ничего вещественного от лампы к лампе не переходит. В 1984 году оксфордский философ Дерек Парфит в книге «Причины и личности» пришёл к похожему выводу совершенно другим путём, через мысленные эксперименты с телепортацией и расщеплением мозга. Он заключил, что личная идентичность значит гораздо меньше, чем нам кажется, а важна психологическая связность и преемственность, которая может быть больше или меньше. Парфит признавался, что раньше его жизнь казалась ему стеклянным туннелем, в конце которого темнота, а после этого открытия стены туннеля исчезли, и он почувствовал себя ближе к жизни других людей.

Есть и более радикальная гипотеза, которую стоит обозначить именно как гипотезу. Философ Бернардо Каструп в книгах «Почему материализм - ерунда» (2014) и «Идея мира» (2019) предлагает видеть в отдельных сознаниях что-то вроде диссоциированных частей единого вселенского сознания, по аналогии с тем, как при диссоциативном расстройстве идентичности в одном человеке возникают отдельные личности. Смерть в такой картине оказывается концом диссоциации, возвращением волны в океан. Проверить это экспериментально пока никто не сумел, и большинство нейробиологов с ним не согласны, но логика у этой идеи стройная, и спорят с ней всерьёз.

Сведите всё вместе. Ваши атомы проходили через звёзды, океаны и чужие лёгкие. Ваши клетки умирают и рождаются, пока вы спите. Ваши воспоминания пересобираются при каждом обращении. В вашей ДНК живут бывшие вирусы, а в клетках - бывшие бактерии. Реинкарнация, если присмотреться, вовсе не редкое событие на границе жизни и смерти. Это основной способ существования всего, что вообще существует: узор, который передаётся, пока материал течёт сквозь него. Дым над Гангом поднимается в небо, и где-то через несколько лет одна из его молекул войдёт в ребёнка, который ещё не родился. Он никогда об этом не узнает. Вопрос, на который у нас пока нет ответа, звучит теперь иначе: если огонь передаётся от лампы к лампе, то кто или что всё это время держит спичку?

Поддержи бунт против научной инквизиции:

https://t.me/shichenga42

Подпишись: мой канал - это научпоп без снобизма и без вранья. Проверь.

Показать полностью
2

ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ЭТИКА ДРАМАТУРГА⁠⁠

Это странная штука, потому что о ней почти не говорят вслух, хотя она пронизывает всё, что мы делаем. В отличие от врачей или адвокатов, у нас нет кодекса, нет клятвы, которую произносишь при вступлении в гильдию. Театральный мир вообще устроен так, что формальных правил минимум, зато невидимых линий, через которые лучше не переступать, полно. И понимание того, где эти линии проходят, приходит не из учебников, а из практики, из ошибок, из того момента, когда вдруг чувствуешь: вот здесь я соврал, здесь схалтурил, здесь использовал чужую боль как декорацию.

Начну с самого болезненного - с отношения к материалу. Драматург работает с человеческими судьбами, с травмами, с тем, что люди прячут глубоко внутри. Иногда это твоя собственная боль, иногда чужая, которую тебе доверили или которую ты подслушал, подсмотрел, вычитал. И вот тут возникает первый этический вопрос: имею ли я право это использовать? Ответ всегда неоднозначный, потому что если бы мы писали только о том, что никого не касается, мы бы писали о камнях. Вся драматургия - это про людей, значит, всегда про чью-то боль, чей-то стыд, чьё-то унижение или радость. Граница проходит там, где ты превращаешь живого человека в материал, где перестаёшь чувствовать его достоинство. Можно написать про самоубийство, про насилие, про предательство, но если ты делаешь это ради эффекта, ради того чтобы зритель ахнул, если ты эксплуатируешь чужое горе как приправу к сюжету - ты переступил черту. Это чувствуется. Зритель может не сформулировать, но он чувствует, когда автор смотрит на своих персонажей с любопытством энтомолога, а когда - с состраданием человека.

Дальше идёт вопрос честности перед материалом. Драматургия требует упрощения, сжатия, выбора - реальность слишком сложна и хаотична, чтобы поместиться в два часа сценического времени. Но упрощение и искажение - разные вещи. Когда ты берёшь реальную историю, реальную проблему, реальный конфликт и начинаешь его препарировать для сцены, возникает искушение подогнать под готовую схему, сделать удобнее, понятнее, эффектнее. Вот тут и проверяется твоя честность: готов ли ты признать, что жизнь сложнее твоей концепции? Готов ли отказаться от красивого финала, если правда требует другого? Я видел десятки пьес, где автор всё расставил по полочкам, всем выдал правильные реплики, всё объяснил, и от этого пахнет ложью за километр. Потому что жизнь не объясняет себя в третьем акте, а люди редко произносят вслух то, что их на самом деле волнует.

Отношение к зрителю - это отдельная большая тема. С одной стороны, мы пишем для зрителя, и если мы его игнорируем, мы пишем в стол. С другой стороны, зритель - не клиент, которому нужно угодить, и не ребёнок, которого нужно развлечь. Этическая драматургия исходит из уважения к зрителю как к взрослому человеку, способному справиться со сложностью, с неоднозначностью, с отсутствием готовых ответов. Когда ты начинаешь думать о зрителе как о потребителе, которому нужно продать продукт, ты скатываешься в манипуляцию. Ты начинаешь нажимать на кнопки, вызывать предсказуемые реакции, льстить его предрассудкам или, наоборот, провоцировать его ровно настолько, чтобы он почувствовал себя прогрессивным, но не настолько, чтобы по-настоящему усомнился в себе. Это технически грамотно, это может быть коммерчески успешно, но это не честная работа.

Честная работа предполагает, что ты говоришь то, что считаешь важным, а не то, что хотят услышать. Это звучит пафосно, но на практике означает очень конкретные вещи. Например, ты не вставляешь в пьесу актуальную повестку просто потому, что это сейчас востребовано. Ты не добавляешь конфликт отцов и детей, потому что это всегда работает. Ты не делаешь финал обнадёживающим, если внутри у тебя нет этой надежды. Каждый раз, когда ты идёшь на компромисс с собой ради внешнего эффекта, ты теряешь что-то важное. Зритель это чувствует - может быть, не сразу, но чувствует. Есть пьесы, которые работают на одном спектакле и рассыпаются на втором, потому что в них нет внутреннего стержня, нет той необходимости, с которой автор должен был это сказать.

Отношение к театру и коллегам - это отдельный срез профессиональной этики, и тут драматург оказывается в странной позиции. Мы пишем текст, но текст оживает только через актёров, режиссёра, художника, через всю эту сложную машину театра. И тут возникает вопрос: насколько ты готов отпустить своё произведение? Есть драматурги, которые вцепляются в каждую запятую и воюют с режиссёрами за каждое слово. Есть те, кто сдаёт текст и исчезает, считая, что дальше это не их дело. Этичная позиция, мне кажется, где-то посередине: ты защищаешь суть, смысл, внутреннюю логику пьесы, но признаёшь, что сцена живёт по своим законам и что режиссёр с актёрами могут открыть в твоём тексте то, чего ты сам не видел. Это требует смирения, а смирение драматургам даётся тяжело, потому что мы привыкли быть демиургами своих миров.

Ещё один важный момент - это отношение к языку. Драматург работает со словом, и у него есть ответственность за то, какие слова он запускает в мир. Это касается не только мата или оскорблений, это касается вообще всего языкового материала. Когда ты пишешь реплику, ты выбираешь не просто слова, но интонацию, ритм, способ мышления персонажа. И если ты делаешь это небрежно, если ты идёшь по пути наименьшего сопротивления и берёшь готовые речевые формулы, клише, штампы - ты не просто пишешь плохую пьесу, ты засоряешь культурное пространство. Потому что зрители, которые услышат эти реплики, понесут их дальше. Язык заразителен, и ответственность драматурга в том, чтобы не плодить языковой мусор. Это звучит высокопарно, но попробуйте послушать, как разговаривают люди после просмотра популярного сериала - они цитируют реплики, копируют интонации, усваивают модели речи. И если эти модели примитивны, агрессивны, циничны - это имеет последствия.

Наконец, есть вопрос о границах допустимого. Можно ли показывать на сцене всё что угодно? Есть ли темы, к которым нельзя прикасаться? Есть ли способы изображения, которые неприемлемы? Я не верю в табу как таковые, но я верю в то, что есть вещи, которые требуют особой осторожности и особой оправданности. Насилие на сцене, особенно сексуализированное насилие, унижение, пытки - всё это можно показать, если есть внутренняя необходимость, если это служит правде пьесы, если это не эксплуатация, а исследование. Но очень часто это именно эксплуатация, потому что шокировать легко, а удержать внимание сложной историей труднее. Этический драматург спрашивает себя перед каждой сценой: зачем это здесь? Что это даёт зрителю, кроме адреналина? Могу ли я защитить это решение перед самим собой?

Профессиональная этика драматурга в конечном счёте сводится к простому вопросу: зачем ты это делаешь? Если ты пишешь, чтобы что-то понять про людей, про мир, про себя, если ты относишься к своим персонажам и зрителям как к равным себе людям, если ты готов отвечать за каждое слово, которое выпускаешь в мир - ты на правильном пути. Если ты пишешь ради успеха, ради эффекта, ради того чтобы что-то доказать или кого-то наказать - рано или поздно это выйдет боком. Театр жестоко честен в этом смысле: фальшь на сцене видна сразу, и никакая режиссёрская работа её не спасёт. Зритель может не понять, в чём дело, но он почувствует, что ему врут, и закроется. А когда зритель закрывается, всё зря.

Продолжение следует.

Поддержи бунт против научной инквизиции:

https://t.me/shichenga42

Подпишись: мой канал - это научпоп без снобизма и без вранья. Проверь.

Показать полностью
1

ДИТРИХ БОНХЁФФЕР, «СОПРОТИВЛЕНИЕ И ПОКОРНОСТЬ» (ПИСЬМА ИЗ ТЮРЬМЫ) ИЗД. 1951 Г⁠⁠

Есть книги, которые рождаются в тишине камеры, когда за окном гремит история, а автор знает, что каждое написанное слово может стать последним. «Сопротивление и покорность» Дитриха Бонхёффера - именно такая книга. Молодой немецкий теолог писал эти письма из берлинской тюрьмы Тегель в 1943-1944 годах, когда нацистский режим уже начинал трещать по швам, но всё ещё держал в железном кулаке тех, кто осмелился ему противостоять. Бонхёффер был арестован за участие в заговоре против Гитлера, и хотя следствие тянулось месяцами, исход был предрешён - в апреле 1945 года, за несколько недель до капитуляции Германии, его повесят в концлагере Флоссенбюрг. Эти письма, адресованные преимущественно его другу и ученику Эберхарду Бетге, были изданы уже после войны, в 1951 году, и стали одним из самых пронзительных и неожиданных богословских документов двадцатого столетия.

Парадокс в том, что человек, сидящий в тюрьме за христианские убеждения, пишет о том, что эпоха религии закончилась. Бонхёффер не устал от веры и не разочаровался в Боге - напротив, он увидел нечто, чего не замечали его современники, уютно устроившиеся в церковных стенах. Он понял, что мир повзрослел. Человечество прошло долгий путь от детства, когда Бог был объяснением всего непонятного, утешением в беде и гарантом морали, до зрелости, когда оно научилось справляться с проблемами своими силами. Наука ответила на вопросы о природе, психология разобралась с внутренними конфликтами, политика взяла на себя социальную справедливость. И вот тут-то, считает Бонхёффер, христианство стоит перед выбором: либо продолжать цепляться за «Бога пробелов», который нужен только для затыкания дыр в человеческом знании, либо открыть совершенно иное измерение веры.

То, что он предлагает, звучит почти скандально: жить перед Богом так, как будто Бога нет. Это не атеизм и не богохульство, хотя многие его современники испугались именно этих слов. Бонхёффер имеет в виду, что зрелая вера не использует Бога как костыль, не призывает Его на помощь в тех ситуациях, где человек должен сам принять решение и нести ответственность. Христианин не ждёт чудес там, где нужно засучить рукава и работать, не просит Бога решить за него этические дилеммы, не убегает от мира в «религиозность». Вместо этого он обнаруживает Христа в самом центре жизни, а не на её окраинах, не в слабости и растерянности, а в силе и ответственности. Это христианство без религиозной оболочки, без ритуального благочестия, без привычного церковного языка, который уже не говорит современному человеку ничего.

В письмах Бонхёффера есть удивительная фраза о том, что Бог велит нам знать: мы должны жить как люди, которые справляются с жизнью без Бога. Бог, которого мы знаем, - это Бог, дающий нам знать, что мы должны жить без Него. Бог на кресте слаб и бессилен в мире, и только так, только в этой слабости Он с нами и помогает нам. Здесь раскрывается глубочайший парадокс христианства: не всемогущество Бога, решающего проблемы сверху, а Его участие в страданиях мира. Христианин призван не к тому, чтобы спасаться из этого мира, а к тому, чтобы разделить боль Бога, который страдает в мире и с миром. Вера становится не бегством от ответственности, а полнотой присутствия в реальности.

Эти идеи рождались в абсолютно конкретных обстоятельствах. Бонхёффер наблюдал, как церковь в Германии предала своё призвание, как большинство христиан либо поддержали нацистов, либо предпочли молчание. Он видел, что религиозный язык и привычные церковные формы оказались бессильны перед лицом абсолютного зла. Нельзя было просто помолиться и успокоиться - нужно было действовать, рисковать, сопротивляться. Само название книги - «Сопротивление и покорность» - отражает эту напряжённую диалектику: с одной стороны, активное противостояние злу, вплоть до участия в заговоре с целью убийства (что для пастора - моральная пытка), с другой - глубокое смирение перед волей Божьей, приятие своей судьбы, когда всё уже решено.

В письмах удивительным образом сочетаются богословские прозрения и совершенно земные подробности тюремной жизни. Бонхёффер пишет о книгах, которые читает, о том, как справляется с жарой в камере, о редких свиданиях с родными, о маленьких радостях - передаче с едой, новых носках. Он размышляет о музыке, литературе, цитирует Гёте и Штифтера. Это не абстрактный богослов в башне из слоновой кости - это живой человек, который пытается сохранить достоинство и ясность мысли в условиях, где многие ломаются. Он пишет стихи, среди которых знаменитое «Von guten Mächten» («Дивной силой» в одном из переводов), ставшее гимном, который поют до сих пор.

Бонхёффер вводит понятие «аркандисциплины» - тайной дисциплины, сокровенной области веры, которая не выставляется напоказ. Если христианство в мире должно быть мирским, земным, ответственным, то молитва, таинства, внутренняя жизнь с Богом остаются интимным пространством, не для публичной демонстрации. Это как ответ на извращение религии в нацистской Германии, где всё было напоказ, всё ритуализировано, всё превращено в спектакль.

Влияние этой книги на послевоенное богословие огромно. В 1960-е годы идеи Бонхёффера подхватили радикальные теологи, говорившие о «смерти Бога» и секуляризации христианства, хотя многие из них упростили и исказили его мысль. Бонхёффер не призывал отказаться от Бога - он призывал к честности перед Богом, к отказу от инфантильной религиозности, к зрелой вере. Его вопросы остались актуальными: что значит быть христианином в мире, который не нуждается в религиозных подпорках? Как говорить о Боге светски? Что остаётся от церкви, когда рушатся все привычные формы?

Письма обрываются осенью 1944 года, когда Бонхёффера перевели в гестапо после неудачного покушения на Гитлера 20 июля. Последние месяцы его жизни покрыты мраком - лишь отрывочные свидетельства сокамерников. Его повесили вместе с другими заговорщиками, на рассвете 9 апреля 1945 года. Лагерный врач, присутствовавший при казни, потом вспоминал, что никогда не видел человека, который умирал бы с такой уверенностью в Боге. Это и есть та вера без религиозной оболочки, о которой Бонхёффер писал - не экзальтация, не показное мужество, а тихое присутствие перед лицом конца.

Поддержи бунт против научной инквизиции:

https://t.me/shichenga42

Подпишись: мой канал - это научпоп без снобизма и без вранья. Проверь.

Показать полностью
2

ТЕОРИЯ ИГР С ПРИРОДОЙ⁠⁠

Представьте, что вы играете в шахматы с противником, который не думает о вашей стратегии, не пытается вас обмануть и вообще не знает о вашем существовании. Он просто делает свой ход каждый раз одинаково, предсказуемо, неумолимо. И при этом доска медленно наклоняется, фигуры сами собой скользят к краю, и ваша задача - успеть построить такую позицию, чтобы когда они соскользнут, вы всё равно выиграли. Это странная игра, и именно так устроено большинство наших жизненных решений. Мы играем против времени, которое выступает в разных обличьях: как инфляция, съедающая ценность денег, как энтропия, разрушающая порядок, как старение, отнимающее силы. Теория игр, которая возникла для анализа конфликтов между разумными противниками, долго не знала, что делать с таким противником, пока в пятидесятых годах двадцатого века математики не создали отдельный раздел - игры с природой, где природа понимается очень широко, как всё, что происходит независимо от наших намерений.

Классическая теория игр, оформленная Джоном фон Нейманом и Оскаром Моргенштерном в книге 1944 года, изучала ситуации, где два или больше игроков принимают решения, пытаясь переиграть друг друга. Покер, переговоры, военная стратегия, ценовые войны между компаниями - всё это игры, где ваш противник думает о вас так же, как вы думаете о нём, и успех зависит от того, насколько вы предугадали его ход и насколько он предугадал ваш. Здесь работает равновесие Нэша, здесь есть блеф, обман, сигналы, угрозы. Но что делать, когда противник вообще не игрок? Когда яблоко гниёт с одинаковой скоростью независимо от того, смотрите вы на него или нет, когда инфляция растёт по своим макроэкономическим законам, когда ваше тело стареет с биологической неизбежностью? Здесь теория игр столкнулась с необходимостью переосмыслить саму идею стратегии.

Абрахам Вальд, математик, который во время Второй мировой работал в Группе статистических исследований Колумбийского университета, заложил основы этого подхода, когда разрабатывал методы принятия решений в условиях неопределённости. Его работа называлась «статистические решающие функции», и она описывала ситуации, где вы не знаете точно, что произойдёт, но знаете вероятности разных исходов. Природа как противник ведёт себя случайно, но не произвольно - у неё есть статистика, закономерности, и ваша стратегия строится на том, чтобы защититься от наихудшего варианта или максимизировать средний выигрыш. Это принципиально другая логика, чем в игре против человека. Человек может передумать, испугаться, обмануться. Природа продолжает делать своё дело.

Возьмём инфляцию как самый наглядный пример временного противника. Если вы держите деньги под матрасом, их покупательная способность тает со скоростью примерно три-пять процентов в год в стабильной экономике и может утонуть за месяцы в нестабильной. Инфляция похожа на медленную утечку в лодке: вода прибывает независимо от того, гребёте вы или нет, и ваша стратегия должна учитывать, что через год в лодке будет больше воды, чем сейчас. Экономисты двадцатого века придумали множество инструментов для игры с этим противником: облигации с защитой от инфляции, индексируемые активы, недвижимость, золото, акции компаний, которые могут поднимать цены вслед за инфляцией. Каждый из этих инструментов - это стратегия хеджирования, способ сделать так, чтобы время работало на вас или хотя бы не работало против.

Интересно, что стратегия против инфляции глубоко связана с пониманием природы самого времени. Джон Мейнард Кейнс в тридцатых годах писал, что деньги - это способ хранить покупательную способность во времени, мост из настоящего в будущее. Инфляция разрушает этот мост, и ваша задача - найти другой материал для моста, который выдержит. Акции - это право на будущую прибыль компании, которая, если всё идёт хорошо, растёт быстрее инфляции. Недвижимость - это физический актив, цена которого привязана к ценам в реальной экономике. Золото - это древний инструмент хранения ценности, который пережил сотни валют и империй. Каждый выбор - это ставка на то, какой вид будущего наступит, и стратегия состоит в том, чтобы распределить ставки так, чтобы в любом варианте вы не остались ни с чем. Это называется диверсификацией, и это базовая стратегия против неопределённого противника.

Энтропия как противник ещё интереснее, потому что она неумолима на физическом уровне. Второй закон термодинамики говорит, что в замкнутой системе беспорядок всегда растёт. Горячий чай остывает, железо ржавеет, здания рушатся, информация теряется, связи слабеют. Людвиг Больцман в конце девятнадцатого века показал, что энтропия - это статистическая неизбежность: беспорядка больше, чем порядка, и случайные изменения с огромной вероятностью ведут к распаду структуры. Стратегия против энтропии всегда требует затрат энергии. Вы можете поддерживать порядок в доме, но это требует уборки. Вы можете поддерживать работоспособность машины, но это требует обслуживания. Вы можете хранить знания, но это требует повторения, записи, передачи.

Илья Пригожин, получивший Нобелевскую премию по химии в 1977 году за работы по термодинамике неравновесных систем, показал, что живые организмы, экосистемы, города - всё это системы, которые локально уменьшают энтропию, создавая порядок из хаоса, но только за счёт того, что потребляют энергию извне и увеличивают энтропию где-то ещё. Ваше тело поддерживает сложную организацию клеток, но для этого оно постоянно сжигает калории и выделяет тепло, увеличивая энтропию окружающей среды. Это означает, что стратегия против энтропии - это стратегия постоянного вложения ресурсов. Нельзя построить систему раз и навсегда, любая система требует обслуживания, и чем сложнее система, тем больше энергии нужно на её поддержание.

В практическом смысле это означает, что стратегия должна учитывать стоимость поддержания. Если вы строите бизнес со сложной логистикой, множеством партнёров, запутанной структурой, вы создаёте систему с высокой энтропией, которая требует постоянного внимания. Если в какой-то момент вы перестаёте вкладывать энергию - перестаёте контролировать, обновлять, чинить - система начинает распадаться. Простота как стратегия против энтропии работает именно поэтому: простую систему легче поддерживать, она требует меньше энергии на борьбу с распадом. Это знают программисты, которые борются с технологическим долгом, это знают архитекторы, которые проектируют здания на века, это знают садовники, которые выбирают растения, не требующие ухода.

Старение как противник интересно тем, что это процесс накопления энтропии на уровне биологии. Клетки делятся, и с каждым делением накапливаются ошибки, теломеры укорачиваются, белки неправильно сворачиваются, митохондрии работают хуже. Обри ди Грей, геронтолог, который занимается изучением методов борьбы со старением, описывает это как накопление повреждений разных типов, и стратегия против старения состоит в том, чтобы либо чинить эти повреждения, либо замедлить их накопление. Пока мы не умеем чинить большинство из них, но мы можем замедлить через питание, физическую активность, управление стрессом, сон. Каждая из этих стратегий - это способ снизить скорость накопления повреждений, дать телу больше времени на ремонт.

Здесь возникает важная развилка в стратегическом мышлении. Когда противник - это время, у вас есть два типа стратегий: оборонительные и наступательные. Оборонительная стратегия пытается замедлить противника. Вы строите запасы, создаёте резервы, диверсифицируете риски, поддерживаете здоровье, храните информацию в нескольких местах, делаете резервные копии. Это стратегия черепахи, которая прячется в панцирь и ждёт, пока опасность пройдёт. Наступательная стратегия пытается использовать время как союзника. Вы инвестируете в активы, которые растут со временем, вы обучаетесь навыкам, которые с возрастом становятся ценнее, вы строите репутацию, которая накапливается годами, вы создаёте системы, которые работают на вас, пока вы спите. Это стратегия сёрфера, который ловит волну и едет на ней.

Уоррен Баффет, один из самых успешных инвесторов в истории, построил свою стратегию именно на понимании времени как союзника. Его знаменитая фраза «наш любимый период владения акцией - навсегда» означает, что он ищет компании, которые растут медленно, но устойчиво, и держит их десятилетиями, позволяя сложному проценту делать свою работу. Сложный процент - это математическое выражение того, как время может работать на вас: если доходность реинвестируется, она начинает приносить доходность на саму себя, и через двадцать-тридцать лет разница между просто накоплением и сложным процентом становится огромной. Альберт Эйнштейн, по легенде, называл сложный процент восьмым чудом света, и хотя эта цитата, скорее всего, апокрифична, сама идея верна: время, помноженное на устойчивый рост, побеждает любую краткосрочную стратегию.

Есть ещё одна стратегия, которую теория игр с природой описывает через понятие опциона. Опцион - это право, но не обязанность сделать что-то в будущем. Если вы покупаете опцион на акцию, вы платите небольшую сумму за возможность купить её позже по оговорённой цене. Если цена вырастет, вы воспользуетесь опционом и заработаете. Если упадёт, вы просто не воспользуетесь, и потеряете только стоимость опциона. В жизни опционы работают похоже: любое обучение, любая связь, любой навык - это опцион на будущее. Вы вкладываете время сейчас, чтобы иметь возможность что-то сделать потом. Нассим Талеб в книге «Антихрупкость» называет это стратегией штанги: вы держите основную часть ресурсов в очень безопасных вещах, а небольшую часть - в высокорисковых опционах, которые могут принести огромную отдачу. Таким образом вы защищены от худшего сценария, но открыты для лучшего.

Интересно, что многие традиционные практики построены именно как стратегии против времени. Консервирование, засолка, копчение - это способы замедлить энтропию в еде. Письменность - это способ победить забывание. Брак и семья - это способ создать союзников против одиночества и беспомощности старости. Пенсионные накопления - это способ отправить ресурсы в будущее. Обучение детей - это способ передать знания и ценности за пределы собственной жизни. Все эти стратегии возникли задолго до теории игр, потому что люди эмпирически понимали, что время - это противник, с которым нужно договариваться.

Современная наука добавила новые инструменты. Криоконсервация - попытка заморозить биологическое время. Блокчейн - способ создать запись, которую невозможно изменить или потерять, победив энтропию информации. Искусственный интеллект - способ создать систему, которая учится и улучшается со временем, превращая время из противника в союзника. Каждая технология - это новое оружие в игре против природы.

Теперь о том, как применить это мышление к собственным целям. Любая долгосрочная цель подвержена действию времени. Если вы хотите написать книгу, время работает против вас через откладывание, забывание, потерю мотивации. Если вы хотите накопить денег, время работает против вас через инфляцию и соблазны потратить. Если вы хотите построить карьеру, время работает против вас через устаревание навыков и появление конкурентов. Стратегия против времени требует признать, что противник уже в игре, и спросить себя: какие силы будут разрушать мою цель, пока я к ней иду, и как я могу либо замедлить их, либо использовать их в свою пользу?

Практическое упражнение: возьмите одну важную для вас долгосрочную цель - такую, на достижение которой потребуется хотя бы год. Выпишите её сверху листа. Теперь разделите лист на три колонки. В первой колонке напишите все силы времени, которые будут работать против этой цели. Что будет разрушаться, устаревать, забываться, терять ценность по мере движения к цели? Во второй колонке напишите оборонительные стратегии: что вы можете сделать, чтобы замедлить эти разрушительные процессы? Какие резервы создать, какие системы поддержки выстроить, как защититься от худшего сценария? В третьей колонке напишите наступательные стратегии: как сделать так, чтобы время работало на вас? Какие процессы запустить, которые будут накапливать результат? Какие навыки развить, которые со временем станут ценнее? Какие опционы создать на будущее? Когда вы заполните все три колонки, у вас появится карта игры против времени для этой конкретной цели, и вы увидите, что стратегия - это способ превратить неумолимого противника в предсказуемую часть ландшафта, по которому вы движетесь.

Продолжение следует.

Поддержи бунт против научной инквизиции:

https://t.me/shichenga42

Здесь я разбираю мифы быстрее, чем они успевают стать мемами. Подпишись.

Показать полностью
3

ОДЕРЖИМОСТЬ И ВЛИЯНИЕ⁠⁠

Человек, который говорит «это пришло ко мне», признаётся в чём-то большем, чем скромность. Он признаёт, что граница его сознания проницаема, что внутрь входит что-то извне, и он достаточно честен, чтобы это заметить. Художники, писатели, изобретатели веками описывали этот опыт почти одинаково: идея приходит целиком, внезапно, иногда ночью, иногда за рулём, и главное ощущение - что её принёс кто-то другой. Моцарт слышал симфонии готовыми, Тесла видел чертежи машин в воздухе перед собой, Рильке записывал «Дуинские элегии» под диктовку, которая длилась несколько дней и которую он не мог остановить, даже когда уставал. Мы называем это вдохновением и относимся к нему как к дару, но очень редко задаём следующий вопрос: если внутрь может войти вдохновение, что ещё может войти, и как понять, когда дар превращается в захват?

Традиционные культуры знали об этой проницаемости куда больше, чем знаем мы. Шаманы Сибири, Амазонии, Африки строили свою практику на умении впускать духов и выпускать их обратно, на способности стать сосудом для чужой силы, но сохранить власть над тем, когда этот сосуд открыт, а когда закрыт. Обучение шамана длилось годами именно потому, что проницаемость без контроля убивает. Дух, который входит и остаётся, съедает человека изнутри, и антропологи фиксируют сотни случаев, когда ученик, не прошедший инициацию до конца, сходил с ума или умирал. В христианской традиции это называлось прелестью - состоянием, когда человек принимает демоническое внушение за божественное откровение. Игнатий Лойола в «Духовных упражнениях» учил различать духов по последствиям: дух от Бога приносит покой, ясность, укрепление воли; дух от врага приносит смятение, гордыню, разрушение связей с людьми. Правило простое, но применять его оказалось труднее, чем кажется, потому что в момент, когда дух входит, он говорит твоим голосом и кажется твоей мыслью.

Современная психология подошла к этому с другого конца и обнаружила примерно то же самое. Карл Юнг писал о том, что психика населена автономными комплексами, которые ведут себя как отдельные существа внутри нас, и большую часть времени мы не замечаем, кто именно сейчас говорит. Комплекс отца, комплекс матери, анимус, анима, тень - каждый из них может взять управление на себя, и человек будет действовать, думать, чувствовать так, как будто это он сам, хотя на самом деле он одержим частью собственной психики, которую не интегрировал. Юнг прямо использовал слово «одержимость» и считал, что разница между здоровым человеком и больным часто в том, насколько человек осознаёт, что внутри него много голосов, и может ли он выбирать, кому из них давать слово. Позже Роберто Ассаджиоли в психосинтезе развил эту идею в метод: человек учится узнавать свои субличности, давать им имена, разговаривать с ними, и главное - находить в себе того, кто не является ни одной из них, внутреннего наблюдателя, который может сказать «сейчас говорит моя обида» или «сейчас говорит мой страх».

Здесь начинается самое интересное и тревожное. Если внутри нас много голосов, и часть из них мы унаследовали от родителей, часть впитали из культуры, часть получили от людей, с которыми близко общались, то где проходит граница между мной и не-мной? Каббалисты говорили о гилгуле - переселении душ, но понимали это гораздо тоньше, чем популярная версия реинкарнации. Душа человека может нести в себе искры других душ, живых и мёртвых, и эти искры влияют на его мысли, желания, судьбу. Иногда человек одержим не демоном, а нереализованной задачей чужой души, которая вошла в него, чтобы завершить то, что не смогла завершить при жизни. В этой логике одержимость может быть формой родовой ответственности: ты несёшь в себе незавершённое дело деда, который не смог простить, или бабки, которая не смогла уйти от тирана, и пока ты это не осознаешь и не завершишь, ты будешь повторять их паттерны, думая, что это твой выбор.

Современные исследования травмы добавляют сюда ещё один слой. Работы Марка Уолинна, Бесселя ван дер Колка, Питера Левина показывают, что травма передаётся через поколения на уровне эпигенетики, на уровне телесной памяти, на уровне бессознательных паттернов поведения. Дети переживших Холокост, дети репрессированных, дети переживших войну несут в своих телах страх и боль, которые пережили их родители, даже если об этом никогда не говорилось вслух. Ребёнок впитывает тревогу матери через её прикосновения, через ритм её дыхания, через то, как она вздрагивает от резких звуков, и эта тревога становится его тревогой, хотя у него самого не было причин бояться. Это тоже форма одержимости, только одержимости не духом, а чужой нейронной сетью, чужим способом реагировать на мир, который ты унаследовал вместе с генами и первыми месяцами жизни.

Теперь о влиянии извне, о том, что происходит здесь и сейчас. Каждый, кто прожил рядом с харизматичным человеком - учителем, любовником, лидером, - знает, как легко начать думать его мыслями, хотеть его желаниями, видеть его глазами. Влияние начинается с восхищения, с желания быть ближе, учиться, расти, и всё это прекрасно, пока внутри тебя остаётся тот, кто помнит, где ты, а где он. Захват начинается там, где эта граница стирается. Ты перестаёшь замечать, что цитируешь его фразы как свои, что его оценки стали твоими оценками, что ты злишься на тех, на кого злится он, и любишь тех, кого любит он, и самое страшное - ты перестаёшь проверять его слова на собственном опыте. Слово учителя становится истиной раньше, чем ты успел её прожить. Это ловушка, в которую попадают лучшие ученики, те, кто искренне хочет измениться, потому что изменение требует временно отказаться от собственной картины мира, а отказ от картины мира открывает тебя для захвата.

Буддийская традиция знала об этом и создала противоядие. Будда перед смертью сказал ученикам: «Будьте светильниками сами себе, будьте прибежищем сами себе». Он прямо запретил им верить чему-то только потому, что он это сказал. Проверяйте на опыте. Дзен пошёл ещё дальше: знаменитое «Встретишь Будду на дороге - убей Будду» означает, что любой образ, любая фигура, которая претендует на абсолютный авторитет, должна быть уничтожена внутри тебя, потому что она стоит между тобой и реальностью. Это радикальная гигиена сознания, и она требует постоянного усилия, потому что желание опереться на внешний авторитет сидит в нас очень глубоко. Мы устроены так, что ищем вожака, ищем того, кто знает, и это было полезно для выживания племени, но в духовной работе это главная опасность.

Григорий Палама в исихазме учил различать божественные энергии и прелестные видения по степени смирения, которое они приносят. Истинное откровение делает человека тише, проще, ближе к людям. Ложное делает его гордым, отделённым, убеждённым в собственной избранности. Это очень точный критерий, и он работает далеко за пределами христианской традиции. Если влияние, которому ты подвергаешься - будь то учитель, книга, практика, идея, - делает тебя более закрытым, более уверенным в том, что ты знаешь ответы, более презрительным к тем, кто идёт другим путём, это признак захвата. Истинное духовное развитие делает тебя более открытым, более способным сомневаться, более внимательным к опыту других.

Практически это означает: каждый раз, когда ты чувствуешь сильное желание что-то сделать, что-то сказать, во что-то поверить, останавливайся и спрашивай - чей это голос? Мой? Моего страха? Моего учителя? Моего отца? Моей культуры? Это не значит, что все чужие голоса плохи. Многие из них несут мудрость, защиту, опыт поколений. Вопрос в том, знаешь ли ты, что это чужой голос, и выбираешь ли ты его слушать, или он просто звучит, и ты думаешь, что это ты. Разница между вдохновением и одержимостью именно здесь: вдохновение приходит, ты его узнаёшь как гостя, благодаришь, используешь, а потом отпускаешь. Одержимость приходит, занимает весь дом, и ты забываешь, что когда-то здесь жил ты.

И еще кое-что. Идеи тоже живые. Ричард Докинз ввёл термин «мем» как аналог гена, единицу культурной информации, которая копирует себя из мозга в мозг. Но если посмотреть на это не метафорически, а всерьёз, получается, что идеи ведут себя как паразиты или симбионты. Они используют человеческое сознание как среду для размножения, и некоторые из них делают это так, что носитель страдает, но продолжает распространять идею. Идея мести, идея избранности, идея конца света, идея революции - каждая из них может захватить человека так, что он отдаст ей жизнь, отношения, здоровье, и будет считать это служением истине. Мемы мутируют, конкурируют, вырабатывают защитные механизмы. Идея, которая говорит «если ты усомнишься в этой идее, ты предатель» или «если ты проверишь эту идею, ты потеряешь благодать», защищает себя от критики, и это признак опасного мема. Здоровая идея выдерживает сомнение и проверку.

Что делать-то с этим? Первое - учиться замечать моменты, когда ты действуешь автоматически, когда решение приходит раньше, чем ты успел подумать. Там живут голоса. Второе - вести внутренний диалог. Спроси у той части себя, которая хочет это сделать: зачем? Откуда ты? Что будет, если я тебя не послушаю? Часто ответ приходит мгновенно, и он удивительный. Третье - следи за изменениями. Если ты стал более нетерпимым, более закрытым, более убеждённым после встречи с учителем или идеей, это тревожный знак. Четвёртое - сохраняй связи с людьми, которые тебя знали до того, как ты начал меняться. Они видят, что с тобой происходит, лучше, чем ты сам, потому что не находятся внутри процесса.

Практика на день: сегодня один раз, в любой момент, когда ты почувствуешь сильное желание или убеждение, останови себя и спроси вслух или письменно: «Чей это голос?» Жди ответа. Не придумывай его, жди. Иногда ответ приходит словами, иногда образом, иногда ощущением в теле. Когда получишь ответ, поблагодари этот голос за то, что он делает для тебя, и спроси: «Ты защищаешь меня или управляешь мной?» Снова жди. В конце, независимо от ответа, скажи: «Я вижу тебя. Я благодарен. Но выбор за мной». Это не изгнание, это установление границы. Делай это каждый день хотя бы неделю, и ты начнёшь замечать, сколько голосов живёт внутри и как мало из них действительно твои.

Поддержи бунт против научной инквизиции:

https://t.me/shichenga42

Здесь я разбираю мифы быстрее, чем они успевают стать мемами. Подпишись.

Показать полностью
7

МЫ ПИШЕМ НЕ ДЛЯ ЗРИТЕЛЯ, А ПРОТИВ ОДИНОЧЕСТВА ЗРИТЕЛЯ⁠⁠

Много лет назад, на одной из первых своих премьер, я сидел на приставном стуле у самого выхода и смотрел больше на зал, чем на сцену, потому что на сцене мне все было понятно, а в зале решалась моя судьба. В середине второго акта героиня произносила фразу, которую я написал почти случайно, ночью, на кухне, и потом долго сомневался, оставлять ли её, настолько она казалась мне стыдной и личной. Что-то вроде признания, что она иногда радуется, когда мать болеет, потому что тогда та становится тихой и её можно любить. И в этот момент я услышал, как в зале кто-то коротко выдохнул, почти всхлипнул, а следом, через пару кресел, так же выдохнул совсем другой человек. Эти двое не были знакомы, они даже не видели друг друга в темноте, но я готов поклясться, что оба в ту секунду почувствовали одно и то же: значит, не только я. С того вечера я довольно долго думал, что именно тогда произошло, и пришёл к мысли, которой хочу с вами поделиться, потому что она многое во мне переставила. Драматург пишет против одиночества зрителя, и если держать эту мысль в голове за письменным столом, меняется почти всё, от выбора темы до последней ремарки.

Посмотрите, как люди приходят в театр. Даже те, кто пришёл парой или компанией, в тот момент, когда гаснет свет, остаются совершенно одни. Рядом сидит муж, жена, подруга, но в темноте каждый оказывается наедине с собственной жизнью, со всем, что не сказано за ужином, с тем, о чём не принято говорить вслух даже самым близким. Человек приносит в зал свою отдельность, как пальто, которое забыл сдать в гардероб, и держит её на коленях весь спектакль. При этом он сидит среди трёхсот, пятисот, тысячи таких же отдельных людей, и вот в этом соседстве и заключена вся магия театра, которой нет ни у книги, ни у сериала, который смотришь ночью с ноутбука. Читая роман, вы тоже узнаёте себя, но узнаёте в одиночку. В театре вы узнаёте себя на глазах у других и вдруг слышите, что другие узнают себя в том же самом месте. Древние греки, кстати, понимали это лучше нас: театр Диониса в Афинах, по разным оценкам, вмещал около пятнадцати тысяч человек, то есть заметную часть свободных граждан, и трагедию там смотрел, по существу, весь город сразу. Аристотель назвал то, что с ними происходило, катарсисом, и мы до сих пор спорим, что он имел в виду, но мне всегда казалось, что очищение было бы неполным, если бы каждый плакал над Эдипом у себя дома.

Питер Брук начинает «Пустое пространство» с того, что для театрального действия достаточно человека, который идёт через пустое пространство, и другого человека, который на него смотрит. Мне эта формула очень дорога, но со временем я стал добавлять к ней одну вещь. Смотрящий тоже кем-то увиден. Актёр на сцене чувствует зал, слышит, как он дышит, как замирает и как начинает кашлять, когда становится скучно (поверьте, кашель в зале мгновенно сообщает автору правду о его тексте, точнее любого критика). А зритель чувствует соседа по ряду, и это тихое взаимное присутствие создаёт ту самую общность, ради которой человек оторвался от дивана, нашёл, с кем оставить ребёнка, и простоял двадцать минут в очереди в гардероб. Он заплатил за билет, чтобы на два часа перестать быть единственным человеком на свете, у которого вот такая мать, вот такой страх и вот такой стыд.

Если театр работает против одиночества, то самая ценная фраза в пьесе обычно та, которую автору труднее всего было написать. Каждому человеку кажется, что его тайные мысли уникальны в своей неприглядности: что только он завидует успеху лучшего друга, только он иногда не любит собственного ребёнка, только он, стоя на похоронах, думает о том, что забыл выключить духовку. Пока эти мысли живут внутри, они делают человека одиноким, потому что отделяют его от всех, кто, как ему кажется, устроен правильнее. Когда такая мысль звучит со сцены, громко, при свете, из уст персонажа, которому зал сочувствует, она перестаёт быть приговором. Вот почему я так часто прошу студентов найти в своей пьесе место, за которое им стыдно, и проверить, не там ли спрятано её сердце. Обычно там. А то, что кажется автору самым умным и выверенным, зал чаще всего пропускает мимо ушей, потому что умное и выверенное никого не делает менее одиноким. Я сам несколько лет писал прекрасно построенные пьесы, которые хвалили на читках и забывали к ближайшему понедельнику, пока не понял, что прятался за конструкцией, как за ширмой в поликлинике.

Чехов, мне кажется, знал об этом всё. Его герои почти никогда не слышат друг друга: Гаев произносит речь шкафу, Андрей в «Трёх сёстрах» исповедуется глуховатому Ферапонту именно потому, что тот ничего не разберёт, все говорят о своём и проходят мимо. Сцена у Чехова полна одиночеств, поставленных рядом. И происходит удивительная вещь: чем отчётливее зритель видит, как эти люди не могут дотянуться друг до друга, тем меньше одиноким чувствует себя он сам. Потому что он-то их слышит. Всех сразу. Он оказывается единственным, кто понимает каждого, и вместе с ним это понимает весь зал. Одиночество, показанное честно и подробно, становится для зрителя общим опытом, а общий опыт уже по определению лечит. Я долго не мог сформулировать, почему финал «Трёх сестёр» с этим «если бы знать» не оставляет меня в отчаянии, хотя по всем законам должен, и ответ, по-моему, именно здесь: сёстры не знают, но мы в зале узнаём хотя бы то, что не знаем вместе.

Есть история, которую я рассказываю на каждом курсе. В 1957 году труппа из Сан-Франциско привезла «В ожидании Годо» Беккета в тюрьму Сан-Квентин. Пьесу, которую интеллектуальная публика Парижа и Лондона обсуждала как головоломку и загадку, заключённые поняли сразу и без всяких объяснений, потому что ожидание, которое никогда не кончается, было их ежедневной жизнью. Для тех, кто годами ждёт непонятно чего за решёткой, этот спектакль оказался словами, которых им до того не хватало, чтобы рассказать друг другу о себе. Мне эта история важна тем, что она убирает всякую иллюзию, будто глубина пьесы измеряется её сложностью. Глубина измеряется тем, насколько точно автор назвал то, что люди переживают молча и порознь.

Когда вы садитесь писать, попробуйте отказаться от образа «зрителя» вообще, этой абстрактной массы, которую надо развлечь, удивить или воспитать. Представьте одного человека. Пусть он сидит в четырнадцатом ряду, ближе к проходу, пришёл один, потому что днём поссорился с братом и не хотел оставаться дома, и ему некому рассказать о том, что его мучает. Пишите для него и спрашивайте себя на каждой странице, почувствует ли он, что кто-то понял его без всяких объяснений. Этот вопрос мгновенно отсекает самолюбование, потому что человеку из четырнадцатого ряда совершенно неинтересно, как вы умеете строить диалог, ему нужно, чтобы с ним поговорили. И он же отсекает дидактику: тому, кто одинок, меньше всего нужны поучения, ему нужно, чтобы рядом кто-то посидел. Мой первый мастер говорил, что хорошая пьеса похожа на руку, положенную на плечо в темноте, и я тогда посмеялся над этой сентиментальностью, а теперь цитирую её студентам почти дословно, слегка краснея.

Иногда меня спрашивают, не превращает ли такой взгляд театр в групповую терапию. Думаю, нет, и разница принципиальная. Терапевт работает с одним человеком и его историей, а драматург строит чужую историю, вымышленную, преображённую, часто совсем не похожую на жизнь зрителя внешне, и именно эта дистанция позволяет каждому узнать в ней себя, не будучи разоблачённым. Никто в зале не обязан признаваться, что плачет о собственной матери. Он плачет о героине, и это прекрасное убежище. Форма, жанр, смешное и страшное, вся наша возня с композицией и репликами нужны для того, чтобы построить этот безопасный дом, где можно на время перестать прятаться.

Так что когда в следующий раз вы будете сидеть ночью над текстом и сомневаться, не слишком ли личное вы пишете, вспомните тех двоих в темноте, которые выдохнули почти одновременно и так никогда и не узнали друг о друге. Где-то в будущем зале уже сидит человек, которому ваша стыдная фраза нужна больше всего на свете, просто он пока об этом не знает. А вы знаете, и этого достаточно, чтобы её оставить.

Продолжение следует.

Поддержи бунт против научной инквизиции:

https://t.me/shichenga42

Здесь я разбираю мифы быстрее, чем они успевают стать мемами. Подпишись.

Показать полностью
7

ТЕПЕРЬ МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ТАКОЕ СТОУНХЕНДЖ⁠⁠

В тысяча девятьсот девятом году викарий из Солсбери запросил разрешение выкопать несколько камней на территории Стоунхенджа, потому что хотел узнать, что под ними. Ему отказали, но через девять лет, когда один из трилитов рухнул, археолог Уильям Хоули начал раскопки, которые продлятся десять лет. То, что он нашёл, изменило всё, но мир заметил это только полвека спустя. Под камнями, в ямах по периметру, в траншеях и лунках Хоули обнаружил кремированные останки. Много останков. Несколько сотен человек, мужчин, женщин, детей, сожжённых и захороненных здесь на протяжении пятисот лет. Стоунхендж, который мы знаем как храм солнца, обсерваторию бронзового века, место друидов и летнего солнцестояния, радиостанцию пришельцев и пульт управления духами, оказался кладбищем. Самым старым и самым монументальным кладбищем Британии, где хоронили элиту неолита, и камни эти стоят над мёртвыми уже четыре с половиной тысячи лет.

Этот факт лежит в основании всех современных теорий о Стоунхендже, но в массовом сознании он почти не присутствует. Туристы фотографируются на фоне камней, гиды рассказывают про солнцестояние, и почти никто не говорит вслух: вы стоите на гигантском некрополе, под вами прах нескольких сотен людей, и всё, что вы видите вокруг, построено для них и ими. Археолог Майк Паркер Пирсон из Университетского колледжа Лондона, который руководил крупнейшим исследовательским проектом по Стоунхенджу в 2005 - 2009, сформулировал это так: Стоунхендж был домом предков. Каменный дом для тех, кто больше не дышит. И вся его астрономическая точность, вся геометрия, весь титанический труд по перетаскиванию пятидесятитонных глыб служили одной цели: соединить живых с мёртвыми в тот момент года, когда солнце стоит на пороге между светом и тьмой.

Теперь посмотрим, откуда взялись эти камни. Большие сарсены, из которых сложены трилиты, притащили из Мальборо-Даунс, это тридцать километров на север. Каждый весит тонн двадцать пять - пятьдесят. Люди, которые их тащили, жили примерно в 2500 году до нашей эры, не знали колеса в транспортном смысле, не имели рабочего скота, использовали каменные орудия и кожаные верёвки. Эксперименты показали, что для перемещения одного такого камня нужно минимум пятьсот человек, деревянные катки, рычаги и несколько месяцев работы. Умножьте это на восемьдесят камней, и вы получите масштаб усилий, сопоставимый с возведением средневекового собора, только без металла, без животных и без письменности, которая могла бы сохранить хотя бы имя главного архитектора.

Но сарсены - это ещё цветочки. Голубые камни, те самые, что стоят внутренним кольцом, пришли из Уэльса, из холмов Пресели в Пембрукшире, за двести пятьдесят километров по прямой. Каждый весит от двух до пяти тонн. Их восемьдесят два. Геологи установили точное место добычи - карьер Крэйг Рос-и-Фелин, где до сих пор видны следы выемки камней методом заклинивания. Паркер Пирсон и его команда обнаружили там деревянные платформы, датированные примерно 3400 - 3200 годами до н.э., то есть за несколько веков до того, как камни появились в Стоунхендже. Камни лежали, ждали. А потом их повезли. Сухопутным путём, потому что версия про сплав по морю и рекам не выдерживает проверки - для этого нужны плоты, способные выдержать пять тонн, и навигация вдоль побережья Бристольского залива, где приливы меняют уровень воды на десять метров. Проще и безопаснее тащить волоком, и следы волока найдены.

Вопрос: зачем? Зачем тащить камни за двести пятьдесят километров, если вокруг полно подходящего камня? Ответ Паркера Пирсона переворачивает нашу оптику. Голубые камни пришли из места, где жили предки этих людей. В Уэльсе найдены следы крупных неолитических поселений, датируемых периодом до 3000 года до н.э., и есть основания думать, что часть населения оттуда мигрировала на Солсберийскую равнину. Камни - это память. Камни - это буквально куски родной земли, перенесённые на новое место, чтобы предки были рядом. Есть даже версия, что голубые камни сначала стояли в Уэльсе как часть другого мегалитического сооружения, а потом их разобрали и перевезли, когда народ переселился. Стоунхендж в этой логике - мемориал исхода, построенный из материала прежней родины.

Здесь начинается самое интересное. Паркер Пирсон обнаружил, что в паре километров от Стоунхенджа, на берегу реки Эйвон, находится огромное поселение Даррингтон-Уоллс, датируемое примерно тем же временем. Там раскопали остатки сотен домов, кострищ, костей животных, керамики - всех следов бурной, шумной жизни. Анализ костей показал, что свиней и коров сюда пригоняли издалека, из Шотландии, Уэльса, со всех концов Британии. Люди приходили сюда на пиры, праздники, собрания. Даррингтон-Уоллс построен из дерева. Стоунхендж построен из камня. В Даррингтоне жили. В Стоунхендже хоронили. И Паркер Пирсон выдвинул теорию, которая звучит почти как поэзия: дерево - это материал живых, оно растёт, горит, гниёт, меняется. Камень - материал мёртвых, он вечен, холоден, неподвижен. Два круга, два мира, соединённые дорогой, которая идёт от Даррингтон-Уоллс к реке Эйвон, затем по воде к Стоунхенджу. Паркер Пирсон предполагает, что процессии двигались от мира живых к миру мёртвых именно по этому пути, и кульминацией была установка камня или захоронение праха внутри каменного круга. Переход из дерева в камень - это переход из времени в вечность.

Теперь внимание: вопрос, который почти никто не задаёт. Почему Стоунхендж ориентирован на солнцестояния? Обычный ответ: потому что это была обсерватория, календарь, способ следить за циклами. Это правда, но это объяснение механики, а не смысла. Солнцестояние - это момент, когда солнце останавливается. Летнее - когда день максимально длинный, и после этого начинается убывание света. Зимнее - когда ночь максимально длинная, и после этого свет начинает возвращаться. Это пороговые моменты, когда мир замирает между двумя состояниями. И именно в эти моменты граница между живыми и мёртвыми становится проницаемой. Каждая традиционная культура знает это: мёртвые возвращаются в дни, когда время колеблется. Самайн у кельтов, Día de los Muertos у мексиканцев, китайский праздник голодных духов. Стоунхендж построен так, чтобы в день зимнего солнцестояния солнце заходило точно между двумя камнями главного трилита, и его последний луч падал по оси внутрь круга. Закат, зима, тьма. Момент, когда живые могут говорить с мёртвыми. Камни работают как антенна.

Мы привыкли думать о Стоунхендже как об инженерном чуде. Смотрим на камни и поражаемся: как они это сделали? Но древние строители Стоунхенджа задавали другой вопрос: как сделать так, чтобы мёртвые остались с нами? Их инженерия была инструментом метафизики, а метафизика была способом справиться с утратой. Транспортировка камней, их установка, точность ориентации - всё это было ритуалом, растянутым на столетия. Сам процесс строительства был важен, может быть, даже важнее финального результата. Потому что каждый раз, когда сотни людей тащили камень, они создавали общность, вспоминали предков, подтверждали связь с ними. Камень шёл долго, и пока он шёл, люди шли вместе с ним. Стоунхендж - это окаменевшая процессия, застывшая в момент прибытия.

Исследования древней ДНК, проведённые в 2018-2019 годах командами из Гарварда, Института Крика в Лондоне и других центров, показали, что население Британии в период строительства Стоунхенджа менялось несколько раз. Люди, которые начали строить земляной вал и ров около 3000 года до н.э., были потомками анатолийских земледельцев, пришедших через Европу. Люди, которые установили голубые камни и большие сарсены около 2500 года до н.э., уже были частично потомками степных мигрантов из Восточной Европы, носителей так называемой культуры шнуровой керамики и колоколовидных кубков. Генетический анализ останков из самого Стоунхенджа и окрестных захоронений показывает: здесь хоронили людей с очень разным генетическим фоном, в том числе приезжих издалека. Стоунхендж был местом общебританского значения, куда везли хоронить вождей и избранных из самых отдалённых уголков острова. Это было Вестминстерское аббатство бронзового века, место, где личная смерть становилась событием для всего народа.

И ещё один инсайт, который проглядывает в последних работах. Стоунхендж достраивали и перестраивали на протяжении полутора тысяч лет. Камни двигали, переставляли, меняли местами. Есть следы того, что часть голубых камней сначала стояла в другом месте, потом их перенесли внутрь сарсенового круга. Композиция, которую мы видим сейчас - это последняя редакция, но до неё были другие версии. Памятник жил, менялся, отвечал на новые нужды новых поколений. Каждое поколение вносило поправки. И это означает: Стоунхендж никогда не был закончен. Он был процессом. Строительство длилось дольше, чем жизнь любого человека, участвовавшего в нём, дольше, чем жизнь любой культуры. Люди рождались и умирали, зная, что их деды строили эти камни и их внуки будут строить дальше. Это проект, который больше одной жизни, больше одного народа. Это способ победить смерть через камень, который переживёт всех.

Итак, что мы знаем точно. Стоунхендж - это некрополь, функционировавший минимум пятьсот лет. Камни притащены издалека, часть из места исхода предков, в память о них. Ориентация на солнцестояния - это технология соединения живых с мёртвыми в пороговые моменты года. Строительство велось несколькими волнами населения, генетически отличающимися друг от друга, но продолжавшими общий проект. Чего мы пока не знаем: точные ритуалы, что именно говорили и делали внутри круга, на каком языке пели, какие истории рассказывали об этом месте. Археология даёт нам кости, камни, уголь, черепки. Всё остальное - пространство для реконструкций разной степени обоснованности.

Сейчас встаньте и подойдите к стене вашей комнаты. Положите на неё ладонь. Стена сделана из кирпича или бетона, ей десятки лет, может быть, сто. Камни Стоунхенджа стоят сорок пять веков. Люди, которые их поставили, видели то же самое небо, те же созвездия, то же солнце, что и вы. Они боялись смерти так же остро, любили своих детей так же слепо, помнили своих родителей так же больно. И они решили построить машину для памяти из самого прочного материала, который могли найти. Стоунхендж - это ответ на вопрос: как сделать так, чтобы смерть была переходом, а не концом. Мы до сих пор приходим туда, фотографируем камни, стоим в толпе туристов в день солнцестояния, и большинство из нас даже не знает, что стоит на кладбище. Но камни помнят. Они стоят над прахом тех, кто их поставил, и будут стоять ещё долго после того, как от нас останется примерно столько же - имена, кости, истории, которые кто-то другой будет пытаться прочитать, глядя на то, что мы после себя оставили.

Поддержи бунт против научной инквизиции:

https://t.me/shichenga42

Здесь я разбираю мифы быстрее, чем они успевают стать мемами. Подпишись.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!

Темы

Политика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

18+

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Игры

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юмор

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Отношения

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Здоровье

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Путешествия

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Спорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Хобби

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Сервис

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Природа

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Бизнес

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Транспорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Общение

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юриспруденция

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Наука

Теги

Популярные авторы

Сообщества

IT

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Животные

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кино и сериалы

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Экономика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кулинария

Теги

Популярные авторы

Сообщества

История

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Недвижимость и ремонт

Теги

Популярные авторы

Сообщества