MillMlli

Знаешь, то самое детство — это как закрытая книга, которую перечитаешь только в памяти. Там все краски были ярче, мороженое слаще, а лето длинным-предлинным. Можно вспоминать, можно грустить, но прожить заново — нельзя. Мы оттуда выросли. Остались только обрывки: запах скошенной травы, мелодия из старой заставки, ощущение, когда засыпаешь в машине, а тебя несут на руках... И понимаешь, что это уже не твоё настоящее, а драгоценный музей в душе.

Меня зовут Милл. Это не имя, а звук, который издает стирающаяся резина о землю. Так меня прозвали когда-то, в другой жизни, в Европе, где все было возможно. В 2018 году меня стерли. Депортация — это не просто перелет. Это хирургическая операция без анестезии. Вырезают кусок будущего и зашивают грубыми нитками прошлого, в которое ты уже не вписываешься.

Москва встретила меня не холодом — равнодушием. Оно хуже. Я стал призраком, застрявшим между мирами. Ни здесь, ни там. Деньги таяли быстрее, чем самоуважение. Работа — черновая, временная, унизительная. Друзья... друзья остались там, в инстаграм-ленте, за стеклом экрана. Сначала писали, потом ставили лайки, потом просто скроллили мимо.

Моя жизнь превратилась в белую комнату с белым шумом. Тишина была бы милосердием, но вместо нее — постоянный гул тревоги, стыда, неопределенности. Я копал. Каждый день копал свою яму глубже. Неудачи сыпались, как земля сверху, и я даже не пытался от них отмахиваться. Я думал, это мой новый ландшафт. Моя вечная почва.

И были девушки. Много будо знакомств. Мимолетные связи в полутьме баров или в пустых чатах приложений. Мы использовали друг друга как громоотводы для одиночества, а наутро снова становились чужими. Я искал в них спасения, но они были лишь кратковременным обезболивающим. Никто не видел дна ямы. Или не хотел видеть.

У меня был кот. Рыжик. Не просто рыжий, а именно Рыжик — с большой буквы, потому что личность он был невероятная.

Доброты в нём было на десять котов. Если я болел, он ложился мне на грудь и мурлыкал, как трактор, заглушая любой дискомфорт. Любил он меня, это без вопросов. Но в иерархии его вселенной на священном пьедестале царил… его корм. Любовь ко мне была искренней, глубочайшей, всепоглощающей — ровно до того момента, пока не звякала ложка о край миски. Тогда в его глазах вспыхивала первобытная страсть, и я мгновенно превращался из объекта обожания в досадную помеху на пути к заветной тарелке.

Но был у нас один ритуал, где я всё же соперничал с кормом. Это был вечерний перекур на балконе.

Стоило мне только потянуться за накуркой, как из недр квартиры выкатывался рыжий комок. Он терся об ноги, подскакивал на табуретку и садился рядом, важно уставившись в предбалочную тьму. Я выходил — он следом. Усаживался на корточки, закуривал — Рыжик усаживался рядом, поджав лапы, и тоже смотрел вдаль. Он не ждал еды. Он просто был со мной. В тишине, под мерцание далёких фонарей и звёзд. Шелест листьев, спокойное дыхание, его тёплый бок, прижатый к моей ноге — в эти минуты мы понимали друг друга без слов. Он, возможно, философски размышлял о пролетающей мошке или о запахе жареной курицы из соседней квартиры. А я — о чём угодно.

Он слушал мои полумысли вслух, кивая усами, и казалось, что вот он-то точно всё понимает. И в этом его молчаливом участии была такая преданность, которая даже кормом не пахла. Она пахла ночной прохладой, табачным дымом и теплом рыжей шерсти.

Фото его я как-нибудь найду. Обязательно выложу. Чтобы вы видели не просто рыжего кота, а моего самого важного собеседника в тех коротких, тихих минутах между днём и ночью.