Уродец Ашка⁠⁠

Они считают, я глуп. Даже те, кто спят на гнилой соломе и лишь по праздникам едят вдосталь, думают, что умнее меня. Им нравится смотреть на мое тело и лицо. Я — как кривое зеркало, отражающее их собственные увечья, душевные или плотские.

Мой король знает это. Он бросает меня, как кость, оголтелой песьей своре на каждый праздник. Я — король карнавала, повелитель шутов, владыка убогих и калечных. Глядя на меня, люди смеются, а когда смеются — забывают о том, что вши в их волосах жрут и жиреют, их дети дохнут от голода, сестры продают себя в грязных портах, а братья гниют в безымянных могилах вдоль полей сражений.

Под толстым слоем белил и киновари можно спрятать не только язвы, но и трупные пятна. Оттого в нашем городе, пропитанном гнилью, покрытом коростой грязи, так часты народные гуляния — яркие, разнузданные и шумные.

Я живу лучше других, всех тех, кто считает себя умнее. Я родился также в нищете и клоаке, но теперь у меня есть белые простыни, мешок, туго набитый золотыми монетами, своя комната и даже личный слуга, помогающий мне одеться. Если бы я был глупцом, разве смог бы так долго продержаться во дворце, пережить пяток советников и сонм фаворитов и все это время оставаться главным придворным шутом? И не мои увечья тому причина. И посмешнее уродов за неправильные слова вешали на площадях и топили в сточных канавах. Только хитрость и острый ум — главные приспешники моего благоденствия.

Я ненавижу всех — и тех, кто пялится снизу, и тех, кто с хихиканьем швыряет мне объедки со стола. Но жизнь моя была сносной, даже приятной, пока не подросли дети короля. Его прекрасная золотоволосая дочь и ее брат-близнец.

Как же она хороша, такая юная и тонкая… Молоко и мёд, лазурь и анемоны просочились в мои сны, но не наполнили их свежестью, а лишь пропитали душной похотливой тяжестью. Всё, чего я хотел — коснуться шёлка ее платья, прижаться к сливочно-белой коже, увидеть нежность, а не омерзение в глазах. Но принцесса боялась меня, а принц, так похожий на неё лицом, увидел однажды, как я на нее пялился. Он подкараулил меня вместе с друзьями и долго бил, плевал мне в лицо и говорил, что вздернет на городской площади, как только станет королём. С тех пор я каждую ночь представлял не только трепетное тело принцессы, но и то, как перерезаю принцу горло. И я не знаю, что принесло бы мне большее наслаждение — обладание или месть.

И однажды я пошёл к Ягди. Все в нашем городе знают старуху Ягди. У нее жёлтые крысиные зубы и скрюченные пальцы. К ней ходят за жизнью и за смертью. Микстуры и яды, наговоры и древнее чёрное колдовство — ей ведомо всё.

– Ягди, дай мне такую мазь, после которой моя кожа разгладится. Научи, какую припарку из трав прикладывать к горбу, чтобы спина распрямилась.

Ягди смеялась, и ее брыли дрожали студенистыми мешками.

– Глупый, безумный Ашка. Нет в природе лекарства, способного сделать тебя красивым. Даже если все черти разом плюнут в котёл, а потом я десять ночей подряд буду помешивать их слюну и кипятить ее на драконьем пламени, все одно не получится такого зелья.

Я знал, что Ягди откажет мне, но я умён и хитёр. Не с пустыми руками пришел к старухе.

– Видишь, Ягди, этот мешок. В нем не золото и не драгоценные камни. Сунь туда свой длинный нос, понюхай, что в нем. Никто не знает, что дочь твоя нынче жена королевского ловчего. И даже муж ее не знает, что его тёща — черная ведьма. Ты любишь свою дочь, Ягди? А внука своего, что родился этой весной? Чуешь запах его пеленки из моего мешка? Сейчас пелёнка, а не поможешь мне — принесу голову. Благочестив и суеверен твой зять, и коли шепнет ему кто, отчего по шесть пальцев на руках у сына, какая грязная проклятая кровь течёт в нём, так и поднимет он младенца на вилы, а уродливую толстуху-жену псам охотничьим вместо ужина скормит.

Почернела старуха, смеяться перестала. Выщерилась на меня по-звериному злобно.

– А ты смельчак, коли решил угрожать мне. Я ведь с дьяволом на ты. Попрошу его, и не будет больше уродец Ашка по земле ходить, а в аду будет на сковороде жариться.

– Может, и так, но навредить я тебе успею. Мой слуга знает, что делать, если я внезапно умру.

– Постой! – Она цепко ухватила меня за локоть – Зачем становиться тебе красавцем, если в уродстве твоя сила. Женщина какая приглянулась? Так есть снадобье у меня. Подольешь красотке, и не заметит она ни горба, ни бугров на коже.

Я покачал головой. Никогда не подпустят меня к сосуду, из которого пьет принцесса. Да и возжелай она вдруг меня, враз окажусь на виселице.

– Другое предложи, старуха. Мало мне приворотного зелья. Слишком дёшево за жизни дочери и внука.

Ягди зашипела, закрутилась на месте. Намотав на кулак клок грязных волос, принялась грызть их. Глаза в разные стороны разбежались: один в потолок уставился, а другой в угол за моей спиной. Жутко это было, но ещё жутче стало, когда замерла она и улыбнулась, а с нижней губы слюна закапала. Глаза так вместе и не собрались, и непонятно было, на меня она смотрит или в глубины самой себя.

– Что ж, и другое есть. Дорого стоить будет. Мешок золота отдашь мне. Красивым не станешь, великим сможешь быть. Знаю я один обряд древний, помогу тебе провести его. Одолеешь своего двойника и сможешь ходить сквозь зеркала, а того, кто приходит через зеркала, невозможно ни ослушаться, ни уничтожить. Захочешь — в спальню к принцессе придёшь, а она поутру не вспомнит, кто целовал ее. Захочешь — к самому королю, и то, что ты подскажешь ему, он запомнит накрепко и будет следовать только твоим советам.

– В особую ночь, когда будет черно, и даже луна мертва будет, сквозь особое зеркало, над которым мы проведем нужные ритуалы, ты вытянешь двойника в наш мир. Один не сможешь, так как равны вы по силе, но я помогу. И если наступит он в красную глину, замешанную на крови, сам обратится в глиняного голема и каждое зеркало дверью для тебя станет. Подходит?

Три луны минуло с того дня. На первую луну я собирал живое. Кровохлебку и эдельвейс, горицвет и тсугу. Моя комната пропахла горными травами, а каждую ночь во сне я овладевал принцессой на цветущем лугу. И молочно-белое сминалось, я прорастал сквозь него багрово-бурым.

На вторую луну с помощью Ягди я нашёл нужное зеркало, купцы из-за моря продали мне его за горсть золотых – породистый жеребец или двадцать дойных коров стоили меньше. Трое слуг с трудом внесли его и до времени затянули черным бархатом. Я же собирал мёртвое. Серую глину с кладбища в медных тазах, пепел, оставшийся после сожжения волос мертвых старух. Я толок кости младенцев, смешивал порошок с кобальтом и оливковым маслом и под руководством Ягди рисовал получившейся краской письмена на стенах и полу. Сны мои пропахли сырой землёй и вьюном, обвивавшим надгробия. В них я сквозь зеркало приходил к юному принцу, пальцы мои становились острыми крюками, я загонял их ему в глазницы и стягивал кожу. Он не мог проснуться, и колдовская дрёма его становилась смертью.

На третью луну я должен был делать живое мертвым. Сначала птицы, два ворона и черный петух. Я вливал их кровь в глину, и она становилась мягкой и красной. Потом беременная бездомная псица и козел с белой шерстью и красными глазами. Последней жертвой должен был стать ребенок.

Я отверг предложенных Ягди. Недавно во дворце появилась новая любимица — девочка-карлица. Она нравилась всем: крохотная живая куколка. Сам король, умиляясь, брал ее на колени, а юная принцесса не отпускала от себя. Только я видел хитрый блеск в глазах карлицы, чувствовал в ее ворковании холодный расчет и черный яд. Это было так знакомо мне и так похоже на меня самого. И все же она была ещё слишком наивна, и я без труда смог заманить ее в свои покои обещанием подарить диадему с изумрудами. Слишком жадный ребенок. Во мне не было ни капли жалости, когда я окрасил глину и ее кровью тоже. Старая Ягди цокала языком, придерживая кудрявую головку, пока я перерезал карлице шею. И я не мог понять, одобрение или осуждение сквозило в прищуре белесых глаз ведьмы.

Мой король был мной недоволен. Мои шутки и ужимки становились все более натужными и плоскими. Я слишком уставал от ночных подготовок к ритуалу и часто совершал ошибки. Я чувствовал: время мое на исходе и очень скоро меня заменит более юный и хитрый уродец.

На третью луну я видел во снах короля. Я приходил к нему через зеркало и все ночи нашёптывал чёрное — про всех, кто вызывал у меня ненависть. И тянулись марионеточные нити от хозяина к слуге. И я правил, хоть и оставался в тени.

Ночь плотная и густая. Огни свечей царапают стены оранжевыми когтями. Тот самый миг близится. Медная ванна наполнена глиной, смердящей тухлой кровью. Я скидываю черный бархат с зеркала и вглядываюсь в отражение. За моим левым плечом старуха Ягди скалится мерзко и злорадно. Мы равно уродливы. В Зазеркалье кажется, что ее голова вырастает прямо из моего горба.

– Что же ты медлишь, Ашка? Протяни руку и вытащи его сюда. Заточи двойника в глине, расчисти себе путь сквозь зеркала…

Ее шепот, душный и липкий, опутывает мой разум. Подчиняясь, касаюсь стекла, и Он касается его с другой стороны. Нет преграды, и теплая плоть встречается с ледяными пальцами, кисть обхватывает кисть. Между нами натягивается канат, свитый из напряжения и воли. Его (мое) уродливое лицо меняется: в мучительную гримасу сжимаются губы, рельефными червями взбухают вены на лбу. Где же обещанная помощь Ягди? Мне не хватает сил, чтобы справиться одному. Мы слишком одинаковы.

Я чувствую движение за спиной, но не вижу его в отражении. Ягди, стоящая по ту сторону зеркала, неподвижна. Но она стала какой-то иной. Мне трудно уловить, в чем именно — едкий пот заливает глаза. Кажется, она чернеет, сочится смолой, и вместе с ней проваливается в глухой мрак тот угол в котором она стоит. И что-то ещё изменилось. Мой двойник... улыбается, но ведь мой рот по-прежнему крепко сжат. Я чувствую толчок в спину и лечу вперёд, в ледяную бездну.

Я стою в комнате, только окна не слева, а справа. Мое тело неподвластно мне более. Я ощущаю, как оно каменеет, как красная глина, живая и алчущая, поднимается вверх по моим икрам и бёдрам. Я вижу, как улыбаются с той, другой стороны они — мой двойник и старуха Ягди. Я не слышу, что они говорят, но по движению губ разбираю:

– Глупый, наивный уродец Ашка!

Ника Созонова