shichenga

Зоар начинается с образа, от которого трудно оправиться. Бецина де-Кардинута - «Сокровенная искра». Или, в другом переводе, «Искра тьмы». Бог, пребывающий в своей бесконечности, в какой-то момент - хотя «момент» здесь слово неточное, потому что времени ещё нет - производит удар. Высекает искру.

Эта искра - первая точка. Решит. Начало. Из этой точки разворачивается всё остальное. Как из семени - дерево, как из музыкальной темы - симфония. Но семя хотя бы можно взять в руки. Первую точку - нельзя. Она бесконечно мала, потому что она - граница между бесконечным и конечным. Сам момент перехода.

Зоар описывает это так, что физика двадцатого века со своим Большим взрывом кажется скромным переложением той же идеи на другой язык. Сингулярность, из которой разворачивается пространство-время - это, конечно, другое. Но ощущение от обоих описаний похожее: было ничто, потом был удар, потом стало всё.

Здесь важно понять кое-что принципиальное. В большинстве религиозных традиций свет - символ. Бог «подобен свету», мудрость «сияет», праведник «светел». Метафора. Украшение речи.

В Зоаре - иначе.

Ор, Свет - это субстанция творения. Первоматерия. То, из чего сделано всё остальное. Мир буквально соткан из Света, который прошёл через множество стадий сгущения, ограничения, сокрытия - и стал камнями, деревьями, человеческими телами.

Когда Зоар говорит, что Тора написана огненными буквами на чёрном огне - это не поэзия. Это онтология. Буквы существовали до физического мира, как световые паттерны существуют до того, как принять форму.

Эта идея имеет последствия. Если мир сделан из Света - то в каждой вещи есть что-то от первоначального сияния. Включая человека. Включая его действия. Включая его слова.

Отсюда вся каббалистическая магия слова: произнести имя правильно - значит активировать световую структуру, стоящую за буквами.

Между бесконечным Светом Эйн Соф и нашим миром - десять ступеней. Десять Сефирот. Зоар разрабатывает эту схему с такой детальностью, что она превращается в полноценную карту реальности. Каждая Сефира - это уровень, на котором Свет приобретает новое качество. Хохма - мудрость, первая вспышка без формы. Бина - понимание, Свет, обретающий структуру. Хесед - любовь, Свет, изливающийся без меры. Гвура - строгость, Свет, который умеет говорить «нет».

Тиферет - красота. Центральная Сефира. Сердце системы. Там, где милость и строгость находят равновесие. Зоар посвящает Тиферет особое внимание: это точка, через которую Свет сверху встречается с реальностью снизу.

Малхут - Царство. Последняя Сефира. Наш мир. Здесь Свет почти неразличим - он так глубоко сокрыт в материи, что люди веками живут, не подозревая, что ходят по сгустившемуся сиянию.

Каждая Сефира - сосуд. И у каждого сосуда есть предел прочности.

Лурианская каббала, появившаяся три века после Зоара в Цфате, берёт зоарическую схему и добавляет к ней трагедию. Ицхак Лурия - «Ари», «Лев» - умирает в тридцать восемь лет, не оставив почти ни одного написанного текста. Всё, что мы знаем о его системе, записано учениками, прежде всего Хаимом Виталем. И эта система - одна из самых захватывающих метафизических конструкций в истории человеческой мысли.

Швират хаКелим. Разбиение Сосудов. Когда Свет Эйн Соф хлынул в пустоту, созданную Цимцумом, сосуды не выдержали. Точнее - нижние сосуды, от Хесед до Малхут. Они разбились. Искры Света - нитцоцот - рассыпались по всему мирозданию и оказались захвачены клипот, «скорлупами» - структурами, которые удерживают Свет в заточении.

Мир, который мы видим - это поле битвы между захваченным Светом и скорлупами, которые его держат.

Зло, в этой системе, - не самостоятельная сила. Это паразит. Скорлупа живёт за счёт захваченной искры. Убери искру - скорлупа рассыплется сама.

Но вернёмся к тому, с чего начался Лурия. Цимцум - это ответ на вопрос, который мучил каббалистов до него: если Бог бесконечен и его Свет заполняет всё пространство, то где место для мира?

Лурия отвечает: Бог сжался. Ушёл внутрь себя. Освободил место - халал, пустое пространство - в котором стало возможно существование чего-то отличного от Него.

Это богословски радикальный ход. Бог, который умаляет себя. Бог, который добровольно отступает, чтобы дать место другому.

Христианские теологи, познакомившиеся с этой идеей, увидели в ней прообраз кенозиса - «самоумаления» Христа. Каббалист Юрген Мольтман в двадцатом веке прямо использовал концепцию Цимцума для своей теологии крестной жертвы. Параллели очевидны, хотя источники независимы.

Но в самой каббале Цимцум породил раскол.

Споры о природе Цимцума - один из самых острых внутрикаббалистических конфликтов. Лурианские каббалисты школы Виталя понимали его буквально: Бог действительно «отступил» в каком-то реальном смысле. Пустота реальна. Бога там нет - или почти нет, остался лишь решиму, след.

Хасидизм, появившийся в XVIII веке, взбунтовался против этого прочтения. Для Баал-Шем-Това и его последователей буквальный Цимцум невозможен: Бог бесконечен, он не может «отступить», потому что за пределами бесконечного нет места, куда отступать. Значит, Цимцум - это сокрытие, а не отступление. Бог здесь, но скрыт. Свет здесь, но за завесой.

Шнеур Залман из Ляд, основатель Хабада, написал об этом в «Тании» - одной из самых продуманных каббалистических книг Нового времени. Его формулировка: Цимцум произошёл «со стороны получателей», не со стороны Дающего. Мир не видит Света - но это проблема мира, не Света.

Свет никуда не делся. Мы просто не умеем смотреть.

И тут появляется человек. В системе Зоара человек - не случайный продукт эволюции на периферии вселенной. Он создан по образу Адама Кадмона, Первочеловека - световой фигуры, которая соответствует всей системе Сефирот. В человеке воспроизведена вся архитектура Света.

Из этого следует практическое задание.

Тиккун Олам - исправление мира. Каждое действие человека, совершённое с намерением (каввана), поднимает одну искру из скорлупы и возвращает её к источнику. Молитва, изучение Торы, соблюдение заповедей, праведная торговля, правильно произнесённое слово - всё это световая работа.

Мир исправляется не политическими реформами и не философскими дискуссиями. Мир исправляется изнутри, одной искрой за раз.

Когда будут подняты все искры - наступит освобождение. Мессианская эра. Или, в терминах Зоара, момент, когда Свет снова станет единым - и творение завершит круг, вернувшись к источнику.

Зоарическая концепция Света переживает неожиданное возрождение в самых разных контекстах. Физики, занимающиеся квантовой запутанностью, находят в схеме Сефирот любопытные структурные аналогии. Психологи юнгианской школы работают с нитцоцот как с метафорой вытесненного содержания бессознательного. Экологи берут Тиккун Олам как этическую рамку для разговора об ответственности человека перед миром.

Всё это, конечно, вольные интерпретации. Зоар писался не для физиков и не для экологов.

Но сам факт того, что средневековый арамейский текст о природе Божественного Света резонирует с людьми в совершенно разных точках культуры - говорит кое-что о самом тексте.

Есть образы, которые точнее схватывают что-то в структуре реальности, чем любые теоретические описания. Свет, ударивший в пустоту. Сосуды, которые не выдержали. Искры, рассыпанные по тьме. Человек, который собирает их обратно.

Так и живем.

Редукционизм - один из самых плодотворных принципов в истории науки. Суть его проста до банальности: если хочешь понять сложное явление, разложи его на части и изучи каждую. Именно так химия свела вещество к молекулам, молекулы - к атомам, атомы - к элементарным частицам. Именно так биология объяснила жизнь через биохимию клетки. Этот метод работал так хорошо и так долго, что к середине двадцатого века казалось естественным применить его к последней из великих загадок - к сознанию.

Логика была такая. Сознание явно связано с мозгом - это не вызывало сомнений уже давно. Повреждение определённых участков мозга меняет личность, память, восприятие. Значит, нужно найти, какие именно нейронные процессы соответствуют тем или иным состояниям сознания. Найти корреляты - и дело сделано. Понять механизм - значит объяснить явление.

Программа выглядела выполнимой. Франсис Крик - тот самый, один из первооткрывателей структуры ДНК - на склоне лет переключился именно на эту задачу. В 1994 году он опубликовал книгу «Удивительная гипотеза», где прямо написал: «Вы - не что иное, как совокупность нейронов». Это было сказано с намеренной провокативностью, но отражало общее настроение эпохи. Казалось, остались технические детали.

Крик работал вместе с молодым нейробиологом Кристофом Кохом, и вместе они ввели в широкий оборот термин, ставший центральным для целого направления исследований: нейронные корреляты сознания, или НКС. Идея такова: найти минимальный набор нейронных событий, которые необходимы и достаточны для того, чтобы возникло конкретное сознательное переживание.

Программа звучала элегантно. С неё начались десятилетия упорной работы. И именно она привела науку к вопросу, который Дэвид Чалмерс в 1995 году назвал «трудной проблемой сознания» - формулировке, которая изменила всю дискуссию.

Прежде чем говорить о том, чего найти не удалось, надо отдать должное тому, что удалось. А удалось немало. Нейронаука второй половины двадцатого века и начала двадцать первого собрала огромный массив данных о том, как мозговая активность соотносится с содержанием сознания. Появились методы, о которых первые нейробиологи не могли мечтать: функциональная магнитно-резонансная томография позволила смотреть на работающий мозг в реальном времени, электроэнцефалография с возрастающей точностью отслеживает ритмы электрической активности, оптогенетика позволяет включать и выключать отдельные нейроны с помощью света.

Выяснилось, что зрительное восприятие устроено поразительно сложно: мозг не просто регистрирует картинку, он активно конструирует её из разрозненных сигналов, достраивает то, чего нет, и игнорирует то, что есть. Слепое пятно на сетчатке - место, где нет фоторецепторов - мозг аккуратно закрашивает «из воображения», и мы никогда его не замечаем, пока специально не ищем.

Нашли гамма-ритмы - высокочастотные колебания нейронной активности около 40 герц, которые Крик и Кох связывали с процессами сознательного внимания. Нашли участки коры, которые специфически активируются при сознательном восприятии стимула, в отличие от восприятия бессознательного. Нашли «нейрональный коррелят» для лиц - так называемую «нейронную клетку Дженнифер Энистон», одиночный нейрон в гиппокампе, который реагировал на фотографию актрисы при полном молчании на другие стимулы. Это открытие 2005 года поразило исследователей: оказывается, в мозге могут существовать клетки, кодирующие конкретные концепции.

Параллельно развивались теории. Глобальное рабочее пространство - модель, предложенная Бернаром Баарсом и развитая Станиславом Деэном: сознательным становится та информация, которая «транслируется» через широкую сеть связей на весь мозг, доступна множеству специализированных модулей одновременно. Метафора проста: есть театральная сцена, есть прожектор, и только то, на что падает свет, становится сознательным. Теория хорошо объясняет многие экспериментальные данные и предсказывает эффекты, которые затем находят в опытах.

Появилась интегрированная информационная теория Джулио Тонони - более математически строгий подход, предлагающий измерять степень интегрированности информации в системе через специальный показатель, обозначенный греческой буквой фи. Чем больше фи, тем выше сознательность. Теория позволяет, в принципе, приписать некоторую степень сознания не только мозгу, но и любой достаточно интегрированной информационной системе - что немедленно порождает философские вопросы.

Всё это - реальные достижения. Серьёзная наука. И всё это - описание коррелятов. Описание того, что происходит в мозге, когда человек что-то переживает. Но не объяснение того, почему это переживание вообще есть.

В 1995 году австралийский философ Дэвид Чалмерс опубликовал статью «Перед лицом проблемы сознания» и провёл разграничение, которое немедленно стало знаменитым.

Есть «лёгкие проблемы» сознания - и это слово «лёгкие» означает лишь то, что у нас есть понятная стратегия их решения, а не то, что они просты. Как мозг обрабатывает информацию из окружающей среды? Как он интегрирует её из разных источников? Как управляет вниманием, сном, поведением? Всё это реальные научные задачи, и нейронаука с ними справляется - медленно, с трудом, но справляется.

А есть «трудная проблема». Почему вообще есть субъективное переживание? Почему физические процессы в нейронах сопровождаются каким-то внутренним опытом? Почему, когда вы смотрите на красный закат, для вас есть что-то, что значит видеть красный - а не просто обрабатывается информация о длине волны 700 нанометров?

Философы называют этот субъективный аспект квалиа - от латинского слова «качество». Боль - это квалиа. Вкус клубники - это квалиа. Ощущение тревоги - это квалиа. И квалиа принципиально ускользают от нейронного описания: сколько бы точно мы ни описали нейронные процессы, из этого описания никак не следует, что эти процессы что-то значат для того, у кого они происходят.

Чалмерс сформулировал это через мысленный эксперимент с «философскими зомби» - гипотетическими существами, физически идентичными людям, выполняющими все те же функции, но лишёнными внутреннего опыта. Звучит абстрактно, но суть острая: если такой зомби логически возможен - а Чалмерс утверждает, что да - то из физического описания мозга никогда нельзя будет вывести наличие сознания. Физика и сознание - разные уровни описания реальности.

Нейробиологи реагировали по-разному. Кто-то отмахивался: «Подождите, мы ещё не закончили, дайте нам время». Кто-то всерьёз воспринял вызов. Криштоф Кох - один из главных архитекторов программы поиска нейронных коррелятов - в 2019 году публично признал, что потратил значительную часть карьеры на работу, которая не решила трудную проблему. Он не сдался, он продолжает работать. Но признание показательное.

Редукционизм как метод победил в естественных науках потому, что там работает принцип, который можно назвать «объяснением через механизм». Мы объясняем, почему вода кипит, описывая движение молекул при определённой температуре. Молекулярное описание исчерпывает явление - когда мы его дали, вопрос «но почему вода всё-таки кипит?» уже не имеет смысла.

С сознанием этот принцип не работает. Сколько бы детальным ни было нейронное описание, вопрос «но почему это сопровождается субъективным переживанием?» не исчезает. Он остаётся с той же остротой.

Философ Томас Нагель в знаменитой статье 1974 года «Каково это - быть летучей мышью?» показал это с другой стороны. Летучая мышь воспринимает мир через эхолокацию - способность, принципиально отличающуюся от наших органов чувств. Мы можем изучить физиологию летучей мыши до атома. Но мы никогда не узнаем, каково это - изнутри - воспринимать мир таким образом. Субъективность принципиально недоступна снаружи.

Это логическая структура ситуации. Наука описывает мир от третьего лица - объективно, в терминах, доступных любому наблюдателю. Сознание существует от первого лица - субъективно, изнутри. И переход от одного к другому никакая редукция не обеспечивает.

Некоторые нейробиологи и философы предлагали выход через элиминативный материализм: может, квалиа вообще не существуют, это просто неточные народные понятия, которые наука в конце концов упразднит - так же как упразднила «флогистон» или «жизненную силу»? Пол Черчленд и Патриция Черчленд отстаивали эту позицию. Но большинство исследователей её не принимают: слишком очевидно, что субъективное переживание существует - оно единственное, в существовании чего мы уверены совершенно точно. Можно сомневаться в существовании внешнего мира, но сомневаться в том, что тебе сейчас больно или радостно, значительно сложнее.

Пока основная дискуссия шла на философско-теоретическом уровне, в нейронауке накапливались данные, которые делали картину ещё более странной.

Выяснилось, что большая часть обработки информации в мозге происходит бессознательно. Мозг принимает решения раньше, чем человек их осознаёт - знаменитые эксперименты Бенджамина Либета в восьмидесятых годах показали, что электрическая активность, связанная с произвольным движением, начинается примерно за полсекунды до того, как испытуемый сообщает о намерении двигаться. Это породило огромную дискуссию о свободе воли. Более поздние эксперименты команды Джона-Дилана Хейнса с помощью фМРТ показали: паттерны активности, предсказывающие решение, можно обнаружить за несколько секунд до осознанного намерения.

Что с этим делать - непонятно до сих пор. Одна интерпретация: свободы воли нет, осознание только регистрирует уже принятые решения. Другая: эксперименты измеряют что-то другое, не намерение, а нейронный шум, из которого в конце концов кристаллизуется решение. Третья: сама постановка вопроса неверна, и «свобода воли» - понятие, которое требует переосмысления, а не ликвидации.

Другое поразительное открытие пришло из исследований слепозрения. Пациенты с повреждениями зрительной коры сообщают, что ничего не видят - в части поля зрения у них полная субъективная слепота. Но если их просят угадать, где находится объект в слепой зоне, они угадывают значительно лучше случайного. Мозг обрабатывает зрительную информацию, но без сознательного доступа к ней. Восприятие и сознание - не одно и то же.

Похожая история с пациентами в вегетативном состоянии. Адриан Оуэн и его коллеги в 2006 году попросили пациентку, которая по всем внешним признакам находилась в вегетативной коме, мысленно представить, что она играет в теннис - и обнаружили с помощью фМРТ активацию именно тех зон мозга, которые активируются у здоровых людей при таком воображении. Она понимала. Она реагировала. Снаружи этого не было видно никак.

Это открытие изменило клиническую практику и поставило острейшие этические вопросы: сколько людей, которых мы считали полностью несознательными, на самом деле находятся внутри - в заточении, без возможности коммуникации?

Сейчас в области исследований сознания сосуществуют несколько принципиально разных стратегий.

Первая - продолжать редукционистскую программу, накапливать данные, строить более точные карты нейронных коррелятов, надеясь, что на каком-то уровне детализации объяснение явится само. Большинство нейробиологов работают именно так. Это честная позиция: наука движется вперёд через накопление данных, и преждевременно делать философские выводы из текущих пробелов.

Вторая - признать, что трудная проблема требует принципиально иного концептуального аппарата, и разрабатывать его. Сюда относится интегрированная информационная теория Тонони, теория орчестрированной объективной редукции Пенроуза-Хамерофа (утверждающая, что сознание связано с квантовыми процессами в микротрубочках нейронов - гипотеза спорная, но не бессмысленная), а также различные версии панпсихизма - взгляда, что информационный или опытный аспект реальности фундаментален и присутствует на всех уровнях, а не возникает внезапно из «неопытной» материи.

Панпсихизм сейчас переживает нечто вроде реабилитации в академической философии. Не в популярном смысле «всё живое», а в строгом техническом смысле: если сознание не выводимо из физических процессов, возможно, оно является базовым свойством реальности, как масса или заряд. Чалмерс и ряд других философов занимают именно эту позицию или близкие к ней.

Третья стратегия - пересмотреть саму постановку вопроса. Может быть, «сознание» - не вещь, которую надо найти в мозге, а процесс, принципиально распределённый между мозгом, телом и средой? Теория воплощённого познания, развиваемая Франческо Варелой, Эваном Томпсоном и другими, переносит акцент с нейронов на взаимодействие организма с миром. Это меняет не только теорию, но и методологию: вместо того чтобы сканировать изолированный мозг испытуемого, лежащего в томографе и смотрящего на экран, нужно изучать активного субъекта в живом контексте.

Вопрос кажется сугубо академическим, пока не начинаешь смотреть на его практические следствия.

Если сознание - просто продукт нейронных процессов и ничего более, то теоретически его можно воспроизвести в достаточно сложной вычислительной системе. Искусственный интеллект тогда - вопрос мощности и архитектуры, а не принципа. Это один сценарий будущего с очень конкретными следствиями для того, как мы относимся к машинам, к вопросам их прав, к вопросам об опасности.

Если сознание связано с фундаментальными свойствами физической реальности - это совсем другой сценарий. Тогда вопрос о создании «настоящего» искусственного сознания становится куда более сложным и, возможно, принципиально другим.

Клинически - открытия в области сознания уже меняют медицину. Новые методы оценки сознательности у пациентов с тяжёлыми поражениями мозга позволяют находить тех, кто сохраняет внутренний опыт при полной внешней неподвижности. Это меняет диагностику, прогноз и этику лечения. Разрабатываются интерфейсы мозг-компьютер, позволяющие таким пациентам коммуницировать.

Исследования изменённых состояний сознания переживают ренессанс. Психоделические вещества - псилоцибин, ЛСД - возвращаются в лабораторию как инструменты изучения сознания и как потенциальные терапевтические средства. Эксперименты Робина Кархарт-Харриса и его коллег показывают, что они радикально меняют паттерны нейронной активности и связность мозга, снижая активность так называемой сети пассивного режима - структуры, связанной с нарративным «я», с самоотнесением, с внутренним монологом. При этом субъективный опыт часто описывается как растворение границ «я» и усиление ощущения связности с чем-то большим. Что именно происходит с сознанием в этих состояниях - один из самых горячих вопросов современной нейронауки.

Наконец, трудная проблема сознания имеет значение для каждого из нас в самом прямом смысле. Потому что ответ на неё - если он когда-нибудь будет найден - определит, что такое «я». Является ли субъективность фундаментальной или производной. Есть ли что-то, что продолжается, или нет ничего, кроме паттернов нейронной активности, которые начались и закончатся.

Это не праздный вопрос. Это вопрос, с которым человечество жило всегда - просто раньше отдавало его религии и философии, а теперь неловко обнаруживает, что наука его тоже не решила. И, возможно, именно это неудобное открытие и есть самое важное, что нейронаука сделала за последние полвека.

Охота продолжается. Скрипка разобрана. Музыки в деталях по-прежнему нет. Но теперь мы хотя бы знаем, почему её там нет - и это уже не маленький шаг.

Продолжение следует.

Осознание конечности меняет качество присутствия. Нейрохимически, перцептивно, в ощущении времени и пространства прямо сейчас. Когда ты по-настоящему знаешь, что умрёшь, - не умом, а телом - ты начинаешь воспринимать жизнь другой плотностью.

Terror Management Theory - теория управления страхом смерти - говорит, что большая часть человеческого поведения мотивирована одним: попыткой не думать о смерти. Карьера, статус, потребление, скандалы в соцсетях, постоянная занятость - всё это работает в том числе как анестезия.

Пока я занят - я не умираю. Пока я важен - смерть подождёт. Пока я не смотрю в ту сторону - её как будто нет. Но она есть. И практик выбирает смотреть. Регулярно. Намеренно. С определённой внутренней позицией. Это не мазохизм. Это гигиена.

Первая медитация: сегодня мой последний день. Утром, до того как открыть телефон. Просто подержи в уме: допустим, сегодня последний день. Не завтра, не через год. Сегодня. Что тогда важно? Что - нет?

Это упражнение делает что-то странное с приоритетами. Мелкие обиды, тревожные мысли о чужом мнении, ощущение что «надо ещё подождать, пока жизнь начнётся» - всё это начинает выглядеть иначе. Изменилась оптика. Марк Аврелий делал это каждое утро. Он был императором Рима. Очень занятым человеком. Находил время.

Вторая медитация: письмо из конца. Садишься и пишешь от лица себя - в конце жизни. Не трагически. Как если бы прожил хорошо, долго, полно. И смотришь назад. Что было важным? Что оказалось пустым? Кого ты любил? Чего боялся зря? Это не фантазия о будущем. Это диагностический инструмент настоящего.

Когда я давал это упражнение на курсах - люди писали по-разному, но реакция была почти одинаковая. Тихая. Серьёзная. Иногда слёзы - но другие, не горькие. Что-то проясняется.

Третья медитация: место в цепочке. Ты - не первый. И не последний. До тебя были люди, которые тоже думали, что их проблемы - самые важные. Которые тоже боялись, любили, строили и теряли. Они умерли. После тебя будут другие. Это дает масштаб.

Практик умеет удерживать два уровня одновременно: моя жизнь важна и уникальна - и при этом она часть чего-то значительно большего, в котором она растворится. Японцы называют это mono no aware - печаль вещей. Горько-сладкое знание о том, что всё проходит. Это не депрессия. Это определённый вид красоты, который доступен только тем, кто смотрит прямо.

Что происходит с практиком, который работает со смертью? Первое - уходит мелкий страх. Страх осуждения, страх выглядеть не так, страх сказать что-то лишнее. На фоне настоящего - всё это съёживается.

Обостряется ощущение ценности. Разговор с другом, утренний свет, запах кофе, момент когда что-то наконец написалось - всё это начинает весить больше. Гедонизм здесь ни при чём. Это другое - присутствие.

Меняется отношение к выбору. Когда ты знаешь, что времени конечное количество - ты начинаешь выбирать иначе. Не «что безопаснее», а «что настоящее».

И это самое неожиданное - уходит часть эго. Эго держится на иллюзии бесконечности. «Я ещё успею. Я ещё докажу. Меня ещё запомнят». Когда смерть стоит рядом как практика - эго становится скромнее. А воля - чище.

Психология работает с травмой вокруг смерти. Чудотворчество работает с самой смертью как силой. Практик учится использовать конечность как топливо. Не бояться её - и не игнорировать. А держать рядом, как компас. Смотреть на неё в нужные моменты - и позволять ей выравнивать курс. Смерть знает, что важно. Она всегда знала. Мы просто долго отворачивались.

В Сямже, где я вырос, смерть была обычной частью жизни. Умер сосед. Умерла корова. Умер дед. Люди приходили, сидели, молчали, иногда говорили что-то простое. Не горевали «правильно» по городским стандартам - просто были рядом с этим. Потом я уехал в Москву и обнаружил, что смерть там спрятана очень далеко. Что говорить о ней - странно. Что думать о ней - тревожно.

Я потерял родителей с разницей в месяц. Последний раз видел их живыми незадолго до этого. После этого я больше не откладываю важное на потом. Не потому что стал мудрее. А потому что смерть - хороший учитель. Если её слушать.

В 2006 году японский учёный Синья Яманака совершил то, что биологи долго считали невозможным в принципе. Он взял зрелую клетку кожи мыши - давно «определившуюся», знающую свою профессию клетку - и перепрограммировал её обратно в состояние эмбриональной стволовой клетки. Клетки, которая умеет стать чем угодно. Эти перепрограммированные клетки назвали индуцированными плюрипотентными стволовыми клетками, iPS-клетками. В 2012-м Яманака получил Нобелевскую премию.

Это открытие перевернуло всё понимание клеточной биологии. Оказалось, что судьба клетки - программируемая вещь. Что специализация - вовсе не приговор.

Дальше начался вопрос: а что будет, если собрать такие клетки вместе? Оказалось - они разговаривают. Учёные начали замечать, что когда стволовые клетки оставляли в покое, они объединялись в шарики, трубки и полости - некоторые из которых напоминали части эмбриона. Это было не запланировано. Это был инстинкт.

Ранние версии таких структур были примитивными - плёнка клеток на стекле, смутно напоминающая что-то живое. Но каждый год они становились всё реалистичнее. Параллельно два главных игрока - Якоб Ханна в Израиле и Магдалена Зерника-Гётц в Кембридже и Калтехе - двигались к одной точке, периодически обгоняя друг друга.

Команда Ханны не использовала оплодотворённые яйцеклетки. Они начали с человеческих плюрипотентных стволовых клеток - одни были получены из взрослых клеток кожи, возвращённых в состояние «стволовости», другие происходили из клеточных линий, культивировавшихся в лаборатории годами.

Затем - ключевой шаг. Учёные применили метод Ханны для перепрограммирования плюрипотентных стволовых клеток, чтобы вернуть их в ещё более раннее состояние - так называемое наивное состояние, в котором они способны стать буквально любым типом клеток.

Плюрипотентные клетки умеют почти всё. Наивные - умеют всё без исключения.

После этого клетки помещали в условия, имитирующие среду ранней беременности, и давали им общаться. Исследователи имитировали естественные процессы в лаборатории, направляя три типа стволовых клеток, обнаруженных на ранних стадиях развития млекопитающих, к точке, где они начинают взаимодействовать. Индуцируя экспрессию определённого набора генов и создавая уникальную среду для их взаимодействий, учёным удалось заставить стволовые клетки «разговаривать» друг с другом. И они заговорили. Сами. Без яйцеклетки, без сперматозоида, без команды сверху.

На стадии, эквивалентной седьмому дню, синтетические модели эмбриона человека представляли собой агрегаты примерно из 120 клеток диаметром около 0,01 мм. За следующую неделю это скопление превращалось в структуру со всеми признаками четырнадцатидневного эмбриона - плацентой, желточным мешком, хорионом.

Группа Зерники-Гётц в Кембридже шла параллельным курсом, работая с мышами. Их стволовые клетки самоорганизовались в структуры, которые прошли последовательные стадии развития - вплоть до бьющегося сердца и начала формирования мозга, включая переднюю его часть, желточного мешка и всех остальных зачатков органов. Бьющееся сердце. Из стволовых клеток. Без оплодотворения.

Вот что важно понять: до сих пор первые несколько недель после зачатия были для науки почти недоступны. Этических и практических ограничений - масса. Естественные эмбрионы нельзя просто взять и исследовать в любом количестве. Поэтому о том, что происходит с человеком в первые четырнадцать дней его существования, мы знаем удивительно мало - особенно с учётом того, насколько этот период важен.

«Многие потери беременности происходят в первые несколько недель, часто до того, как женщина вообще знает о беременности», - говорит Ханна. «Именно тогда закладывается большинство врождённых дефектов, хотя их обнаруживают значительно позже».

Примерно 10-15% всех подтверждённых беременностей заканчиваются выкидышем. Если считать те, о которых женщина не знала - цифра значительно выше. Большинство из них происходят именно в первые недели. Почему - мы до сих пор понимаем плохо.

Синтетические эмбрионы впервые дают возможность системно изучать этот период - не на единичных образцах, а на воспроизводимых моделях. Это может помочь учёным раскрыть причины многих врождённых дефектов и типов бесплодия, а также открыть путь к новым технологиям выращивания тканей и органов для трансплантации.

Один из самых поразительных аспектов всей этой истории - даже не результат, а процесс. Клетки самоорганизуются. Никто не рисует им схему. Никто не указывает, кому стать плацентой, а кому - желточным мешком. Они договариваются сами через химические сигналы - через ту самую «молекулярную речь», которую учёные только начинают расшифровывать.

Основа синтетических эмбрионов - способность стволовых клеток к самоорганизации и воспроизведению эмбриогенеза без оплодотворения.

Это означает, что в клетке зашита программа - не просто «стать тем-то», а «найти других и вместе построить что-то». Какой именно программный код запускает этот процесс, как клетки узнают своё место в конструкции - это открытые вопросы, которые теперь можно изучать.

У Якоба Ханны есть личная история, которую он рассказывал в интервью. Он перепрограммировал свои собственные клетки кожи в стволовые и создал из них синтетические эмбрионы. Технически где-то в израильской лаборатории существовали структуры, которые начали воспроизводить его собственное раннее развитие. Какого рода философский вопрос это поднимает - решайте сами.

За этой историей стоит любопытная человеческая драма - соревнование двух групп учёных. Команды Магдалены Зерники-Гётц и Якоба Ханны обе создавали синтетические мышиные эмбрионы, выращивая их во вращающихся стеклянных бутылках с питательными веществами - примитивных искусственных матках.

Зерника-Гётц, польский биолог, работающая одновременно в Кембридже и Калтехе, в июне 2023 года объявила о своём прорыве с человеческими эмбрионами прямо с трибуны конференции - до публикации статьи. Ханна опубликовал свою работу в Nature в сентябре того же года. Обе группы претендовали на приоритет, обе получили международное признание.

Модели Зерники-Гётц, развивающие структуры мозга и бьющееся сердце, вошли в список «Семь технологий, за которыми стоит следить в 2023 году» по версии Nature. Синтетические мышиные эмбрионы Ханны были названы «Методом года 2023» по версии Nature Methods, а его человеческие модели вошли в список изобретений года TIME. Здоровая конкуренция иногда двигает науку быстрее грантов.

В 1979 году международное биоэтическое сообщество установило правило: человеческий эмбрион нельзя исследовать в лаборатории дольше четырнадцати дней после оплодотворения. Именно на пятнадцатый день у натурального эмбриона появляется первичная полоска - первый признак формирования оси тела, первый намёк на будущую нервную систему.

Четырнадцать дней - это граница, до которой наука может смотреть. Дальше - нельзя.

Исследования синтетических эмбрионов потенциально позволяют обойти правило четырнадцати дней, поскольку формально синтетические структуры созданы без оплодотворения. На них правило технически не распространяется.

Это поставило регуляторное сообщество в неловкое положение. Недавние эксперименты показали, что плюрипотентные стволовые клетки человека способны самоорганизовываться и воспроизводить эмбриональные черты, что поставило под сомнение адекватность правила четырнадцати дней и вызвало призывы к его пересмотру.

Международное общество исследований стволовых клеток (ISSCR) пока занимает осторожную позицию: официально синтетические эмбрионы называют «моделями». Организация настаивает на том, что они являются лишь «моделями» - чтобы оградить учёных от сенсационных заголовков, общественного недовольства и реального регулирования.

Но вопрос висит в воздухе: если модель воспроизводит все структуры натурального эмбриона и ведёт себя идентично ему - в какой момент она перестаёт быть моделью и становится… человеком?

Перечень практических применений выглядит почти фантастически - но каждое из них технически обоснованно.

Понимание выкидышей и бесплодия. Большинство потерь беременности происходят именно в «чёрном ящике» первых недель. Синтетические эмбрионы впервые позволяют изучать этот период системно. Это этичный способ раскрыть тайны самых первых стадий эмбрионального развития и помочь раскрыть причины многих врождённых дефектов и форм бесплодия.

Тестирование лекарств. Сейчас определить, как то или иное вещество влияет на ранний эмбрион, крайне сложно. Синтетические модели открывают путь к экспериментам, которые невозможно провести на живых эмбрионах - например, к определению воздействия лекарственных препаратов или других веществ на развитие плода.

Органы для трансплантации. Это, пожалуй, самая долгосрочная и самая масштабная перспектива. Достижения синтетических эмбрионов поднимают вопрос ещё одного применения - выращивания человеческих органов для регенеративной медицины. Компания Renewal, основанная Ханной, планирует использовать синтетические эмбрионы как своего рода биопринтер для производства медицински ценных клеток в случаях, когда другие методы не работают.

Репродуктивная медицина. В долгосрочной перспективе это открытие поднимает вопрос о возможности зачатия ребёнка однополыми парами без использования донорских яйцеклеток или сперматозоидов. Технически - это уже не фантастика. Этически и регуляторно - разговор только начинается.

Что это не решает? Синтетические эмбрионы пока остаются именно моделями - очень точными, но не идентичными. Зерника-Гётц неопределённа в том, как далеко может зайти их развитие без хорошего заменителя плаценты. Ни одна из существующих синтетических моделей не доказала способности развиться дальше четырнадцатого дня с тем же успехом, что и натуральный эмбрион.

Если провести аналогию с органоидами и направленной дифференциацией стволовых клеток в пробирке - ни один из существующих методов пока не может полностью воссоздать сложную среду развития in vivo с многоклеточными взаимодействиями. Прорыв реальный. Путь до клинического применения - долгий.

Открытие уже влечёт за собой регуляторную и философскую работу, которая будет идти параллельно с научной.

Что такое «человеческий эмбрион» в юридическом смысле, если он создан без оплодотворения? Когда синтетическая структура приобретает моральный статус? Где граница между моделью и существом?

На эти вопросы нет готовых ответов. Их будут вырабатывать совместно - биологи, юристы, философы, религиозные мыслители и, в идеале, общество в целом. Пока наука бежит быстрее, чем успевает формироваться регуляторная база.

«Первый месяц развития - это практически чёрный ящик для исследователей», - говорит Ханна. Синтетические эмбрионы впервые дают нам фонарик, чтобы посветить внутрь. Что там окажется - мы только начинаем узнавать.

В девятнадцатом веке, когда биология и физика набрали силу, маятник качнулся в другую сторону. Сознание стали рассматривать как побочный продукт мозговой активности. Томас Гексли - тот самый, которого называли «бульдогом Дарвина» - ввёл термин «эпифеноменализм»: сознание существует, но ни на что не влияет. Оно как гудок паровоза - есть, слышно, но не паровоз движет.

Это была попытка примирить науку с очевидным фактом: что-то внутри всё-таки есть. Чувства - есть. Боль - есть. Красный цвет выглядит красным, а не просто регистрируется как длина волны 700 нанометров.

В двадцатом веке когнитивная наука и нейробиология взялись за сознание всерьёз. И тут выяснилось неловкое: чем лучше мы понимаем мозг, тем яснее, что понять сознание через мозг - задача принципиально другого уровня сложности.

В 1995 году австралийский философ Дэвид Чалмерс опубликовал статью, которая немедленно стала классикой и головной болью одновременно. Он разделил проблемы сознания на «лёгкие» и «трудную».

«Лёгкие» - это всё, что касается функций. Как мозг обрабатывает информацию. Как фокусирует внимание. Как управляет поведением. Как отличает сон от бодрствования. Всё это сложно технически, но принципиально объяснимо: найди механизм - объяснил явление.

«Трудная» - одна. Почему всё это сопровождается субъективным переживанием? Почему, когда фоторецепторы сетчатки реагируют на волну 700 нм, я не просто фиксирую информацию, а вижу красное? Почему вообще что-то «выглядит» как-то, а не просто обрабатывается?

Чалмерс был честен: он не знал ответа. Но он сформулировал проблему с такой точностью, что отделаться от неё стало невозможно. Зомби-аргумент - его же изобретение, хотя похожие идеи высказывались и раньше. Он звучит так: мы можем последовательно помыслить существо, физически идентичное человеку, но лишённое квалиа. Если такое существо мыслимо (то есть логически непротиворечиво), это означает, что физические факты не исчерпывают фактов о сознании. Потому что физика у зомби и у человека одинаковая - а сознание разное. Значит, сознание - это что-то сверх физики.

Философы называют это аргументом против физикализма. И он оказался удивительно живучим.

Что такое квалиа и почему это важно? Квалиа (от латинского qualis - «какой», «какого рода») - это субъективные качества опыта. То, каково это - видеть синее. То, каково это - чувствовать запах кофе утром. То, каково это - ощущать тупую боль в колене. Термин ввёл американский философ Кларенс Льюис в 1929 году, но популяризировал его Нед Блок в семидесятые, а потом подхватил Чалмерс.

Важность квалиа в том, что они принципиально приватны. Я не могу передать вам, каково для меня - видеть красный. Я могу сказать «красный», указать на объект, описать длину волны. Но само переживание - только моё. Вы, возможно, видите то, что я называю красным, совершенно иначе - и мы никогда об этом не узнаем, потому что наши языковые реакции будут совпадать. Это прямо указывает на то, что наука пока не умеет измерять: субъективность как таковую.

Реакции на зомби-аргумент разделили ученых на три лагеря. Первый - дуализм свойств. Это позиция самого Чалмерса. Физическая реальность существует. Сознание существует. Они связаны, но сознание - особое свойство, которое не сводится к физическим процессам. Это не декартовский дуализм с двумя субстанциями - здесь одна субстанция, но с двумя типами свойств: физическими и феноменальными. Красиво. Но вопрос «как они связаны» никуда не делся.

Второй лагерь - физикализм в разных вариантах. Философы этого направления говорят: зомби логически мыслимы, но метафизически невозможны. То есть мы можем вообразить такое существо, но в реальности, где действуют законы нашего мира, оно существовать не может. Сознание - это то, что физические процессы определённой сложности делают необходимо. Мыслить без сознания - всё равно что мыслить воду без H₂O.

Дениел Деннет - самый громкий защитник этой позиции - пошёл дальше. Он говорит: квалиа как отдельной вещи не существует. То, что мы называем субъективным опытом - это просто определённый способ обработки информации мозгом. Нет никакого «внутреннего театра», где разворачивается опыт. Есть нейронная активность, и всё.

Его книга «Сознание объяснено» вышла в 1991 году. Название было встречено сарказмом: критики предлагали переименовать её в «Сознание отвергнуто». Чалмерс назвал подход Деннета «объяснением в духе иллюзионизма» - то есть объяснением, которое просто отрицает объясняемое.

Третий лагерь - панпсихизм. Это позиция, которую ещё двадцать лет назад считали уделом мистиков, а сейчас она преподаётся в ведущих университетах. Идея: сознание - фундаментальное свойство реальности, как масса или заряд. Оно присутствует везде, просто в разных степенях. У электрона - минимальная форма. У мыши - сложнее. У человека - ещё сложнее.

Это звучит дико. Но у панпсихизма есть серьёзные защитники: Филип Гофф, Гален Стросон, отчасти сам Чалмерс. Аргумент такой: если мы не можем объяснить, как из полностью бессознательной материи возникает сознание, может, она вовсе не полностью бессознательная?

Пока философы спорят о мыслимости зомби, нейробиологи занимаются более приземлёнными вещами. И находят кое-что интересное. В 1990 году Фрэнсис Крик (да, тот самый, соавтор открытия ДНК) вместе с Кристофом Кохом выдвинул гипотезу о нейронных коррелятах сознания. Идея: есть специфические паттерны нейронной активности, которые сопровождают сознательный опыт. Найди эти паттерны - и ты нашёл физическую основу сознания.

Несколько десятилетий исследований дали результаты. Нейронные корреляты сознания - реальность. Определённые режимы активности в определённых областях коры связаны с тем, осознаёт ли человек стимул или нет. Бессознательная обработка информации - тоже реальность: мозг огромную часть работы делает «за кадром», без участия сознания.

Но вопрос о том, почему эти паттерны сопровождаются субъективным переживанием, нейробиология пока не решила. Она описывает коррелят - то, что происходит вместе с сознанием. Но не причину - то, почему эти процессы вообще переживаются. Это различие принципиально. Корреляция - не казуация.

Одна из самых амбициозных попыток решить «трудную проблему» изнутри нейронауки - теория интегрированной информации (IIT), разработанная нейробиологом Джулио Тонони.

Тонони предложил математически строгое определение сознания. Система обладает сознанием в той мере, в какой она интегрирует информацию - то есть порождает информацию сверх того, что порождают её части по отдельности. Он ввёл меру Φ (фи): чем выше Φ, тем выше уровень сознания.

Красота теории в том, что она объясняет несколько загадочных фактов. Почему мозжечок, содержащий в четыре раза больше нейронов, чем кора, не участвует в формировании сознания: его архитектура такова, что Φ у него низкая. Почему глубокий сон без сновидений - это потеря сознания: интеграция информации падает. Почему анестезия отключает сознание раньше, чем движение: она нарушает именно интеграцию.

IIT также предсказывает, что некоторые простые системы могут обладать ненулевым Φ. Это роднит её с панпсихизмом - и вызывает скандал у тех, кто считает, что у термостата нет сознания ни в каком смысле.

Критики теории также указывают: она строится вокруг математической меры, но не объясняет, почему высокое Φ порождает субъективный опыт. Это всё ещё корреляция, не ответ.

Конкурирующая теория - Global Workspace Theory, разработанная когнитивным психологом Бернардом Баарсом в восьмидесятые и развитая Станиславом Деэном и Жан-Пьером Шанжё.

Идея: сознание - это «широковещательная» система мозга. Большинство нейронных процессов происходят локально и параллельно, не «зная» друг о друге. Когда информация попадает в «глобальное рабочее пространство» - широко распределённую сеть, охватывающую лобные и теменные доли, - она становится доступна всем остальным системам мозга. Это и есть сознание.

Теория хорошо объясняет поведенческие и нейронные данные. Она предсказала ряд экспериментальных результатов, которые потом подтвердились. В 2021 году масштабное международное исследование, в котором участвовали несколько лабораторий и более 250 участников, протестировало IIT и GWT параллельно. Результаты оказались неоднозначными: обе теории получили частичное подтверждение, обе - частичное опровержение.

Чего GWT не объясняет - всё той же «трудной проблемы». Почему широковещательная передача информации порождает переживание? Деэн, строгий материалист, считает, что это неправильный вопрос. Тонони с этим не согласен. Дискуссия продолжается.

Самые тревожные данные о природе сознания - клинические. Адриан Оуэн, нейробиолог из Кембриджа, в 2006 году опубликовал исследование, которое потрясло медицинское сообщество. Пациентка в вегетативном состоянии - по всем внешним признакам без сознания - была помещена в томограф. Оуэн попросил её представить, что она играет в теннис. На томограмме загорелась та же область, что и у здоровых людей.

Потом попросил представить, что она ходит по комнатам своего дома. Загорелась другая область - та же, что у здоровых. Внутри было сознание. Человек слышал, понимал, выполнял инструкции. И не мог никак сообщить об этом внешнему миру.

Последующие исследования показали, что около 15-20% пациентов в вегетативном состоянии имеют скрытое сознание. Это меняет не только медицину, но и философию. Сознание может быть полностью отвязано от поведенческих проявлений. Философский зомби существует в некотором смысле в инвертированном виде: человек с сознанием, который снаружи выглядит как зомби.

Зомби-аргумент приобрёл новое измерение с появлением современных языковых моделей. GPT-4, Claude, Gemini - они отвечают на вопросы, пишут тексты, рассуждают, имитируют эмоции. Если спросить языковую модель, испытывает ли она что-то, она скажет что-то осмысленное в ответ. Возможно, что-то, что звучит как интроспекция.

Это и есть функциональная копия человека без (предположительно) внутреннего опыта. Философский зомби, реализованный в кремнии.

Но «предположительно» - ключевое слово. По IIT у нынешних нейросетей Φ близка к нулю: они не интегрируют информацию, а обрабатывают её локально. По GWT у них нет глобального рабочего пространства нужной архитектуры. Деэн считает, что современный ИИ - зомби. Гофф-панпсихист ответил бы, что всё немного сложнее.

Проблема в том, что мы не знаем, как проверить наличие субъективного опыта ни у другого человека, ни у машины. Единственное прямое свидетельство о сознании, доступное мне, - моё собственное. Всё остальное - умозаключение по аналогии.

Зомби-аргумент кажется академической игрой умов. На деле он задевает несколько очень практических вопросов. Медицина. Если сознание не определяется поведением, критерии вегетативного состояния требуют пересмотра. Решения об отключении от жизнеобеспечения принимаются на основании внешних признаков. Исследования Оуэна показывают, что эти признаки ненадёжны.

Анестезиология. Случаи «интраоперационного пробуждения» - когда пациент под общим наркозом остаётся в сознании, но парализован и не может сообщить об этом - документировались десятилетиями. По разным оценкам, это происходит примерно с одним-двумя пациентами на тысячу. Понимание механизмов сознания могло бы снизить эту цифру до нуля.

Психиатрия. Депрессия, диссоциация, деперсонализация - расстройства, при которых изменяется качество субъективного опыта. Если мы лучше понимаем, что такое квалиа и как они возникают, мы лучше понимаем, что именно ломается при этих состояниях.

Право и этика. Если ИИ-системы когда-нибудь достигнут уровня, при котором возникнет серьёзный вопрос о наличии у них субъективного опыта, юридические и этические последствия будут огромными. Зомби-аргумент - это не фантастика, это философская основа для этих будущих дискуссий.

Где мы сейчас? Мы не знаем, возможен ли философский зомби в реальности. Мы не знаем, как объяснить, почему физические процессы сопровождаются субъективным переживанием. Мы даже не знаем, правильно ли мы ставим вопрос.

То, что мы знаем: сознание реально. Квалиа реальны - по крайней мере для каждого из нас в первом лице. Нейронные корреляты сознания существуют и изучаемы. Некоторые теории - IIT, GWT - делают конкретные предсказания, которые можно проверять экспериментально. Наука движется.

Но между «нейронный коррелят» и «объяснение» - пропасть, которую пока никто не перепрыгнул. Чалмерс назвал её «трудной проблемой» в 1995 году. В 2025 году она остаётся трудной.

Это, наверное, самое интригующее положение дел в современной науке: у нас есть явление, которое каждый из нас переживает непосредственно, каждую секунду, - и мы принципиально не понимаем, что оно такое.

Философский зомби смотрит на нас из зеркала и молчит. Мы смотрим в ответ и тоже молчим. Разница между нами - если она есть - пока не поддаётся измерению.

Продолжение следует.