Прошло около пятидесяти лет с тех пор, как Вивекананда вновь ступил на индийскую землю, вернувшись из своей первой триумфальной поездки по Соединенным Штатам Америки и не менее триумфального — хотя и не столь открыто прославленного — пребывания в Лондоне. Тогда вся страна приветствовала его как Льва Индии, и повсюду ему оказывали такой прием, какого, вероятно, ни до, ни после не удостаивался ни один святой и ни один правитель Индии. Его уход из жизни в возрасте тридцати девяти лет стал величайшим бедствием для его родины и для всего мира, ибо он был воплощением самой души Индии, и без таких, как он — способных вдохновлять и вести за собой, — подлинная свобода Индии, в отличие от свободы политической, никогда не сможет быть достигнута. Теперь, когда он покинул этот земной предел, Индия сможет исполнить свое великое предназначение лишь в том случае, если последует учению, которое он передал с несравненной мудростью, властной силой, красотой и любящей добротой.

Каждая нация осуществляет свое истинное предназначение, становясь тем, чем она является по своей сокровенной сути — следуя своей дхарме. Вот почему мир ждет от Индии духовного водительства и имеет на него полное право. Ее «внешней политикой» должно стать — как говорил сам Вивекананда — обучение мира религии, открытие путей Духа для всего человечества. Он отдал свою жизнь, указывая ей этот путь, и провозгласил, что до тех пор, пока Индия не сделает этого, она обречена оставаться в оковах; ибо идти против дхармы — личной или национальной — значит лишать себя свободы. Он возвестил деятельную духовность Вед. Он со всей мощью обрушился на «пещерную религию» и призывал санньясинов по всей Индии отречься от благочестивого поиска лишь собственного спасения и служить своим бедным, невежественным и страждущим соотечественникам всеми мыслимыми путями — как на деле, так и в духе. Поистине, он не проводил грани между служением и самадхи, и в этом крылась одна из тайн его величия как созидателя своей страны через общественное служение во всех сферах жизни. Тысячи людей черпали вдохновение в его учении, где практическое и запредельное слиты в живом, динамичном единстве. Но еще тысячи — нет, миллионы! — должны открыть его для себя и обрести в нем свет для разрешения множества запутанных вопросов. Ибо Вивекананда — современный Пророк для современной Индии. В высшей степени важно, чтобы этот факт был всецело осознан по всей стране. Но еще важнее, чтобы его благовестием жили все новые и новые множества людей. Ибо обречена на крушение та страна, что пренебрегает своими Пророками, а пустое почитание на словах — хуже пренебрежения. Как мало тех, кто готов и желает идти по тонкому, словно острие бритвы, пути служения и отречения — пути спасения для всего человечества; как мало тех, кто осмеливается войти этими «тесными вратами», вступить на этот «узкий путь».

Послание Вивекананды обращено ко всему современному миру. Никогда еще сила и присутствие такого учителя не были столь трагически необходимы на всей земле, как сегодня. Кто-то метко выразился*: «Он — насущная необходимость для всего мира». А один английский ученый недавно сказал мне: «Если западный мир не воспримет эту мысль в ближайшие двадцать пять лет, с нами покончено».

Вивекананда был и — для тех, кто способен это вместить — остается не только учителем и мудрецом, но и зодчим благих, долговечных начинаний; не только боговидцем, но и вдохновенным человеком дела; не только покорителем горных вершин, но и обитателем долин — затворником, мечтателем, звездой общества и покрытым дорожной пылью санньясином, «утомленным путником» у обочин дорог и жителем мировых столиц. Когда еще — на Востоке или на Западе — знали мы человека, подобного ему? Одни лишь его труды достойно восхваляют его (и под «трудами» я подразумеваю не только его книги и речи, но и Орден санньясинов — созидателей нации, который он основал по велению своего Учителя).

Его жизнь — как внутренняя, так и внешняя — была поистине поразительной. История этой удивительной жизни, рассказанная его восточными и западными учениками, — одно из самых волнующих повествований, которые мне когда-либо доводилось читать. И если бы кого-то попросили выбрать наиболее выдающиеся отрывки из его «Полного собрания сочинений», едва ли оставалось бы что-то иное, кроме как открывать страницы наугад, ибо вдохновение дышит почти в каждой строке, а переворачивающие душу мысли великого Мудреца почти в каждом случае напрямую приложимы к самым острым проблемам современного мира. Что, например, может быть злободневнее следующих слов, произнесенных в Мадрасе примерно в 1892–1893 годах: «Равновесие (законов) столь тонко, что если вы нарушите равновесие хотя бы одного атома, миру придет конец»? (Профессор Г. Л. Олифант, специалист по атомной бомбе, пишет в лондонской газете News of the World: «Если это оружие когда-нибудь будет применено в войне, это будет означать конец цивилизации, какой мы ее знаем». Он годами работал над расщеплением атома — иными словами, над нарушением равновесия атома.)

Прочитав книги Вивекананды о четырех Йогах, один английский полковник заметил в разговоре со мной: «Такое чувство, будто я только что начал жить». Когда слышишь столь непосредственные признания от так называемых «посторонних», испытываешь неодолимое побуждение вновь и вновь возвещать об этом Льве Индии, дабы истинный голос этой могучей земли звучал еще настойчивее, обращаясь через него ко всему человечеству. Две силы могут двигать нами: боль за человечество в его нынешнем ужасающем положении и гордость за этого благородного духа — светоносца, ослепительного святого, чье сострадание было безграничным, а чьей гордостью была — Индия.

Правдиво писала Сестра Ниведита о «том бессчетном воинстве его собственного народа, которое еще воспрянет и устремится воплотить его мечты в жизнь». Но немало знамений говорит и о том, что от Стражей в западном мире также может прозвучать трубный зов: пробудитесь! восстаньте! и следуйте за этим исполином, чья земная жизнь, быть может, все еще слишком близка к нам по времени, чтобы мы могли постичь ее в истинном величии и сиянии. Воистину благословенны те первопроходцы — его ближайшие последователи, — которые узрели это и несли на своих плечах тяготы и зной дня с тех пор, как он ушел из их среды! Но ныне настало время, чтобы их труды укрепила целая рать мужчин и женщин — служителей света — со всех концов земли.

Индия всегда была подательницей Живой Воды; но она должна даровать ее снова и снова, иначе сама сойдет во мрак смерти, как гибнет всякое существо, не исполняющее собственного предназначения. Все, чем она является, — все, что ей должно совершить ныне***, — все, чем ей суждено стать, — Лев Индии уже открыл. Он одержал победу в своем учении; он одержал победу в своей жизни. И теперь дело тех его соотечественников и соотечественниц, которые обладают пониманием, — позаботиться о том, чтобы он одержал победу и в своей смерти; чтобы его голос продолжал звучать и истолковываться его собственным народом в грядущих веках и чтобы он покорял их сердца и души так же, как покорил сердца и души многих в далеких краях — и будет покорять все сильнее и сильнее; ибо он был живым воплощением современного искания истины и свободы.

Индийцы с любовью называют его «Шива-Гуру». Для нас же, людей Запада, любящих его за то, что он сделал для нас, он — просто «Открывающий Бога», и мы знаем, что его послание принадлежит всему миру.

Мы идем к Вивекананде не ради одной лишь учености и блеска ума, хотя и тем, и другим он обладал в высочайшей мере. Мы обращаемся к нему потому, что он — живая Сила; потому что сейчас среди нас должна пребывать живая Сила, иначе мы погибнем (и это касается не одной лишь Индии, но каждой страны). А потому нам надлежит возвращаться к нему снова и снова — ради его могучего, строгого и в то же время исполненного обаяния мужества, ради его ясновидения, его утонченного мастерства в жизни и в смерти, его красоты и чистоты, пламенного рвения и прозорливой мудрости. Его жизнь и все его труды возвещают об этом; и даже просто в воображении заново прожить эту жизнь — значит свободно вздохнуть, освободившись от кошмаров и наваждений, обрекающих большинство из нас блуждать в лабиринте бесконечной скорби.

автор: ЧЕЛОВЕК ЗАПАДА

Написано у святилища Кшир Бхавани, Кашмир,4 июля 1945 года

Prabuddha Bharata 1946

Начну с материала. До бумаги писали на папирусе и пергаменте. Пергамент — это выделанная шкура, а папирус рос почти только в Египте. Вести на таком учёт в больших объёмах было дорого. Бумагу в исламском мире начали делать в Самарканде, а оттуда она дошла до Багдада. Первую бумажную мастерскую там открыли в 790-х годах.

Про Талас любят рассказывать красивую историю. В 751 году арабы разбили китайскую армию, взяли в плен бумажных мастеров, и те выдали секрет. Её повторяют так часто, что она давно живёт в учебниках.

На самом деле бумагу в Средней Азии знали до битвы, а ни один современник про пленных мастеров не пишет. Самаркандцы делали её из льняного и конопляного тряпья, китайцы — из других материалов. Технология шла по торговым путям постепенно, а битва осталась красивой датой.

Дальше бумага сделала то, на что пергамент был не способен, — стала дешёвой. Багдад в то время превращался в центр науки, управления и торговли, и бумагу там брали нарасхват: чиновники, переписчики, купцы. Врач Джибраил ибн Бахтишу получал почти все гонорары векселями на бумаге. Врачу платят бумажками, и это было нормой.

Потом бумага поехала на запад вслед за торговлей. В Египте её научились делать в начале X века, а в Испании первую бумажную мельницу построили примерно в 1150-м. Для сравнения, в Европе тогда писали в основном на пергаменте, то есть на коже. Европа получила бумагу из рук исламского мира и ещё несколько веков писала на том, что там придумали раньше.

Ибн Мукла

Когда бумаги много, встаёт вопрос: как сделать, чтобы все писали одинаково и понимали друг друга? В начале X века этим Ибн Мукла. Он служил визирем при нескольких халифах, но в историю вошёл не политикой, а красивыми буквами. Идея у него была простая: почерк — это геометрия.

Меркой служила точка, которую оставляет косо срезанное тростниковое перо, и выглядит она как маленький ромб. Из таких точек складывали высоту алифа, первой буквы алфавита, простой вертикальной палочки. Высота алифа становилась диаметром круга, и в этот круг вписывали все остальные буквы. Получается, что буква — это чертёж.

После Ибн Муклы закрепились шесть классических почерков, и у каждого была своя работа. Насх шёл для повседневных текстов, мухаккак — для Корана, таукиг — для канцелярских документов. То есть почерк выбирали под задачу, как шрифт в Word. А ещё был микропочерк губар, «пыльный». Он такой мелкий, что на нём писали записки для почтовых голубей. Голубиная почта, по сути, тоже была мессенджером.

У самого Ибн Муклы карьера кончилась плохо. Придворные интриги привели его в тюрьму, где он и умер в 940 году. Ни одной его рукописи до нас не дошло, систему восстанавливают по более поздним источникам. Дело продолжили ученики, и система дожила до наших дней.

Сияк

Для денег придумали отдельное письмо — сияк. Его цифры — это сокращённые монограммы арабских названий чисел. Нуля там нет, число пишут как сумму разрядов: сначала сотни, потом десятки, потом единицы. Самый ранний известный документ с сияком — список расходов, который министр показал халифу в 918–919 годах. Потом сияк переняли ильханы и османы. Османские бухгалтеры пользовались им до конца XIX века, а в Индии он дожил до середины XX.

В Юникод это письмо добавили только в 2018 и 2019 годах: индийский вариант в 2018-м, османский в 2019-м. То есть компьютеры научились его показывать позже, чем бухгалтеры перестали им писать.

Суфтаджа

Теперь к самим деньгам. Везти золото через пустыню опасно, поэтому купцы научились возить бумагу. Представьте: вы сдаёте деньги в Багдаде, получаете бумажку, едете в Каир, и там вам выдают ту же сумму. Без мешка золота и без разбойников по дороге. Охрану нанимать тоже не надо: бумагу можно спрятать в кармане. Называлось это суфтаджей.

Ближайший родственник — сакк, платёжное поручение (от персидского «чак», «документ»). По сути, это обычный банковский перевод, только на бумаге.

Слово «сакк» живёт до сих пор. Исламские облигации называются сукук — это просто множественное число от сакка.

Мудараба

Допустим, у одного есть деньги, а у другого есть готовность тащиться в Индию. Как им договориться? Для этого была мудараба. Первый вкладывает капитал, второй едет и торгует, а прибыль делят в заранее оговорённой пропорции. Договор заключали на одну поездку. Если рейс убыточный, деньги теряет инвестор, а агент теряет только труд. Это почти венчурный фонд. Деньги идут к тому, кто готов работать, а потери понятны заранее.

Возьмём пример: вы дали партнёру сто монет, а он привёз товара на двести. Прибыль — сто, и вы делите её так, как договорились: например, пополам. Если же корабль утонул, свои сто монет вы потеряли, а партнёр потерял только время и силы.

Похожий договор появился в XII веке в итальянских городах под названием коменда. Агент там нередко получал четверть прибыли. Схема почти один в один, только слова другие.

Гениза

Всё это звучит как теория, но доказательства есть, причём буквально из мусорки. В старом Каире, при синагоге Бен-Эзра, много столетий складывали ненужные тексты. Выбросить их было нельзя: на бумаге мог стоять один из титулов Бога. Поэтому их складывали в комнату под крышей, куда можно было попасть только через отверстие сверху. Так накопилась гениза — сотни тысяч фрагментов.

В конце XIX века до неё добрался Соломон Шехтер и увёз в Кембридж больше ста сорока тысяч документов, которые там разбирают до сих пор. Внутри нашли свадебные контракты, молитвы, детские прописи, списки покупок и около полутора тысяч писем и записок купцов. Писали на арабском, но еврейскими буквами. В одном письме XI века торговец из Туниса пишет из Фустата дяде в Александрию про тюки ткани, которые никак не продаются. Товар лежит, деньги нужны, а покупателей нет.

Партнёры в этой переписке бывают разных вер: торговля сводила людей, которым в других вопросах было не по пути. А сами письма дошли до нас из-за религиозного правила про бумагу. Мусорная комната оказалась архивом, о каком историки обычно могут только мечтать.

Нашлись там и бумаги Маймонида, знаменитого философа и врача при дворе султана. Он жил в Каире рядом с этой синагогой, и до нас дошли документы, написанные его рукой. Знаменитый врач и купец с тюками ткани лежали в одной мусорке.

Караван-сараи

Чтобы товары и письма доходили, нужны были дороги и места для ночёвки. Так появились караван-сараи — по сути, отели для верблюдов. Название так и переводится: «дом для каравана». Их ставили через дневной переход, а в сельджукской Анатолии это примерно тридцать километров. Внутри были двор, склады, конюшни и ночлег и для людей, и для животных. Принимали и караван из четырёхсот верблюдов, и компанию из пары ослов.

Самое неожиданное: многие из них были бесплатными. Содержали их из вакфов — благотворительных фондов, куда деньги вкладывали богатые люди и султаны. Бесплатный отель на дороге, представляете? Идея, кстати, старше ислама: Геродот описывал царские станции на персидской дороге.

Выглядели они по-разному. На востоке Анатолии — как маленькие крепости с толстыми стенами, а Султанхан XIII века удивляет залом с пятью нефами, как в соборе. В городах прижилась версия без крепостных стен, её называли хан. В Стамбуле в 1630-х годах таких ханов насчитали сто восемьдесят, а к началу XIX века — больше пятисот.

В 2023 году ЮНЕСКО внесла в список «Персидские караван-сараи»: это пятьдесят четыре здания в Иране. Раньше они принимали купцов, а теперь туристов.

Базар

Караван приходил на базар, а лучше всего сохранился тебризский. Город стоял на одном из самых оживлённых торговых путей с востока на запад и процветал уже в XIII веке. Сам базар в списке ЮНЕСКО с 2010 года и считается самым большим крытым кирпичным базарным комплексом в мире. Это целый город под сводами: десятки тимчей, то есть крытых залов с куполами, и у каждого свой товар. Самый большой купол у Тимче Амир, где торгуют золотом. Кирпичные своды дают тень, так что в жару там заметно приятнее, чем на площади. Внутри были мечети, бани, школы, караван-сараи, библиотека и даже ледник. Торговец мог купить, продать, помолиться и помыться, не выходя из-под крыши. А торгуют там до сих пор.

Эту станцию строили под Санкт-Петербургом. собирали потом разобрали и отвезли в Антарктиду.

Все это я наблюдал по новостям тв. Есть только один эффект Манделы.

Пока ее не отвезли всегда говорили, что она строится Новатеком. А затем все пропало. С некоторых пор просто станция от России. Несправедливость как она есть.

Классическое таро отражает древнегреческую философию - место человека(личности) в бытие.
Паназиатские - противопоставляет мышление европейца своему и показывает, что мы другие. Через МЫ.
Но МЫ, это много Я.
Как пример - таро Уэйта. Большая часть, причём, сильно большая часть колоды с одиночными изображениями. Европейцу для счастья особо никто и не нужен, особенно это прослеживается в английской школе таро.

Колода " Путешествие Марко Поло" крайне мало одиночных карт.
"1001 ночь" - одиночные карты тревожные, уединение фигуры, как внутренняя работа личности.
В обеих колодах очень много коммуникаций, общения, совместного труда.
Можно сказать, что: ну, это европейцы так видят Восток.
Можно, но мы это ТАК видим. Восточные люди видят европейцев очень разобщёнными.
К сожалению, восточного таро нет. И мы можем наблюдать, только восточную кальку с европейского восприятия гадательной системы, как полного цикла жизнедеятельности человек.
Как пример интересное таро Китайское Таро - работа известного китайского художника Jui Guoliang, но опять таки, это тот же в Уэйт только в китайском апгрейде. Художник нарисовал колоду на тему, как европейцы видят китайцев , глазами самих же китайцев) Но всё равно очень интересная динамичная и симпатичная на мой вкус.
Поэтому если вы планируете приобрести колоду с восточным колоритом, то будьте готовы к тому, что она не совсем Уэйтовская.
Есть нюансы, свой колорит, свои подсказки.
"Звезда" в том же Китайском таро, это не привычная нам девушка, Дева, а звёздный старец Шоу-син. И нужно знать что он несёт людям, чтобы трактовать карту. Потому что, как мы помним - таро, это система. Каждая колода таро - это своя система мироустройства.