Дом в Мирске обошёлся Мацею Домбровскому настолько дёшево, что даже нотариус, оформлявший сделку, дважды переспросил цену и в конце концов предложил покупателю ещё раз осмотреть недвижимость. Мацей отказался. Он уже осмотрел её трижды, обнаружил протекающую крышу, плесень в подвале, трещину над гаражом и ещё около двадцати недостатков, благодаря которым мог с полным основанием рассчитывать на отсутствие ипотечного рабства.
После двенадцати лет жизни во Вроцлаве семья Домбровских переехала в небольшой городок у подножия Изерских гор, где Мацей получил работу в мастерской по ремонту промышленного оборудования. Его жена Эва продолжала заниматься переводами, а десятилетняя Юлька готовилась поступать в местную школу и уже успела возненавидеть новый дом за отсутствие поблизости торгового центра.
Переехали они восемнадцатого декабря. Рождество решили встретить втроём, без родственников, которым Мацей предусмотрительно сообщил, что ремонт ещё не закончен, а гостям придётся ночевать на мешках со строительным мусором. Это была неправда, но правда заключалась в том, что после покупки дома денег на содержание родственников у него не осталось.
Двадцать третьего декабря в дверь позвонил сосед. Это был невысокий пожилой мужчина с аккуратными седыми усами и такой серьёзной физиономией, словно он явился сообщить о начале войны. Звали его Казимеж Новак, жил он напротив, в доме с зелёной крышей, и работал когда-то на железной дороге. В руках сосед держал банку домашнего варенья.
— Добрый вечер. Решил познакомиться, пока праздники не начались. Вы ведь здесь недавно?
Мацей пригласил его на кухню, предложил кофе и с удовольствием рассказал о своих планах по ремонту. Пан Казимеж внимательно выслушал, похвалил добротность старой кладки и заметил, что прежние хозяева тоже собирались привести дом в порядок.
— А куда они переехали? — поинтересовалась Эва.
— Никуда. Они здесь умерли.
— Четыре человека. Муж, жена и двое детей. Семь лет назад, на Рождество.
— Риелтор говорил, что дом достался наследникам после смерти владельцев.
— Всё правильно сказал. Просто не уточнил, как они умерли.
Эва посмотрела на мужа. Тот сделал вид, что ничего особенного не произошло, хотя мысленно уже составлял перечень вопросов, которые задаст продавцу при первой возможности. Казимеж, однако, пришёл не ради обсуждения недвижимости.
— Вы у нас первые новые жильцы за семь лет, — сказал он. — Поэтому я должен кое о чём предупредить. Возможно, вам покажется смешным, но прошу отнестись серьёзно.
Он рассказал, что в Мирске существует старая рождественская традиция. В сочельник, перед полуночью, возле входной двери следует оставлять миску горячей еды, кусок хлеба и немного рождественской облатки. Еду нужно поставить снаружи, прямо на крыльце, после чего закрыть дверь и больше не открывать её до утра, если в дом попросится незнакомец с чемоданом.
— А если чемодана не будет? — спросил Мацей.
— Тогда смотрите по обстоятельствам. Но если он будет, дверь не открывайте ни в коем случае.
Казимеж положил ладони на стол.
— Потому что он придёт после полуночи, попросит немного погреться и скажет, что ему некуда идти. Он всегда так говорит.
— Не знаю. Никто не знает. У нас его называют Гостем.
Мацей покосился на жену и с трудом удержался от улыбки.
— Вы хотите сказать, что у вас здесь какой-то бродяга каждое Рождество ходит по домам и выпрашивает еду?
— Нет. Бродяг я видел достаточно. Этот другой. Ему не нужно много, достаточно одной миски. Если оставить её заранее, он заберёт еду и уйдёт.
Казимеж посмотрел на него с явным сожалением.
— Я же сказал, что случилось с прежними жильцами.
Он рассказал, что семь лет назад здесь поселилась семья из Легницы. Муж работал инженером, жена преподавала английский, двое детей ходили в школу. Казимеж предупредил их точно так же, как сейчас предупреждал Домбровских, но хозяин решил, что старик выжил из ума. В рождественскую ночь соседи слышали крики, а утром приехала полиция.
— Все четверо были мертвы. Сидели за столом, словно ужинали, только лица у них были такие, что я до сих пор вспоминать не хочу. И всё вокруг залито водой. Полицейские сначала решили, что трубу прорвало, но вода оказалась солёной. Как морская.
— А причина смерти? — спросила Эва.
— В доме. При работающем отоплении. Детей нашли с обмороженными пальцами, а у женщины волосы примерзли к скатерти. На улице тогда было всего минус четыре.
— Должно же быть какое-нибудь разумное объяснение.
— Полиция тоже так решила. Особенно когда обнаружила пустой чемодан под столом.
Мацей перестал улыбаться.
— Никто не установил. Обыкновенный старый чемодан, с металлическими уголками. Внутри ничего не было, только на подкладке обнаружились следы крови. Человеческой.
Казимеж поднялся, поблагодарил за кофе и направился к выходу. Уже на пороге он остановился, словно вспомнил о чём-то важном.
— И ещё одно. Не оставляйте пустую тарелку для случайного путника, как принято на Вигилию. Лучше положите туда хлеб и отнесите на улицу. Пустое место ему очень нравится.
— А если мы вообще никого не будем приглашать? — спросил Мацей.
— Приглашать его не нужно. Главное, не впустить.
Сосед ушёл. Мацей несколько минут смотрел на закрытую дверь, после чего повернулся к жене.
— Хорошее начало. Мы здесь ещё недели не прожили, а нас уже пытаются приобщить к местной психиатрии.
— Насчёт погибшей семьи. Надо было хотя бы узнать, что случилось.
— Завтра узнаю. А сегодня предлагаю заняться рождественским ужином и не кормить местных сумасшедших.
Он вернулся на кухню, где обнаружил Юльку, внимательно слушавшую разговор из коридора.
— Папа, а почему нельзя открыть дверь?
— Потому что у нас соседи с богатым воображением. Иди лучше помоги маме.
Вечером двадцать четвёртого декабря Эва накрыла стол, приготовила борщ с ушками, рыбу, капусту с грибами и ещё несколько блюд, названия которых Мацей обычно вспоминал только во время рождественского ужина. Юлька расставила тарелки, положила под скатерть немного сена и поинтересовалась, почему отец не разрешает оставить четвёртый прибор.
— Потому что мы втроём, — объяснил Мацей. — И если кто-нибудь решит прийти без приглашения, пусть сначала позвонит.
— А вдруг тот дядя придёт?
— Значит, отправим его к пану Казимежу. Они, судя по всему, давно знакомы.
День прошёл спокойно. По телевизору показывали рождественские концерты, на улице выпал свежий снег, а около одиннадцати вечера Мацей увидел через окно соседа, который вышел на крыльцо с большой эмалированной миской. Казимеж поставил её возле двери, положил сверху кусок хлеба, перекрестился и быстро скрылся в доме.
— Смотри-ка, — сказал Мацей жене. — Дед действительно кормит своего приятеля.
— Может, и нам оставить? Жалко тебе тарелку супа?
— Жалко мне не супа. Жалко, что теперь любой деревенский обычай придётся соблюдать, иначе нас будут считать ненормальными.
Они немного поспорили, но затем Юлька попросила включить фильм, и разговор сам собой закончился. Незадолго до полуночи девочку отправили спать, Эва принялась убирать со стола, а Мацей открыл бутылку вина, собираясь наконец провести вечер без рождественских наставлений.
Часы на кухне показывали двадцать четыре минуты первого, когда в дверь позвонили. Сначала Мацей решил, что это Казимеж пришёл проверить исполнение своих рекомендаций. Он поднялся с дивана, подошёл к двери и взглянул через глазок.
На крыльце стоял мужчина в длинном сером пальто. Возле его ног находился старый клетчатый чемодан с металлическими уголками. Мацей отступил настолько резко, что ударился затылком о вешалку.
— Кто там? — спросила Эва.
Он приложил палец к губам. Звонок повторился. Затем раздался осторожный стук.
— Простите, — произнёс мужчина за дверью. — У вас можно немного погреться?
Мацей почувствовал, как по спине пробежал неприятный холод. Он прекрасно понимал, что никакого чуда пока не произошло. Стоило Казимежу рассказать местному выпивохе о новых жильцах, и тот вполне мог явиться среди ночи ради нехитрой шутки.
— Идите отсюда! — крикнул Мацей.
Мужчина некоторое время молчал.
— Мне только посидеть. Я ненадолго.
Мацей выключил свет в прихожей. Из спальни выглянула Юлька.
— Никто. Возвращайся в кровать.
За дверью послышалось движение. Мацей осторожно посмотрел в глазок и увидел, что незнакомец опустился на ступеньку, прислонив чемодан к коленям. Лицо у него было измождённое, губы посинели, а на левой щеке темнела большая рана. Мужчина дрожал и безуспешно пытался согреть руки дыханием.
— Господи, — прошептала Эва, тоже заглянув в глазок. — Он же замерзает.
— Это представление. Ты не понимаешь?
Мацей ничего не ответил. Человек на крыльце медленно расстегнул пальто и наклонился к чемодану. Некоторое время он возился с замками, затем открыл крышку и вынул что-то небольшое, завёрнутое в одеяло.
Из свёртка донёсся детский плач. Эва вцепилась мужу в руку.
— Пожалуйста. Она совсем маленькая. Мне бы только согреть её.
Мацей снова посмотрел на чемодан. Его мозг лихорадочно искал объяснение: похищение, безумие, пьяная выходка, жестокий розыгрыш. Но он слышал плач ребёнка, видел, как мужчина прижимает свёрток к груди, и понимал, что оставлять их на морозе нельзя.
— Я вызову полицию, — сказал он.
— Зачем полицию? — удивился мужчина.
— Потому что нормальные люди не носят детей в чемоданах!
Незнакомец опустил голову.
— Я ведь говорил, что несу её домой.
Мужчина поднял на него глаза.
Мацей отступил от двери. В прихожей стало совершенно тихо. Потом из чемодана донёсся голос.
Эва побледнела. Это был голос Юльки. Мацей обернулся к дочери. Девочка стояла в дверях спальни, в ночной рубашке, прижимая к груди игрушечного кролика.
Голос снаружи снова позвал:
Эва бросилась к дочери и обняла её. Мацей выхватил телефон и набрал 112. Пока соединяли с оператором, он услышал, как мужчина за дверью тяжело поднялся со ступеньки.
— Ну что ж, — произнёс тот. — Раз не хотите по-хорошему, придётся подождать.
Послышались удаляющиеся шаги. На крыльце остался чемодан.
Полицейский оператор выслушал Мацея довольно внимательно, хотя в подробности о голосе дочери предпочёл не вдаваться. Он поинтересовался, не употреблял ли заявитель алкоголь, уточнил адрес и пообещал прислать патруль.
Мацей положил телефон и вернулся к двери. Чемодан стоял на прежнем месте. На его крышке лежало немного снега. Время от времени замки негромко щёлкали, словно кто-то изнутри пытался подобрать подходящий ключ.
— Нельзя его оставлять, — сказала Эва.
— Чемодан. Там что-то живое.
— Мацей, я ведь слышала ребёнка.
— Ты слышала голос нашей дочери, которая стоит рядом с нами! И этот голос раздавался из чемодана! Тебе этого недостаточно?!
Эва заплакала. Они стояли в прихожей, стараясь не смотреть друг на друга, когда из гостиной донёсся тихий металлический звон. Кто-то поставил вилку на стол. Затем звякнула тарелка.
Мацей медленно повернул голову. За столом, где они недавно ужинали, стоял четвёртый прибор. Он совершенно точно помнил, что не разрешил Юльке его ставить. Тем не менее теперь возле пустого стула лежали нож и вилка, а на тарелке находился небольшой кусок хлеба.
Хлеб был мокрый. На скатерти вокруг тарелки проступало тёмное пятно.
— Это ты сделала? — спросил Мацей жену.
Она отрицательно покачала головой. Он подошёл к столу, осторожно поднял хлеб и почувствовал, что тот ледяной, словно несколько часов пролежал в морозильнике.
Из прихожей раздался стук. На этот раз стучали не в дверь. Стук доносился изнутри чемодана.
Мацей подошёл к окну и выглянул на крыльцо. Чемодан стоял совершенно неподвижно, но из-под крышки медленно выползала тонкая белая полоска. Он присмотрелся. Это был край детского одеяла.
Ткань ползла по ступенькам, постепенно разматываясь, хотя никто её не тянул. Затем из чемодана показалась маленькая рука. Она ощупала металлическую застёжку, перебралась через край и повисла снаружи. Рука принадлежала не ребёнку. На ней росли седые волосы, ногти были толстыми и жёлтыми, а между пальцами виднелись глубокие трещины.
Мацей отпрянул от окна. Из гостиной донёсся звук, похожий на громкий глоток. Кто-то пил. Он повернулся и увидел, что вода в стакане возле пустого места медленно убывает. На стекле появлялись мокрые отпечатки пальцев, а рядом, на скатерти, расплывалась лужица.
Эва вскрикнула. Стул отодвинулся от стола. На сиденье осталась глубокая вмятина, будто на нём только что сидел очень тяжёлый человек.
— В спальню! — приказал Мацей.
Он схватил Юльку, втолкнул жену в комнату и запер дверь. Затем подтащил к ней тяжёлый комод, проверил окно и снова попытался дозвониться до полиции. Телефон не работал. На экране появилось уведомление о пропущенном вызове. Номер был неизвестен.
«Вы ведь место оставили».
Мацей удалил его, но через несколько секунд телефон снова завибрировал.
Эва сидела на кровати, прижимая к себе дочь. Юлька смотрела на отца широко раскрытыми глазами.
— Папа, почему он злится?
Мацей хотел ответить, что никакого человека в доме нет, но в этот момент из-за двери донёсся скрип отодвигаемого стула. Затем кто-то начал ходить по коридору. Шаги были тяжёлыми, размеренными. Незнакомец словно изучал дом, заглядывая во все комнаты и время от времени останавливаясь возле мебели.
Наконец он подошёл к спальне.
— Хороший у вас дом, — произнёс знакомый голос. — Просторный. Тёплый.
Мацей схватил металлическую кочергу, которую держал возле камина.
За дверью тихо засмеялись.
— Но вы ведь даже не знаете, кто здесь живёт.
Послышался звук, похожий на шуршание бумаги.
— Вот, смотрите. Семья Ковальских. Муж, жена, двое детей. Они здесь семь лет назад жили. Очень хорошие люди. Только жадные.
Мацей услышал несколько влажных ударов, словно кто-то раскладывал на полу тяжёлые предметы.
— Их потом долго собирали. Я всё аккуратно сложил, чтобы ничего не пропало. Хотите посмотреть?
Из-под двери медленно поползла тёмная жидкость. Она была густая, почти чёрная. Когда первые капли коснулись деревянного пола, Мацей почувствовал запах старого мяса и мокрой шерсти.
Юлька закричала. Мацей подскочил к двери, но не успел ничего сделать. Из щели вылезло несколько маленьких человеческих пальцев. Они начали ощупывать пол, цепляясь за щели между досками, а затем с силой потянули дверь на себя. Комод дрогнул.
— Откройте, — попросил незнакомец. — Я ведь недолго посижу.
Они просидели до трёх часов ночи. За дверью постоянно кто-то разговаривал. Иногда слышался голос мужчины в сером пальто, иногда — незнакомых женщин и детей. Несколько раз кто-то обращался к Мацею по имени, причём голоса принадлежали людям, которых он хорошо знал, но которые никак не могли находиться в его доме.
Однажды заговорила его мать, умершая пять лет назад. Она попросила принести ей тёплые носки и пожаловалась, что совсем замёрзла. Мацей крепко сжал кочергу, стараясь не слушать.
В спальне становилось всё холоднее. Сначала окна покрылись ледяным узором, затем из розеток потянуло морозным воздухом, а на одеяле выступил тонкий слой инея. Эва укрыла дочь куртками, но девочка продолжала дрожать.
— Папа, — прошептала Юлька, — я хочу домой.
Мацей обнял дочь. За дверью раздался детский плач.
— Папа, я тоже хочу домой.
Юлька всхлипнула. Мацей посмотрел на дверь, за которой теперь находилась вторая Юлька, и вдруг понял, что не сможет открыть её ни при каких обстоятельствах. Даже если настоящий ребёнок окажется снаружи. Даже если девочка, которую он сейчас обнимает, вовсе не его дочь.
Эта мысль заставила его отстраниться. Юлька испуганно посмотрела на отца.
Он хотел ответить, но неожиданно заметил на её щеке маленькое тёмное пятно. Точно такое же было у незнакомца.
— Эва, — тихо сказал Мацей. — Посмотри на неё.
Жена наклонилась к дочери.
Пятно исчезло. Юлька заплакала. Из-за двери донёсся довольный смешок.
— Ну вот. Уже не знаете, кого любите.
Затем послышались шаги, и незнакомец медленно удалился по коридору. Некоторое время было тихо.
Мацей всё ещё держал кочергу, когда из гостиной раздался звон посуды. Кто-то собирал тарелки, переставлял стулья и негромко напевал рождественскую песню. Потом раздался женский голос:
— Садитесь, пожалуйста. У нас всё готово.
Эва побледнела. Говорила она сама. Мацей посмотрел на жену. Та сидела рядом с ним, закрыв рот ладонями. Из гостиной прозвучал его собственный голос:
— Ничего страшного. Места всем хватит.
После этого дверь спальни начала медленно открываться. Комод заскрипел, сдвигаясь по полу. Мацей бросился вперёд, навалился плечом на мебель, но почувствовал, что с другой стороны давит нечто невероятно тяжёлое. Дверная ручка медленно повернулась, дерево затрещало, а из щели показалась бледная человеческая ладонь.
Она осторожно погладила Мацея по голове.
— Ну что же вы, хозяин? — произнёс голос незнакомца. — Гости уже собрались, а вы всё прячетесь.
Мацей ударил кочергой по руке. Раздался хруст, ладонь исчезла, но дверь продолжала открываться. Тогда он схватил стоявшую возле окна лампу и швырнул её в щель.
Раздался треск разбитого стекла. В доме погас свет. Из коридора донёсся нечеловеческий вопль, такой громкий, что у Мацея заложило уши. Он почувствовал удар в грудь, отлетел к стене и потерял сознание.
Казимеж Новак проснулся в половине седьмого утра. Он хорошо спал, поскольку с вечера съел порядочную порцию бигоса и выпил два стакана сливовицы, а еда, оставленная на крыльце, к полуночи исчезла. Никаких подозрительных звуков сосед не слышал, если не считать короткого стука около двух часов ночи, который он благоразумно проигнорировал.
Встав с кровати, Казимеж выглянул в окно. Дом Домбровских стоял совершенно тихий. На крыше лежал снег, в окнах не горел свет, а возле входной двери виднелся небольшой тёмный предмет. Казимеж надел очки. На крыльце стоял старый клетчатый чемодан.
Он долго смотрел на него, затем вернулся в спальню, достал телефон и набрал полицию. Когда через сорок минут прибыл патруль, Казимеж уже ждал на улице. Он подробно объяснил полицейским, почему нельзя трогать чемодан, но те, разумеется, не послушали.
Молодой сержант открыл крышку и обнаружил внутри несколько старых детских вещей, рождественские облатки и аккуратно сложенный мужской костюм. Ничего подозрительного там не оказалось, за исключением того, что подкладка чемодана была совершенно мокрой, хотя снег внутрь не попал.
Дверь дома оказалась незапертой. Полицейские вошли, позвали хозяев и почти сразу вызвали скорую помощь. Через некоторое время приехала оперативно-следственная группа, затем криминалисты и ещё одна полицейская машина.
Казимеж сидел на скамейке возле калитки и наблюдал, как люди в белых комбинезонах входят в дом и выходят обратно. Никто не разговаривал громко. Даже молодой сержант, первоначально посмеивавшийся над стариком, теперь молчал и старательно избегал смотреть в его сторону.
Наконец к Казимежу подошёл инспектор лет пятидесяти, с красным от холода носом и усталыми глазами.
— Вы утверждаете, что предупреждали жильцов?
— О Госте. О чемодане. Обо всём.
Инспектор долго разглядывал его.
— Вы знаете, что семь лет назад здесь уже произошла трагедия?
— Знаю. Я сам тогда полицию вызывал.
— И вы считаете, что эти происшествия связаны?
Казимеж задумчиво посмотрел на дом.
Инспектор не ответил. Из дверей вынесли первое тело. Потом второе. Когда появился третий мешок, Казимеж снял шапку и перекрестился.
Инспектор всё ещё стоял рядом.
— В доме обнаружена странная обстановка, — сказал он наконец. — Все трое находились за праздничным столом. Судя по положению тел, они умерли почти одновременно.
Инспектор резко повернулся к нему.
— В помещениях температура плюс двадцать два градуса. Отопление исправно. Но на телах признаки сильного переохлаждения. У девочки волосы примерзли к спинке стула, а на скатерти обнаружен снег.
— И ещё, — продолжил инспектор. — За столом стоял четвёртый прибор. На тарелке лежал кусок хлеба, совершенно промёрзший. Внутри хлеба обнаружены человеческие зубы. Несколько десятков.
Инспектор посмотрел на него с раздражением.
— Пан Новак, вы понимаете, что это вещественное доказательство?
— Тогда хотя бы не открывайте после полуночи.
Полицейский хотел что-то ответить, но передумал. Он вернулся в дом. Казимеж остался возле калитки.
Через некоторое время из дверей вышел молодой криминалист. Он нёс прозрачный пакет, внутри которого лежал небольшой лист бумаги.
— Пан инспектор! — позвал он. — Вы должны на это посмотреть!
Инспектор подошёл. Криминалист показал находку. Это была фотография, сделанная, судя по всему, много лет назад. На ней стояли двое взрослых и двое детей возле дома Домбровских. Снимок пожелтел, уголки были загнуты, а на обороте сохранилась надпись: «Рождество. 2017 год».
— Ковальские, — тихо сказал Казимеж.
Полицейский посмотрел на снимок.
Казимеж подошёл ближе. Между родителями и детьми стоял высокий мужчина в сером пальто. У его ног находился клетчатый чемодан, а на левой щеке темнела большая рана.
Но больше всего Казимежа поразило другое. На фотографии мужчина держал за руку маленькую девочку. Девочка была совершенно незнакомая. Он наклонился, пытаясь рассмотреть её лицо и вдруг понял, что это Юлька Домбровская. Та самая девочка, которую только что вынесли из дома в чёрном мешке.
Казимеж медленно отступил.
— Что с вами? — спросил инспектор.
Старик посмотрел на часы. Было десять минут девятого. До следующего Рождества оставался почти год.
Он подумал о своей миске, которую ежегодно выставлял за дверь, о хлебе и облатках, о десятках лет, в течение которых не решался однажды нарушить правило.
А потом вспомнил, что сегодня утром, выходя из дома, обнаружил миску на прежнем месте. Совершенно пустую. И рядом с ней лежал маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. Казимеж поднял его, но тогда не стал читать, решив, что кто-то из соседских детей оставил рождественское поздравление.
Теперь бумажка лежала у него в кармане. Он достал её и развернул. Неровным детским почерком было написано:
«Спасибо за ужин. В следующем году придём все вместе».
Казимеж долго смотрел на записку, потом аккуратно сложил её и убрал обратно.
— Пан инспектор, — спросил он, — вы верите в рождественские чудеса?
Полицейский устало вздохнул.
— После сегодняшнего уже не знаю.
— А я верю, — сказал Казимеж. — Только не все они хорошие.
Он посмотрел на дом Домбровских, где криминалисты продолжали собирать доказательства, и вдруг подумал, что очень давно не видел собственных родителей. Они умерли ещё в девяностых. Иногда ему снилось, что мать зовёт его ужинать, а отец сидит за столом возле окна и чистит яблоко маленьким складным ножом.
Казимеж невольно улыбнулся этим воспоминаниям. Потом ему стало страшно. Потому что в рождественскую ночь, около двух часов, когда кто-то осторожно стучал в его дверь, он совершенно отчётливо слышал голос матери. Она просила открыть и говорила, что принесла ему немного домашнего пирога.
И впервые за тридцать лет Казимеж тогда едва не встал с кровати. Теперь он понимал почему.
Гость больше не довольствовался оставленной едой. Он учился.
