Alex.Cherkasov

Племя Хатта жило у подножия гор, там, где лес ещё не решался карабкаться вверх по камням, а вода звенела на перекатах. Отец Тави был охотником. Он учил сына читать землю, как старейшины читают звёзды: различать, где пробежал заяц, а где проползла змея, где олень пил воду, а где прилёг медведь.

— Слушай, — говорил отец, зажимая между ладонями сухую палочку. Ладони двигались всё быстрее, и вот уже в древесной пыли вился тонкий дымок. — Огонь боится воды, но не боится ночи и любит ветер, когда у него есть еда. Огонь — это жизнь, которую ты носишь с собой.

Тогда Тави понял: огонь — это не только тепло и еда. Это память племени, его сердце. Отец учил его читать не только следы зверей, но и знаки, которые мир оставляет для человека.

Главным знаком был не след на земле, а свет в глазах.

— Смотри на меня, Тави, — говорил отец, когда учил его чему-то важному. — Глаза не врут никогда. В них либо есть огонь, либо его нет. Огонь — это то, зачем ты живёшь. Если глаза пусты — человек уже мёртв, просто ещё ходит.

Мать Тави умерла, когда он был совсем маленьким. Он помнил только запах её рук — тёплый, как шкура, и тихий голос, который пел на рассвете песню древних. Однажды в ясный вечер, когда они сидели у костра и смотрели на зубчатую стену в той стороне, откуда каждое утро поднимается солнце, отец сказал:

— Мы пришли оттуда. Там, за горами, течёт Великая река. Воды в ней больше, чем неба над головой. Мы пришли оттуда много лун назад, когда я был мальчишкой. Там наши люди. Если когда-нибудь случится беда, Тави, — иди к реке. Иди и не останавливайся.

Тави кивнул. Тогда он ещё не знал, что такое беда.

***

Она пришла на рассвете. Тави проснулся не от звука, а от тишины — лес замолчал. А потом — взорвался криками.

Отец влетел в хижину, схватил Тави в охапку и, не говоря ни слова, потащил к утёсу. У подножия был тёмный лаз — небольшая пещерка, заполнявшаяся водой каждую зиму. Давным-давно её вырыл какой-то зверь, бежавший отсюда, когда пришли Хатта. Отец запихнул сына внутрь и навалил на вход тяжёлый камень.

В щели показались его глаза.

— Сиди тихо. Что бы ни случилось — сиди тихо.

Лицо мелькнуло и исчезло.

Тави сидел в темноте, вцепившись в колени. Сквозь щель он видел только кусок поляны и мелькающие ноги. Ноги убийц были короткими, корявыми, но двигались быстро. Они были раскрашены белой глиной — пятна, как на теле паука. Тави слышал чужую речь: гортанную, с щелчками, похожую на лай и рычание.

Потом крики стихли.

Тави сидел в норе очень долго. Он не плакал. Он просто сидел, сжавшись в комок, и ждал, когда уйдёт страх.

***

Только утром, когда небо зажглось красками зари, он отодвинул камень и выполз.

Стоянка была разгромлена. Хижины были разорены, вещи разбросаны. Всюду лежали тела. Тави шёл между ними, как во сне. Свои. Дядька Хмурый, что всегда давал ему кусочки мяса. Старая Гатта, что плела корзины. Дети, с которыми он играл.

Отца он нашёл у погасшего костра. Тот лежал на спине, открытыми глазами уставившись в небо. Лёгкий дымок уходил ввысь над его телом, и у Тави сдавило грудь — с этим дымом уходило всё, что до сих пор было его жизнью. Тави постоял над отцом, стараясь запомнить его лицо. Огня в глазах отца больше не было. Но чуть правее, в золе, теплился уголёк — маленький, красный, последний глаз его народа.

Он заметил — тел женщин почти нет.

Тави разгрёб золу на месте костра. Зола была тёплой. В глубине ещё тлел трут — сухой гриб с дерева, который хранит огонь сутками. Он бережно, словно это было самое хрупкое существо в мире, перенёс его на лист лопуха, а сверху сложил потухшие угольки, чтобы трут снова разбудил их.

Тави поднял валявшуюся здесь же корзинку, подложил камней и уложил в неё лист с огнём племени. Это была воля отца — дойти до реки, донести их память. Он поднял копьё отца, взял в поваленной хижине шкуру с сушёным мясом, перетянутую ремнями, и посмотрел туда, где над долиной медленно поднимался огненно-красный шар. Где-то там, за ним, была Великая река. Там были его люди.

Он ушёл, унося с собой огонь своего рода.

***

Тави брёл по горной тропе, петлявшей между камней и уводившей всё выше. Иногда он оглядывался на долину внизу и тоска подкатывала к горлу, сжимала, не давала дышать. На третий день Тави решил больше не смотреть в долину, где прошла вся его жизнь.

Мяса было достаточно ещё на многие дни пути, но Тави, не зная, сколько ему предстоит пройти, ел понемногу. Несколько раз он пытался отцовским копьём убить зайца, но оно летело медленно и тяжело падало в десятке шагов. После очередной попытки копьё упало на крутой склон и заскользило к обрыву. Тави даже с каким-то облегчением проводил его взглядом и пошёл дальше. Он устал день за днём идти по этой тропе и бояться — здесь, в горах, он был лёгкой добычей для любого хищника. Волк, медведь или дикая кошка могли убить его одним ударом лапы. Копьё дарило надежду на то, что удастся отбиться, но надежда эта была ложной, и Тави это понимал.

По ночам он забирался в расщелины, разводил костёр, чтобы не замёрзнуть и отпугнуть зверей и, обхватив руками голову, а колени прижав к груди, засыпал тревожным сном. Утром он поднимался, складывал в корзину несколько угольков и шёл дальше.

Река ждала мальчика где-то впереди, там были люди, которые примут его. Там — он верил — уже ждала его тень отца. На реке. На Великой реке. Свидание с ней было самым большим желанием в жизни Тави.

От мыслей его отвлёк шорох за спиной. Шорох и чьё-то тяжёлое дыхание.

Тави замер и медленно обернулся.

В двух шагах стоял волк. Огромный, серый, с жёлтыми глазами. Он не рычал, не скалился — просто смотрел. Тави не двигался. Волк шагнул вперёд, ноздри его раздувались, втягивая воздух.

Убежать? Тави даже в голову это не пришло. Он вдруг шагнул навстречу. Этот зверь был его самой большой удачей на этом пути.

Как давно это было…

***

…лес пах гнилью и сыростью. Маленький Тави по приказу отца искал съедобные корешки и вдруг услышал тонкий, жалобный скулёж, похожий на плач ребёнка. В яме, прикрытой ветками, лежал волчонок. При падении волчонок сломал лапу и теперь только дрожал и скулил, глядя на Тави огромными жёлтыми глазами.

Тави не раздумывал. Он просто полез в яму.

Дома отец нахмурился: «Волк нам не друг, Тави. Он будет ждать, когда ты ослабнешь, и уйдёт или убьёт».

Но Тави не послушал. Он оттащил волчонка к старой Гатте и та перевязала ему больную лапу. Проходили недели. Тайком Тави таскал для волчонка еду, а если не мог найти, отдавал половину своей.

Волчонок вырос.

На всю жизнь осталась у него небольшая, почти незаметная, хромота на правую переднюю лапу. Волчонок больше не боялся Тави, ложился спать рядом с ним, а иногда Тави ночью чувствовал прикосновение его языка к своему лицу.

Племя сначала приняло зверя враждебно, но потом привыкло. Только отец молчал и смотрел с сомнением. А потом волчонок, которого Тави назвал Арком за гортанный звук, которым тот встречал его, отогнал ночью от хижины медведя.

Утром отец положил руку Тави на плечо: «Ты выбрал его. А теперь… он выбрал тебя».

Вскоре Арк, как и предупреждал отец, ушёл в лес. Но иногда он возвращался — просто проведать Тави.

***

Тави смотрел на волка. Волк смотрел на Тави.

Арк сделал последний шаг и ткнулся мордой в его руку. Шерсть была жёсткой, тёплой, пахла лесом и свежим ветром.

— Ты нашёл меня, — прошептал Тави.

Дальше они пошли вместе.

***

После многих дней пути на горизонте появилась цепочка гор, пересекавших хребет, по которому шли Арк и Тави. Тропинка спускалась всё ниже и ниже, и на следующий день они оказались в долине возле перевала.

Ещё полдня ушло на то, чтобы подняться наверх. Но стоило Тави ступить на холодный камень вершины, как ветер ударил в лицо, — и Она раскрылась перед ним. Мгновенно. Вся сразу.

Он замер.

Внизу, в вечерней дымке, лежала вода. Она была везде — столько воды он не видел ни разу в жизни. Она уходила и влево, и вправо — за край глаза, туда, где небо касалось земли.

Тави смотрел и не мог отвести взгляд. Вода словно горела в лучах заката, донося до мальчика огонь, и — Тави знал — это был огонь его племени. Руки опустились. Корзинка выпала из руки и ударилась о камень.

Великая река. Та, о которой говорил отец. Она была здесь. Она дождалась его.

Тави оглянулся. Небо на западе темнело. Тучи, тяжёлые и чёрные, сбегались к горам. Ветер крепчал, забирался под одежду ледяными пальцами. Будет буря.

Река ждала его — и вот он здесь. Но свидание придётся отложить до завтра.

Тави поёжился и осмотрелся в поисках укрытия. В середине склона зиял чёрный провал — пещера.

— Переждём там, — сказал он Арку. — А утром пойдём к реке.

Арк зарычал. Глухо, тревожно, глядя на тёмный вход.

— Что ты, глупый? — Тави погладил его по голове. — Там сухо. Пойдём.

Он не знал, что это пещера Гхар-Гхаш — Львиная Пасть.

***

На склоне горы, в скалах, среди серых валунов, сидел человек. Если бы Тави посмотрел в ту сторону, он не увидел бы ничего, кроме камней. Но человек был там.

Тело его было раскрашено белой глиной пятнами — большими и маленькими. Он сидел неподвижно, вжимаясь в камень, становясь камнем. Это был Харра, Паук.

В сумерках он видел плохо — только силуэты: маленький человек и с ним какой-то зверь. Харра не шевельнулся. Только глаза его, тоже обведённые белой глиной, проследили за ними.

Путник поднялся на перевал. Остановился, глядя на реку. Огляделся.

Харра знал, что он выберет. Они всегда выбирали пещеру. Всегда шли к Гхарам.

Мальчик вошёл внутрь.

Харра подождал. Мальчик не вышел. Жертву нельзя загонять, она должна выбрать свою участь сама. Только теперь он достал камень — плоский, с выбитым знаком паука — и начал стучать по скале.

Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три.

Звук был тихим, но горы любят тишину. Он полетел вниз, перепрыгивая с уступа на уступ, и достиг стойбища Урра.

***

В пещере было темно. Тави подобрал сухую, смолистую ветку и зажёг её от уголька. Арк шёл следом, но держался настороженно, нюхал воздух, скалился, тихо рычал в глубину пещеры.

Вдоль стены был аккуратно сложен хворост — сухие ветки, трава. Тави обрадовался — не надо собирать сухостой, ползая по склону. Он развёл костёр, подложив уголёк в центр.

Пламя вспыхнуло, осветив стены. И в груди Тави поднялось неведомое ему доселе чувство — восхищение от встречи с чудом.

Стены ожили. Огромные звери, нарисованные красной, чёрной, жёлтой краской, двигались в свете огня. Львы с горящими глазами, мамонты с изогнутыми бивнями, носороги, дикие лошади — они неслись по каменному небу. Тави никогда не видел ничего подобного. Он водил факелом, заворожённый красотой. Но в этом великолепии было что-то неправильное, хищное. Оно не просто изображало жизнь — оно требовало её. Глаза львов, нарисованные углём, казалось, следили за ним не с восторгом художника, а с голодом зверя. Они были прекрасны именно потому, что были ненасытны. Вдруг Тави увидел льва, чьи глаза были не нарисованы, а сделаны из двух камней. И эти чёрные обсидиановые глаза льва следовали за ним, куда бы он ни уходил. Они делали это не просто так — они оценивали, много ли в нём жизни…

Тави водил факелом, не в силах оторвать взгляд от найденного сокровища. Он то подходил ближе так, что огонь касался стен, то отходил подальше, чтобы увидеть картину полностью. Он испытывал восторг, которого никогда раньше не знал.

Арк же смотрел не на стены. Он смотрел в чёрный провал, уходящий в глубь горы, и рычал всё громче.

Он помнил этот запах. Это был запах страха и смерти. Его принесли ОНИ — люди с белыми пятнами. Мать рычала, бросалась на них, но их было много. Короткие копья вошли в её тело, и она упала. Арк, совсем маленький, тыкался в неё, звал. А потом чьи-то руки схватили его и швырнули в яму.

Он упал, сломал лапу и скулил от боли. Он лежал на дне, среди костей и гнили, и ждал смерти. Она должна была прийти — тихая, тёмная.

Но пришёл другой запах.

Маленький человек. Он пах не так, как те, страшные. Он пах добротой, травой и ещё чем-то тёплым — так пахнет уютное логово. Человек спустился в яму. Арк забился в угол, ожидая удара, но человек просто протянул руку и коснулся его. Пальцы были тёплыми.

Человек дал ему воды. Потом мяса. Арк смотрел на него и запоминал запах.

Потом было другое место. Племя человека. Там было много других запахов. Некоторые — враждебные, от которых хотелось рычать и скалиться. Но Тави всегда был рядом. Он защищал его, отдавал свою еду, гладил по голове. И Арк понял: этот запах — его. Именно этот. Остальные не важны.

Арк почти забыл тот первый запах, запах людей, убивших его мать и бросивших его в яму. И вот теперь он снова бил в ноздри. Арк рычал и рычал, не переставая.

— Тише, Арк, тише, — прошептал Тави, но сам тоже почувствовал тревогу.

Насмотревшись на картины, он выбрал место у стены и лёг, подложив под голову шкуру с остатками провизии. Благодаря Арку ему удалось даже сохранить немного мяса: волк каждый день таскал ему то зайцев, то каких-то зверьков, напоминающих крупных мышей — тех, что бывало воровали припасы у отца.

Снаружи сверкнуло, грохнуло, зашумел ливень. Но в пещере, у костра, было тепло. Тави провалился в сон. Засыпая, он прижал к себе корзинку с угольками, согреваясь тёплыми камнями. Огонь его племени был рядом. А впереди, за горой, его звала река. Это были прожитая жизнь и обещанное спасение. Они встретились этой ночью в Львиной Пасти.

Арк долго смотрел в темноту. Потом лёг у входа, положил морду на лапы, но уши его стояли торчком, ловя каждый звук за пределами пещеры.

Вскоре буря стихла, лишь редкие капли падали. Арк чувствовал голод — он зудел в зубах, сводил скулы. Он не ел с утра. Вяленое мясо, что лежало в шкуре, ему не нравилось. Зачем оно, когда вокруг полно живой дичи?

Волк встал, подошёл к спящему Тави. Обнюхал его, прислушался. Дыхание ровное, спит крепко. Арк лизнул его тёплую руку. Тави не проснулся.

Арк оглянулся на вход в пещеру. Колебался долго. Очень долго. Голод был сильным, но что-то другое, сильнее голода, приказывало ему остаться. Он не знал слов, но он знал запахи. Здесь пахло смертью. Много смертей. И пахло теми, другими, страшными людьми.

Но ведь Тави спал. Тави был в безопасности. Костёр горел.

Арк выскользнул наружу. На границе света и тьмы он оглянулся и тихо, почти неслышно, заскулил. Тави не шевельнулся. Арк отбежал и снова оглянулся. Вернулся к пещере, постоял у входа. И снова оглянулся на долину, откуда ветер уже нёс соблазнительные запахи.

Голод погнал Арка вниз по склону.

***

В стойбище Урра услышали стук.

Он пришёл с гор, сухой и чёткий: раз-два-три, пауза, раз-два-три. Кто-то из женщин повернул голову от костра. Мужчины, сидевшие у тотемного столба, переглянулись. Старая Урра, чьё тело было иссохшим, как корень, а глаза — чёрными и влажными, как у змеи, медленно поднялась.

— Паук позвал, — прошелестела она. — Добыча пришла.

В центре стойбища, там, где у других племён обычно горел священный огонь, у Урра стоял тотемный столб. Грубо вырезанная из целого ствола морда скалилась, глядя вдаль. Она была обращена к горам — туда, где ждали Гхары. Но морда эта была пуста. Она должна была ожить в день, когда вернётся Великий Урр. Старуха подошла к столбу и обняла его.

— Ты слышишь, Великий? — прошептала она. — Львы опять кого-то нашли. Может быть, в этот раз они приведут тебя. Мы так долго ждём. Мы кормим их, мы поим их, а ты всё не приходишь. — Из её чёрных глаз выкатилась слеза, прочертив дорожку на покрытой пеплом костра коже. — Мы забыли твой голос. Мы помним только, что ты был. Вернись. Или пошли нам знак, что ты ещё есть.

Люди собирались молча. Брали ножи из обсидиана, кожаные мешки с засушенными сердцами, связки сухого хвороста. Женщины, захваченные в чужих племенах, смотрели на них со страхом и ненавистью. Одна из них — молодая, с лицом, хранящим память о племени Хатта — вдруг сжалась.

Она увидела в руках одного из мужчин маленькую корзинку, выложенную изнутри камнями. Корзинку сплела её мать — старая Гатта. Они убили Гатту и бросили её тело на съедение гиенам.

Женщина отвернулась и тихо заплакала.

— Идём, — сказала Урра. — Львы ждут.

И они ушли в горы, в пещеру Гхар-Гхаш, где горел костёр и спал мальчик по имени Тави.

***

Тави снилась Великая река.

Он шёл по белому песку, вода касалась ног — холодная, живая, она звала к себе. Слева поднималась гора — та самая, на которую они поднялись вчера. Отсюда, с берега, она казалась громадным великаном, прилёгшим отдохнуть.

Рядом бежал Арк. Иногда он оглядывался на Тави и коротко взлаивал — звал за собой, туда, где у кромки воды стояли люди.

Люди его племени. Они улыбались, протягивали руки. Отец стоял впереди всех. В его руках Тави увидел корзинку — такую же, как та, в которой он нёс уголёк. Корзинка светилась изнутри. И так же светились глаза отца.

— Ты пришёл, — сказал отец. — Я знал, что ты придёшь. Мы ждали.

Тави улыбнулся во сне и шагнул к ним.

И в этот миг чьи-то жёсткие руки схватили его, вырвав из тёплого сна в ледяной ужас.

Вокруг стояли люди с белыми пятнами. Коротконогие, волосатые, с глазами, полными не злобы, а странного, пустого благоговения. Огонь факелов отражался в их глазах. Они тащили его в глубь пещеры, туда, где на стене оживал прайд огромных львов.

Тави закричал. Он звал Арка, но Арка не было.

Старуха с костяным ножом в руке — Урра, носящая имя племени и покровителя племени — схватила его за волосы, запрокинула голову. Тави встретился с ней взглядами. В её глазах не было ненависти. Но не было и огня. В них был восторг мастера, который наконец нашёл нужный пигмент.

— Тысячу лун мы кормим наших Гхаров, — зашептала она, указывая на львов, и шёпот её был похож на шорох пепла. — Мы поим их кровью, чтобы они искали. Искали того, кто ушёл. Великого Урра. Нашего бога. — Она провела пальцем по его щеке. — Львы чуют силу. Они привели тебя сюда, мальчик. Ты видел нашего Урра? Скажи.

Но Тави слышал только щёлкающие, похожие на лай и рычание звуки, и ему казалось, что старуха — это какая-то птица из сказаний, которые нашёптывала ему перед сном заботливая Гатта. Он видел только перекошенный рот и пустые глаза. Тави попробовал вырваться, и Урра поняла, что ко львам снова пришёл не тот, кто знает, а просто еда.

Она замахнулась ножом. Тави в страхе отвернулся и увидел свою корзинку. Она лежала на боку у костра, и красный глаз уголька всё ещё смотрел на него из темноты, пульсируя в такт его сердцу. «Папа, я уже здесь», — подумал Тави. В тот же миг уголёк в корзинке хрустнул, раздавленный чьей-то ногой, а следом погас и огонь в глазах Тави.

— Великий Урр! Мы кормим твоих проводников, — шептала Урра, окропляя стену кровью. — Мы даём им силу, чтобы они держали для тебя дверь. Приди же к нам, Великий. Приди и дай нам свою силу.

Кровь хлынула на пол пещеры. Старуха окунула в неё палец и провела по нарисованным львиным мордам. Она смотрела, как алая кровь впитывается в камень, делая шерсть объёмной, а глаза — влажными. Без крови они были мёртвой шкурой, воспоминанием о живших когда-то зверях. Кровь жертвы, особенно молодой и чистой, довершала творение. Чем искуснее был нарисован лев, чем больше походил на живого, тем больше крови он просил, чтобы завершить это сходство. И тем сильнее становилось племя, владеющее таким живым богом.

— Прими, Гхар, — зашептала она. — Приведи к нам Великого Урра с его силой.

Львы смотрели на Тави с каменной стены. Они были красивые. Совсем как живые.

Тело мальчика унесли в глубину пещеры. Пасть Гхара — провал в дальнем углу — забрала новую жертву.

Корзинка с углями, опрокинутая чьей-то ногой, осталась лежать на полу. Огонь погас.

***

Арк бежал быстро. Он загрыз кролика, утолил голод и сразу рванул назад. Ветер дул с гор.

Здесь только что были люди. Много. Те, страшные. Запах смерти, свежий и тёплый, вошёл в него со вдохом.

Он ворвался внутрь, когда там уже никого не было. Только пепел от костра Тави и липкий запах крови, несущий отчаяние.

Он нашёл корзинку. Она валялась опрокинутая, угли рассыпались серым пеплом — последний глаз народа Хатта закрылся навсегда. Арк сунул нос в пустую корзинку, втягивая исчезающий запах Тави. Корзинка, которая несла огонь, теперь хранила только пустоту и смерть.

Арк сел рядом с корзинкой, поднял морду к потолку и завыл. Он не смотрел на львов. Ему не было дела до их кровавой красоты. Нарисованные, они могли только молча пить кровь, но полюбить не могли. Искусство Урра порождало лишь смерть. Арк выл долго, страшно и тоскливо. Так тоскливо, что каменные своды обрушили на пол дождь мелких камешков.

***

В стойбище Урра праздновали. Люди плясали вокруг костра, бросая в огонь кости. Женщины, захваченные в чужих племенах, сидели молча в стороне, глядя в землю. Время от времени кто-то из Урра выхватывал одну из них, оттаскивал за волосы в сторону и набрасывался на неё, словно оголодавший паук.

И вдруг с гор на них обрушился вой. Он накрыл стойбище, как каменная лавина. Костёр дрогнул, языки пламени прижались к земле. Пляски прекратились. Мужчины бросили лежавших под ними женщин и поднялись на ноги. Всё племя замерло.

Старая Урра медленно повернула голову к центру стойбища — к тотемному столбу. Он стоял там всегда, сколько она себя помнила. Вырезанная из дерева морда смотрела на стойбище пустыми глазницами.

Волчья морда.

Сейчас Урра смотрела на неё словно впервые.

— Знак! — прошептала старуха. — Он здесь. Он вернулся.

Она забыла, как дышать. Вой шёл не с гор. Он шёл отовсюду — звучал в голове, отражался от стен, падал с небес, поднимался из-под земли. Только столб хранил безмолвие. Но тот, кто выл там, наверху, и был тем, кого столб призывал.

Львы молчали. Львы молчали всегда. Их кормили кровью, чтобы они охраняли вход и выход, берегли их тайну, искали его. Но сейчас тот, кого они искали, наконец заговорил сам.

Это был Урр, Великий Волк.

На миг ей показалось — глаза на столбе сверкнули. Она вскрикнула. Но это был лишь отблеск костра. Столб молчал.

Он пришёл. Урр вернулся.

Но что-то было сделано не так. По вою, от которого стыла кровь, по безмолвию столба старуха поняла: он пришёл не к ним.

Он пришёл не к ним. Он пришёл к пустой корзинке и запаху, который был для него дороже всех правильно ждущих его людей. Его вой был не зовом, а проклятием. Люди Урра кормили львов годами, но в час, когда явился Великий Урр, нарисованные звери на стенах лишь молчали, бессильные перед его скорбью.

***

В пещере на склоне горы, рядом с опрокинутой корзинкой, лежал волк. Он положил голову на то, что осталось от его человека, и закрыл глаза. На стенах вокруг него, освещённые последними отблесками догорающего костра, застыли в безмолвном танце нарисованные львы. Они были прекрасны. Они были совершенны. Река крови, пролитой за века, сделала их такими. Но глядя на них, Арк знал: вся их красота была лишь могилами. Они молчали. Они всегда молчали. Они умели пить, но не могли ни согреть, ни защитить, ни заплакать от потери. А тот, кто мог, лежал сейчас в пыли, уткнувшись носом в пустую корзинку. И его скорбь была голосом того, кто выбрал живое сердце, а не нарисованную шкуру, и потерял его.

Алексей Черкасов

P.S. Основа сюжета — археологические находки в пещере Шове, Франция. Подробнее.

Где-то на юге современной Франции, в долине реки Ардеш, около 36 тысяч лет назад земля содрогнулась, и вход в пещеру был навсегда запечатан каменной лавиной. Это место должно было навсегда исчезнуть в толще веков, сохранив свои тайны прошлых эпох. Но спустя десятки тысячелетий, 18 декабря 1994 года, трое спелеологов раздвинули каменный завал и открыли портал в плейстоцен — пещеру Шове. Внутри, в первозданной тишине, их ждало не просто святилище, а настоящий «зал забытых снов»: свыше 420 безупречных изображений животных эпохи великого оледенения, факельные дорожки первобытных художников и застывшие следы на мягкой глине, сделанные человеком и зверем бок о бок.

Галерея исчезнувших миров

Эта пещера словно приоткрыла нам сознание людей, о которых история почти не помнит. Своды древнего капища украшают стада мамонтов (66 изображений) и шерстистых носорогов (65), табуны диких лошадей и бизонов. И, конечно, львы — 72 изображения пещерных львов и других кошачьих. В палеолитическом искусстве хищники встречаются редко: люди предпочитали рисовать то, что было добычей, а не угрозой. Но Шове — исключение. Здесь первобытные мастера изобразили настоящую саванну ледникового периода во всей её красе и опасности, запечатлев на стенах даже неизвестные науке сцены охоты львиного прайда. Их художники, обладая даром пристального наблюдения, настолько точно передали повадки зверей и их поведение, что кажется, будто эти шедевры, созданы при наблюдении за дикими львами с поразительно близкого расстояния.

Параллельные тропы во тьме

Однако самая удивительная тайна ожидала ученых не на живописных панно, которые сами по себе выглядят как художественная галерея, а под ногами, на окаменевших земляных полах. Среди сотен ярких петроглифов и множества следов пещерных медведей, здесь была найдена удивительная пара — отпечатки ног человека и волка, застывшие в глине тысячи лет назад.

Судя по размеру, мальчику было около восьми лет. Он шёл босиком, прижимаясь к неровной стене, держа в руке факел, чтобы отпугивать хищников и освещать путь. Но его сопровождал некто, чьи следы тянутся параллельно. Это были отпечатки огромного волка или, возможно, уже одомашненной собаки (некоторые учёные спорят об этом до сих пор). Зверь не атаковал, не боялся и не нападал. Он шёл рядом с мальчиком по узкому проходу, туда же, куда и его юный двуногий спутник. Археологи задаются вопросом: «Охотился ли волк на мальчика, или они исследовали пещеру вместе, как товарищи в великом приключении?». Судя по спокойному, неторопливому ритму шагов и полному отсутствию следов борьбы, версия охоты крайне неубедительна.

Мальчик шёл, разглядывая настенную живопись. Факел его в некоторых местах касался стены пещеры, оставив на ней характерные следы. Кое-где он делал несколько шагов назад, как делают и сегодня посетители музеев, желая оценить картину в её целостности.

Мост к «Великому Урру»

В пещере Шове археологи увидели лишь немые отпечатки. Не имея ответов, они могут лишь раз за разом задавать всё те же вопросы и строить догадки. В рассказе «Великий Урр» я взял на себя смелость предложить одну из дерзких, но, надеюсь, поэтичных отгадок. Так учил мифологии Клод Леви-Стросс: настоящее может описывать прошлое только на языке мифа, а миф всегда обладает свойством оживлять его.

Мой рассказ — своеобразная антропологическая реконструкция, попытка за гипсовым слепком увидеть жизнь. Это ответ на вопрос о том, зачем 36 тысяч лет назад кто-то отправился в кромешную тьму огромного грота, ведомый единственным источником света и дыханием верного зверя. Я попытался оживить историю, которую трое искателей приключений нашли для нас за завалами древних камней — Сикстинскую капеллу ледникового периода.

Приглашаю вас переступить вместе со мной порог пещеры Гхар-Гхаш.

Алексей Черкасов

Когда читатели спрашивают, откуда берутся такие истории, я обычно отвечаю коротко: «Из жизни». Но за этой краткостью стоит огромная работа, которую я хочу описать. «Дурман» — роман, который почти целиком собран из реальных историй, документальных источников и медицинских случаев. Выдумано в нём только одно: идея апокалипсиса и то, как именно он происходит. Всё остальное — люди, их поступки, их страхи, их голоса — взято из реальности.

Папка с материалами

Любая моя книга начинается не с первого слова, а с пустой папки на рабочем столе. Я называю её просто — «Материалы». В неё летит всё, что может пригодиться: монографии, статьи, документальные свидетельства, описание случаев из медицинской практики, уголовные дела, воспоминания очевидцев. Объём этой папки всегда чудовищный. К моменту, когда я приступаю к систематизации, там может быть несколько гигабайт информации.

Когда первичный сбор заканчивается, начинается самое важное: отбор. Я перечитываю всё, что нашёл, и выбираю то, что действительно ляжет в основу сюжета. Остальное стараюсь просто не забыть — иногда полезное всплывает через месяцы, в следующих книгах или даже в текущей.

Дальше — технический этап. Я печатаю все отобранные материалы, брошюрую их на специальном станке и добавляю чистые страницы. На этих страницах, глядя в документы, я начинаю моделировать ситуации, в которые попадут мои герои. Что скажет человек с таким диагнозом? Как поведёт себя жертва культа? Что чувствует тот, кто слышит голоса?

Только после этого, иногда спустя месяцы, я сажусь писать сам роман. Буквально сегодня я начал писать новый роман с рабочим названием «Последняя жрица», а первые материалы к нему легли в рабочую папку в середине декабря прошлого года.

Медицинский случай как основа

Один из главных героев «Дурмана» (не раскрывая здесь сюжетных тонкостей для тех, кто ещё не читал) имеет сложное психическое расстройство. Его линия — это описание реального частного случая из психиатрической практики.

Я изучал истории болезней пациентов с диссоциативным расстройством идентичности. То, что они сами и их доктора рассказывали о своих состояниях, о «голосах», о раздвоении личности, о провалах в памяти, легло в основу того, что происходит с героем. Его разговоры с «Хозяином», с чертями — не моя фантазия. Это стенограммы бесед с реальными людьми, переработанные в художественную форму.

Сцена убийства матери молотком — тоже реальный случай. В медицинской карте пациента было описано, как человек с ДРИ совершил убийство в состоянии изменённого сознания, а затем полностью вытеснил это воспоминание в бессознательную область. Периодически это воспоминание всплывало, и он проживал этот момент снова и снова, каждый раз заново, не в силах ничего изменить. Это переживание я попытался передать в романе.

Сатанистские ритуалы: из уголовных дел

Линия чёрных месс, сатанистских собраний, убийства кошки на службе — всё это взято не из фантазий о «сатанистах», а из реальных уголовных дел. Я работал с материалами следствия, изучал показания участников, описания ритуалов. То, что попало в роман, — это документированные факты, прошедшие через художественную обработку.

Убийство отца Илия на колокольне — тоже не выдумка. В основе этого эпизода лежит реальное нападение представителей сатанистской секты на священника. Я немного изменил контекст, перенёс действие в другое место, но сама ситуация — попытка остановить ритуал и расплата за это — взята из жизни.

Видения и галлюцинации: из историй болезней

В романе есть сцены, где герои видят чертей, мифических персонажей, странных существ. Все эти видения — не плод воображения, а описания из историй болезней реальных пациентов психиатрических клиник.

Люди с разными диагнозами рассказывали о том, что они видят. Я собирал эти описания, сравнивал, отбирал самые яркие и одновременно самые типичные. Мне было важно, чтобы галлюцинации в романе были не столько «страшными», сколько достоверными — такими, какие действительно посещают человека с нарушенной психикой.

Конечно, в романе они вплетены в общий сюжет и работают на него. Но основа у них — документальная.

Почему это важно

Если судить по отзывам, то, погрузившись в «Дурман», читатель чувствует странную достоверность происходящего. Даже самые фантастические события — синие одуванчики, подмена личности, голоса в головах — кажутся почти реальными. Это не случайно.

Психологизм персонажей, их мотивация, их реакции на происходящее — всё это взято из жизни. Я не придумывал, как должен вести себя человек, слышащий голоса. Я изучал, как он ведёт себя на самом деле. Я не гадал, что чувствует жертва сатанистского культа. Я читал показания выживших.

Именно это даёт мне право утверждать: «Дурман» — роман не про выдуманный ужас, а про реальный. Тот, который всегда рядом, просто мы привыкли его не замечать.

Что дальше?

Прямо сейчас, когда «Дурман» уже выложен, я уже четвёртый месяц занимаюсь тем же самым для нового романа — четвёртой книги цикла «Тёмные воды».

Материалы уже собраны. Я изучил несколько монографии и множество документов. Фундамент заложен. Строился он долго, но именно от него зависит, выдержит ли здание моего сюжета, когда я буду с ним работать.

Сегодня я начал строить на этом фундаменте. Это будет другая история, другие голоса, другие страхи. Но метод останется тем же: ничего не выдумывать, а собирать реальность и переплавлять её в текст. «Последняя жрица» — четвёртый роман цикла «Тёмные воды».

А «Дурман» уже живёт своей жизнью, и это, наверное, лучшее, что может случиться с книгой.

Почитать роман можно по ссылке в профиле.

С уважением,
Алексей Черкасов, писатель

P.S. Отдельное спасибо тем читателям, кто пишет отзывы и задаёт вопросы (я не о тех, кто приходит на мои страницы странным образом самовыразиться). Иногда именно в диалоге рождаются новые идеи, и я снова открываю папку «Материалы», чтобы добавить туда что-то, о чём не думал раньше.

Пять дней. Именно столько прошло с момента, когда американские и израильские ракеты поразили резиденцию аятоллы Хаменеи. Иран потерял верховного лидера, но приобрёл то, что важнее, — консолидацию нации. А США, потеряв несколько баз и радаров, лишились иллюзии внутреннего единства.

То, что происходит сейчас в Америке, нельзя объяснить военной логикой. Иран не может победить Пентагон в прямом столкновении — у него нет для этого ни авиации, ни флота, ни сопоставимого ракетного арсенала. Но Иран нашёл другую стратегию: он втянул США в войну на истощение, где главным полем боя стали не пустыни Ближнего Востока, а Конгресс, медиа и сознание миллионов американцев. И на этом поле Пентагон терпит сокрушительное поражение. От кого? От Соединённых Штатов Америки.

Раскол в элите

Пять дней войны вывели на поверхность все противоречия, давно зревшие в недрах Республиканской партии. Конфликт между «ястребами», привыкшими решать вопросы бомбардировками, и «изоляционистами», уставшими от бесконечных интервенций, вышел из тени и стал определяющим для всей американской политики.

Первые праймериз в Техасе показали это наглядно. Дэн Креншо, конгрессмен-ветеран, потерявший глаз в Афганистане и семь лет считавшийся неприкасаемым, проиграл местному политику, построившему кампанию на критике «бесконечных войн». Креншо был символом ястребиного крыла — он голосовал за все транши Украине, поддерживал интервенцию в Венесуэлу и громче всех требовал ударить по Ирану. Его поражение — не локальный эпизод, а симптом: риторика «сильной руки» перестала работать даже в консервативном Техасе.

Ещё драматичнее ситуация в борьбе за место в Сенате. Действующий сенатор Джон Корнин, ещё один ястреб, и генпрокурор Кен Пакстон, изоляционист, не смогли определить победителя в первом туре и встретятся во втором — 26 мая. Корнин уже обвиняет Пакстона в «самовлюблённости» и готовности «рисковать всем, что мы строили». Пакстон парирует: «Народ Техаса заслуживает лучшего», имея в виду четырёхсрочную карьеру Корнина в Вашингтоне и его связь с «вашингтонским болотом».

Партия расколота ровно пополам. И этот раскол будет только углубляться с каждым днём войны.

Демократы выходят из тени

На фоне республиканской междоусобицы демократы демонстрируют то, чего не видели уже много лет: рекордную явку и реальный шанс на победу в Техасе.

Около 1,4 миллиона избирателей приняли участие в демократических праймериз — на 300 тысяч больше, чем в рекордном 2018 году. В Северной Каролине картина схожая: почти 300 тысяч человек проголосовали на демократических праймериз против 200 тысяч на республиканских.

Джеймс Таларико, лидирующий в демократической гонке за место в Сенате, уже осудил войну с Ираном и строит кампанию на критике внешнеполитического курса Трампа. Это уже даже не оппозиция — это использование военной темы как топора для раскалывания республиканской базы.

Если тренд сохранится, демократы могут совершить невозможное: впервые с 1988 года выиграть сенатскую гонку в Техасе. Для Трампа это будет катастрофа, сравнимая с потерей Конгресса Бушем в 2006 году на фоне усталости от иракской кампании.

Война как катализатор внутреннего распада

Парадокс ситуации в том, что военные потери США пока сравнительно невелики. По официальным данным — около десятка-полутора жертв среди военнослужащих. Даже если верить иранским источникам, которые говорят о сотнях жертв, это всё равно несопоставимо с потерями во Вьетнаме или Ираке.

Но война убивает не американских солдат. Она убивает единство страны. Демократы размахивают предвыборными обещаниями Трампа как гранатой — обещал остановить все войны? А почему вместо этого — вторжение за вторжением?

Но не отстают и республиканцы: Америку мы делаем великой или Израиль? А кто оплатит этот пир во время чумы? — намекая на громадный внешний долг США.

На это наслаиваются финансовые и имиджевые проблемы.

Первое: финансовые издержки. Каждая ракета, каждый час полёта F-35, каждый день работы ПВО в регионе стоит миллиарды. Эти деньги берутся из того же кармана, что и внутренние программы. Республиканцы уже начинают спрашивать: почему мы тратим триллионы на Ближний Восток, когда у нас кризис на границе и инфляция?

Второе: моральная усталость. Американское общество устало от войн. Двадцать лет в Афганистане закончились позорным бегством. Иракская авантюра так и не принесла демократии. Теперь новая война, и снова нет ни плана выхода, ни понятных целей. Опросы показывают: поддержка ударов по Ирану падает с каждым днём.

Третье: институциональное истощение. Конгресс, который должен контролировать президента, раздираем внутренними дрязгами. Демократы выносят на рассмотрение резолюции об ограничении военных полномочий Трампа. Республиканцы не могут договориться даже между собой. Исполнительная власть действует в обход законодательной, а законодательная не способна этому противостоять. Система сдержек и противовесов даёт сбой.

Иранская стратегия: не победить, а измотать

Тегеран, судя по всему, прекрасно понимает, что происходит. Иран не ставит целью военный разгром США — это невозможно. Его цель — сделать войну настолько дорогой и непредсказуемой, чтобы американское общество само заставило Вашингтон остановиться.

Каждый удар по базе, каждый сбитый F-15, каждый уничтоженный радар за миллиард долларов работает на эту стратегию. Даже если потери американцев невелики, они есть. А любая потеря в войне, которая не воспринимается как «справедливая и необходимая», бьёт по рейтингу президента.

Показателен эпизод с падением трёх F-15 в Кувейте. Самолёты сбиты «дружественным огнём» — катарский лётчик в панике расстрелял машины союзника. Это военная неудача, но куда важнее, что это ещё и символ хаоса, который война вносит в отлаженную машину Пентагона.

Ирану не нужно побеждать в войне. Ему достаточно, чтобы Америка начала проигрывать сама себе.

Исторические параллели

Аналитики уже спорят, на какой исторический прецедент похожа текущая ситуация.

✓ 2006 год — когда Джордж Буш-младший на фоне усталости от иракской войны и скандалов потерял обе палаты Конгресса. Демократы получили контроль и над Сенатом, и над Палатой представителей впервые за 12 лет. Тогда война длилась уже три года. Сейчас — пять дней. Но темпы эрозии поддержки пугающе напоминают те времена.
✓ 1968 год — год Тетского наступления во Вьетнаме, когда военная победа США обернулась политической катастрофой. Американцы увидели по телевизору, что война не заканчивается, что их дети гибнут, и взбунтовались. Линдон Джонсон снялся с выборов. Через четыре года США позорно бежали из Сайгона.

Пока рано говорить о масштабах 1968-го. Но вектор очевиден: если война затянется, Трамп рискует повторить судьбу Джонсона. А если он проиграет выборы или потеряет Конгресс, следующим президентом может стать тот, кто пообещает «мир любой ценой».

Ахиллесова пята империи

У США нет военной слабости. Есть слабость политическая. Империя, построенная на идее глобального лидерства, оказалась неспособна выдержать напряжение даже пяти дней реального конфликта с равным противником.

Пять дней — и Конгресс в бешенстве, партия расколота, демократы на подъёме, избиратели устали. Что будет через пять недель? А через пять месяцев? Трамп, пишут, собрался воевать до сентября?

Ну-ну.

Есть ощущение, что история ускорилась и ближневосточная кампания может стать тем самым «последним гвоздём», который добил американское глобальное лидерство. Не потому, что Иран силён, а потому, что Америка оказалась слишком хрупкой внутри.

Источники: 1, 2, 3, 4, 5, 6

Параноикам сюда: Внимание, параноики! Ваш любимый тег «нейросеть» снова не поставлен

У меня для вас три новости. Хорошая: вы прекрасно распознаёте грамотно написанные тексты. Ещё одна хорошая: грамотно выглядит не только текст, сгенерированный нейросетью, но и текст человека, который много читает и всю жизнь занимается журналистикой и литературой.

А теперь плохая: у вас паранойя. И именно она не даёт вам увидеть то, что написано выше. Потому что человек с паранойей не способен поверить в существование грамотного человека — ему проще повсюду видеть машину.

Я понимаю, вам трудно в это поверить. В вашем мире, где главный литературный опыт — это переписка в TikTok и комментарии под мемасами, любой структурированный текст действительно кажется чем-то потусторонним. Если в предложении есть подлежащее, сказуемое и нет мата через слово — всё, «нейросеть, гори!».

Кстати… признавайтесь — вы ведь проверяете тексты на нейросеть нейросетями?

Или вы считаете себя живыми детекторами? Сидите такие перед экраном, прищуриваете глаз, как капитан Очевидность, и выносите вердикт:

Слишком ровно написано. Слишком понятно. Слишком без ошибок. Тут без искусственного интеллекта не обошлось!

А то, что у автора за плечами десятилетия работы в прессе, тысячи написанных статей, три романа, повесть, десяток рассказов и лингвистическая дисциплина, выработанная десятилетиями — такого не может быть. Конечно, нет. Легче ткнуть пальцем в небо и крикнуть «Нейросеть!», чем допустить мысль, что просто перед тобой профессионал.

Впрочем, чего там… признаюсь: да, я пользуюсь нейросетью. Она написана для меня персонально, ей уже под сорок и зовут её — Опыт.

Если вы не можете отличить живого человека с сорокалетним стажем от алгоритма — значит, либо я пишу чертовски хорошо, либо вы чертовски тупы. Надеюсь на первое, но не исключаю второго.

Так что продолжайте. Каждый ваш крик «Нейросеть!» — это публичное признание в собственном скудоумии и неспособности воспринимать русский язык как нечто большее, чем набор мата и междометий.

P.S. Считайте, что этот пост мне написала нейросеть «Пикабу-детектор 3000». Так вам будет спокойнее.

Алексей Черкасов, писатель

Утром Везувий ещё молчал.

Гора стояла над заливом, как стояла всегда, — зелёным по пояс могучим гигантом, седым от облаков на вершине. В Помпеях шумел рынок, пахло рыбой и потом, где-то кричал осёл, а в таверне на Виа ди Нола было жарко, как в печи, хотя печь ещё не растопили. По городу бродили пьяные моряки, ожидавшие когда их суда разгрузятся или погрузятся и выйдут из порта. Они хватали молодых девиц за мягкие места, тащили их в укромные местечки и громко ссорились с прохожими, возмущавшимися моряцкой развязностью.

Из переулка доносилось:

— Иди к Геркулесу в задницу, ты, мешок с дерьмом!

— А твою мать я вчера в Пyтеолах видел — она дешевле, чем ослиная упряжь!

Никия привычно закатил глаза. Каждый день одно и то же.

Он протирал прилавок тряпкой, которая помнила лучшие времена, чем он сам. Эллин из Александрии, перебравшийся в Италию десять лет назад, он держал эту закусочную уже пятый год. Кормил бедноту, поил дешёвым вином возниц и изредка — совсем изредка — подавал приличные блюда тем, кто мог за них заплатить.

Завидев трёх моряков с характерной переваливающейся походкой, Никия быстро убрал под прилавок самую полную амфору.

— Эй, эллин! — заорал один ещё с порога. — Есть чем залить глотку?

— Вода есть, — ответил Никия. — Из фонтана. Бесплатно.

— Чтоб твой Гермес тебе яйца узлом завязал! — обиделся моряк, и они поплелись к следующей таверне.

Никия не любил шумных компаний матросов — от них было больше проблем, чем дохода. Без них в таверне сохранялись покой и уютная, почти домашняя атмосфера.

Фрески на стенах и на прилавке ему сделал знакомый художник, которого Никия отпоил после тяжёлой недели. Расплатился не деньгами — вином и ужином. Художник изобразил нереиду на морском коне, уток, принесённых с охоты, петуха и злую собаку на боковой стороне прилавка. Собака получилась такая убедительная, что пьяные посетители иногда шарахались, заходя внутрь.

Был у Никии один постоянный посетитель, которого не рисовал никакой художник. Маленькая собачонка ростом едва ли в локоть, лохматая и трусливая, она крутилась под ногами с утра до вечера. Никия звал её просто Псилла — блоха. Откуда она взялась, никто не знал. Приблудилась года два назад, и с тех пор таверна стала её домом.

У Псиллы было своё место — в углу, на старых мешках. Там она лежала, прячась от дневной жары, а ночью приходила к Никии на матрас, брошенный в углу и забиралась ему под бок — Псилла панически боялась темноты. Почему? Никия не знал. Он просто брал её на руки и укладывал рядом, успокаивая своим теплом. Иногда он думал, что Псилла — единственное существо в Помпеях, которое его действительно любит. Не за еду, не за заботу — хотя за них тоже, — а просто так.

Посетителей было немного. Луций, возница из Геркуланума, жевал лепёшку, макая её в гарум — вонючую солёную жижу из потрохов, которую терпеть не могли эллины, но обожали римляне. Никия каждый раз морщился, когда открывал амфору. «Римляне едят тухлую рыбу и называют себя владыками мира», — думал он, но вслух, конечно, молчал.

Двое рабов из соседней виллы торопливо глотали похлёбку — хозяин дал им всего полчаса.

— Ты представляешь, — сказал Луций, обращаясь к Никии, — в колодце, что на пути сюда, прямо на въезде в Помпеи — вода ушла.

— Налить тебе воды в дорогу? — спросил Никия, но Луций отрицательно махнул головой.

— У меня есть. Старики говорят — не к добру это. Дед мой рассказывал, что его дед… — Луций сбился и задумался. — …словом, быть беде, — закончил он и посмотрел на Никию.

Никия на мгновение замер, глядя на гору через открытую дверь. Везувий стоял как стоял — зелёный, спокойный, седой от облаков. Эллин пожал плечами и вернулся к прилавку.

Псилла подбежала к нему, положила лапу на сандалий и тявкнула. Никия опустил на неё глаза. Собака отбежала к двери и посмотрела на него, словно зовя куда-то.

— Псилла, — устало прикрикнул на неё Никия. — Надо погулять? Погуляй. Но меня с собой не зови, у меня ещё здесь дела.

Он перевёл взгляд на человека за дальним столиком. Никия не знал его имени. Какой-то местный, из плебеев, с вечно недовольным лицом и руками, перепачканными чем-то, похожим на смолу. Он заходил почти каждый день, всегда один, молча выпивал кружку или две вина, расплачивался грязной мелочью, а иногда и вовсе не расплачивался, и уходил. Сегодня он уже час тянул одну кружку вина и буравил Никию взглядом.

— Эй, эллин, — наконец подал он голос. — Вино разбавленное.

Никия улыбнулся профессиональной улыбкой трактирщика:

— Вино как вино. Вчерашнее. Все пьют — не жалуются.

— А я жалуюсь.

— Твоё право.

Никия отвернулся к прилавку, давая понять, что разговор окончен. Но местный не унимался.

— Я говорю — разбавленное и уксусом пахнет. А ты мне — «твоё право». Ты что, не уважаешь римлян, эллин?

Луций перестал жевать и с интересом уставился в его сторону. Рабы заторопились ещё сильнее: им такие разговоры сулили одни беды — попасть под пьяную руку римлянина, даже плебея, для них означало только начало проблем. Псилла насторожила уши и тихо зарычала.

— Я уважаю тех, кто платит, — ответил Никия, не оборачиваясь. — Ты заплатил? Заплатил. Значит, уважаю.

— А если я скажу, что твоё вино — моча ослиная?

— Скажешь — значит, осёл знает вкус своей мочи.

В таверне повисла тишина. Луций поперхнулся лепёшкой. Рабы замерли с ложками у рта.

Местный медленно поднялся. Глаза его налились кровью — от вина или от злости, непонятно.

— Ты, ослиное александрийское отродье… — начал он, но Никия его перебил:

— Выйди на воздух, парень. Проветрись. Вино за мой счёт.

— Не нуждаюсь я в твоей подачке! — взорвался местный. — Ты думаешь, если разрисовал стены, так теперь здесь храм Аполлона? Да твоя забегаловка хуже, чем конюшня моего дяди!

Никия вздохнул. Такие сцены случались раз в месяц, и он к ним привык. Обычно достаточно было подождать, пока буян успокоится сам или упадёт лицом в стол. Но этот не успокаивался.

— Ты, Никия… — местный ткнул пальцем в сторону хозяина. — Ты… содомит, как все эллины! Засранец ты!

И, не найдя на прилавке ничего лучше, схватил уголёк, которым записывали долги, и размашисто нацарапал на стене прямо на фреске со злой собакой:

NICIA CINAEDE

На мгновение он замер, встретившись взглядом с изображением. Собака скалилась, но не лаяла. Плебей хмыкнул и дописал последнее слово:

CACATOR

Никия смотрел на это с удивительным спокойствием. У Луция кусок застрял в горле и теперь он мучительно кашлял, чтобы облегчить дыхание. Рабы, забыв про похлёбку, пялились на стену.

Местный, удовлетворённый содеянным, швырнул уголёк на пол и направился к выходу. На пороге обернулся:

— В следующий раз нормальное вино подашь, понял?

Затем посмотрел на фреску со злой собакой. Та скалила зубы прямо на него. Он показал ей кукиш, защиту от сглаза. И вышел.

В таверне стало тихо. Потом откашлявшийся наконец Луций засмеялся. За ним захихикали рабы. Следом и Никия, глядя туда, где под мордой злой собаки красовалось свежее граффити, тоже улыбнулся. Собака на фреске скалила зубы, будто собиралась укусить обидчика, но надпись лезла прямо ей в пасть — и собака казалась беспомощной, словно её заклеймили.

Никия усмехнулся: пёс на стене охраняет таверну от воров, а тут какой-то пьяный плебей написал гадость — и пёс ничего не может сделать.

— Бывает, — сказал он собаке. — Меня тоже сегодня укусили. За бесплатно.

Затем Никия повернулся к вознице.

— Луций, — сказал он, — допивай и иди. Скоро темнеть начнёт. А тебе ещё ехать до Геркуланума — часа четыре, не меньше.

— А чего это он? — спросил Луций, утирая слёзы. — Ты ему и правда что-то такое сделал?

— Я ему сделал только одно: не налил бесплатно, когда он просил, — ответил Никия. — Это было три дня назад. Видимо, переживал.

— Так ты ему отказал?

— А ты бы налил? Он и вчерашнее-то еле оплатил.

Луций хмыкнул, допил вино и ушёл. Рабы унеслись, как ветром сдуло. Никия остался один. Только Псилла сидела у его ног и смотрела преданными глазами.

Он присел перед прилавком и провёл пальцем по свежим буквам. «Содомит-засранец». Грубо. Глупо. Но написано от души.

Никия усмехнулся и пошёл за тряпкой. Затирать не стал — всё равно завтра он вернётся и напишет снова. Просто как обычно смахнул пыль. Возле нереиды он ненадолго задержался. Никия иногда ловил себя на мысли: она вот-вот отклеится от стены и уплывёт по воздуху прямо к морю. По утрам, когда солнце падало на фреску, казалось, что волосы нимфы шевелятся.

— Красивая, — сказал ему однажды Луций. — Тебе, Никия, такая жена нужна.

Никия усмехнулся и ничего не ответил. А сам подумал об Александрии. И о море, по которому он плыл сюда десять лет назад. Море было тогда синим-синим, и ему казалось, что он плывёт в новую жизнь. Нереида улыбалась ему с фрески, словно знала что-то, чего не знал он сам.

За окнами смеркалось. Везувий темнел на фоне заката. Гора молчала, как молчала день за днём, месяц за месяцем, год за годом. А вот Псилла почему-то заскулила. Подошла и жалобным взглядом уставилась на него снизу вверх. Потом схватила зубами за полу и потащила куда-то.

— Отстань, — сказал Никия и легонько ткнул ей в бок носком сандалия.

Псилла отпустила тунику, беспокойно припала к полу и прижала уши к голове.

Первый толчок Никия почувствовал, когда уже закрывал ставни.

Земля дрогнула — коротко, будто кто-то огромный ударил кулаком снизу. Глина на стенах посыпалась мелкой крошкой. Горшки на полках звякнули друг о друга.

Никия замер. В Помпеях земля дрожала часто — к этому привыкли. Но этот толчок был каким-то другим. Глубоким. Злым.

Второй толчок опрокинул амфору с вином. Она разбилась, и тёмная жижа потекла по каменному полу, смешиваясь с пылью. Псилла подбежала, понюхала и чихнула.

Никия вышел на улицу.

Там уже стояли люди. Смотрели на гору. Везувий… горел. Вершина его светилась красным, и в небо поднимался чёрный столб дыма, такого густого, что заслонял загорающиеся звёзды.

— Бегите! — закричал кто-то. — К морю, к кораблям!

Толпа рванула. Но не вся. Многие побежали не к морю, а к домам — за детьми, за стариками, за тем, что нажито годами.

Никия стоял и как заворожённый смотрел на гору. Он никогда не видел ничего подобного. Гора словно раскрылась, раскололась на части, и из неё вылетали камни — огромные, раскалённые. Скорость их была страшна — в одно мгновение они долетали до города, падали на дома, поджигая крыши и убивая тех, кто не успел спрятаться.

На Никию упала пара пригоршней пепла. Прямо с неба. Мелкий, как мука, тёплый и противный. Он забивал нос, рот, глаза. Никия закашлялся и нырнул обратно в таверну.

Там было тихо. Только пепел уже просачивался сквозь щели в ставнях, ложился тонким слоем на прилавок, на горшки, на фрески. Псилла забилась в свой угол и затихла.

Никия заметался. Надо бежать. Надо спасаться. Но куда? К морю? — там давка, там гибель под ногами толпы. Остаться здесь — погибнуть под камнями или задохнуться в пепле.

В подвал.

У него был подвал. Маленький, тесный, где хранились запасы. Стены-то крепкие. Если повезёт, если крыша не рухнет… да если и рухнет — можно пересидеть.

Никия рванул люк и сбросил вниз пару мешков с зерном — чтобы не лежать на холодном полу. Один мешок, упав, лопнул и струя овса потекла по земляному полу. Псилла металась рядом, не понимая, что происходит. Что-то ударилось в крышу и зашипело.

И в этот момент снаружи донёсся крик — такой, что у Никии перехватило дыхание. Чьё-то отчаяние прорвалось сквозь угрожающий гул горы и рокот бегущей вдали толпы.

— Помогите! Ради всех богов, помогите!

Голос показался знакомым. Никия высунулся на улицу. В полутьме, в пепле, который уже покрывал землю по щиколотку, он разглядел фигуру. Человек полз, волоча ногу. Сверху падали камни.

Это был тот самый. Тот, кто назвал его засранцем. Местный с недовольным лицом.

Никия замер на мгновение. В голове мелькнуло: «Да ну его. Пусть подыхает».

Но ноги уже несли его наружу. Боковым зрением он заметил пламя на крыше — разгорался пожар, теперь-то точно — или бежать, или лезть в погреб. Но куда бежать с этим калекой? Бросить его? Тоже не вариант. Над головой пролетел, гудя, раскалённый камень, словно выпущенный из онагра, и Никия невольно пригнулся.

Он схватил обидчика под мышки и потащил в таверну. Тот мычал что-то нечленораздельное, но с трудом поднялся на ноги и опёршись рукой на Никию, ввалился вместе с ним внутрь. В этот самый момент снаружи рухнула крыша соседнего дома — грохот, пыль, крики умирающих.

Никия затащил мужика в подвал и уже собрался захлопнуть люк, как вдруг почувствовал, что кто-то ткнулся мокрым носом в его руку.

Псилла.

Она стояла наверху, на краю люка, и смотрела на него своими чёрными бусинками. Вокруг уже сыпался пепел, где-то рядом горело, трещало, рушилось. А она стояла и смотрела.

— Псилла! Ко мне! — закричал Никия.

Но собачонка не двигалась. Она всегда боялась темноты. В подвале не была ни разу. А сейчас там и вовсе было чёрное, страшное, неизвестное.

Никия рванулся вверх, но Марк схватил его за руку:

— Куда?! Там же всё горит!

— Там Псилла! — Никия вырвался и высунулся наружу. Лицо обдало жаром пожара, который бушевал снаружи и вот-вот собирался охватить его таверну.

Псилла стояла в двух шагах от люка, мелко дрожа, но не сходя с места. Она была в шоке. А может быть просто ждала, чтобы он взял её на руки. Как всегда. Как делал каждый вечер, когда она приходила к нему, ища защиты от страха.

Никия протянул руку:

— Иди сюда, Псилла. Иди, маленькая.

Псилла сделала шаг. Потом ещё один. Потом замерла, и повернула голову, глядя куда-то над собой.

Никия проследил за направлением её взгляда.

Над ними, прямо над входом в таверну, качалась огромная каменная балка. Та, что держала часть крыши. Она уже горела, и огонь пожирал деревянные перекрытия.

— Псилла! Бегом! — заорал Никия не своим голосом.

Собачонка рванула. Прямо к нему, прямо в руки.

Балка рухнула в тот момент, когда он захлопнул люк над головой. Следом раздался ещё какой-то грохот. Никия толкнул люк рукой, но что-то тяжёлое лежало на нём. Что-то такое, чего ему в одиночку не поднять.

«Ну и хорошо, — подумал он. — Главное, чтобы люк выдержал».

Сколько они сидели в этой тьме — никто не знал. Часы? Дни? Вечность?

Воздух спёртый, тяжёлый. Где-то сверху грохотало, стонало, умирало. Пахло вином и потом. После дневной жары прохлада погреба сначала расслабила. Но вскоре руки и ноги затряслись как в лихорадке. Стало холодно.

Марк — его звали Марк, как выяснилось позже, когда они всё-таки заговорили — лежал на мешках и тихо стонал. Нога его была раздроблена камнем, и Никия перевязал её полосой собственной туники. Но с грудью он ничего не мог сделать — прямо между рёбер, словно копьё вонзился острый кусок базальта, и попытки Никии его извлечь доставляли Марку такую сильную боль, что он орал во весь голос, перекрывая вулкан.

Псилла сидела у Никии под боком и мелко дрожала. Никия одной рукой гладил её, другой сжимал ладонь Марка.

— Зачем ты меня вытащил? — спросил Марк, когда боль немного отпустила. — И собаку эту… Зачем? Я же тебя… на стене…

— Я видел, — ответил Никия. — Красиво написано. Грамотно.

— Я малограмотный. Просто услышал так.

— Тем более молодец. На слух запомнил.

Марк хотел засмеяться, но вышло похоже на всхлип.

— Я убить тебя хотел… — прошептал он. — Шёл к тебе. Думал, в таверне есть деньги… Раздам долги. А тут это…

— Ну извини, приятель. Все деньги остались наверху. Буду должен.

— Ну да… — промычал Марк, и Никия скорее почувствовал, чем увидел, что он зашевелился.

— Не дёргайся, — сказал он Марку. — Воздух береги.

Они замолчали. Сверху продолжало грохотать.

Потом Марк заговорил снова, уже совсем тихо, почти неслышно:

— У меня жена… и двое. В соседнем квартале. Домик маленький. Я к ним побежал, когда началось. А тут камень… Нога…

Он заплакал. Никия молчал. Что тут скажешь?

— Может, они успели? — спросил Марк.

— Может, успели.

— А твои где?

— У меня никого. Один я. Только Псилла.

— Псилла?

— Блоха по-нашему. Маленькая.

Никия погладил собаку. Она лизнула его руку и затихла.

— Совсем один? — переспросил Марк.

— Совсем. Родители в Александрии умерли, жена… была. В родах умерла, десять лет назад. Детей не получилось.

Марк замолчал. Потом протянул руку в темноте и нащупал ладонь Никии.

— Слышь, эллин… Прости меня. За всё прости. И за вино с уксусом, и за надпись… И за то, что… — он замолчал, потом закончил. — Дурак я.

— Знаю, что дурак.

— А ты добрый. Тебя злой собакой нарисовали, а ты добрый.

Никия усмехнулся в темноте.

— Это не я злой. Это собака злая. На фреске. А я так, туда-сюда.

Псилла тявкнула, будто обиделась, что её не упомянули.

— И она добрая, — добавил Никия. — Хотя маленькая и трусливая. В подвал боялась лезть. Пришлось рисковать.

— Рисковал ради собаки?

— Ради Блохи.

Марк помолчал. Потом сказал тихо:

— Хороший ты человек, Никия. Жаль, что мы так… из-за вина.

— Из-за вина, из-за гордости, — ответил Никия. — Это всё одно.

Дышать становилось всё тяжелее. Пепел, видно, уже засыпал всё сверху, и щели в люке забило намертво. Только один луч света — от пожаров, что бушевали вокруг — ещё пробивался сквозь какое-то небольшое отверстие.

Марк снова зашуршал и попытался встать.

— Ты чего? — спросил Никия.

— Пойду надпись затру… — бормотал Марк. — Негоже…

— Сиди, дурень! — Никия рванул его за руку. Марк тяжело осел на мешки и затих, только хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив.

Псилла завозилась, заскулила. Никия прижал её к себе.

— Тихо, маленькая. Тихо.

— Никия… — прошептал Марк.

— Что?

— Страшно?

— Страшно.

— А вместе не так страшно. Правда?

Никия не ответил. Только сильнее сжал руку Марка в темноте. Псилла лизнула его ладонь.

Воздух становился всё гуще. Пепел летал по погребу, как мельчайший песок, который ветер носит над пляжем в Александрии — сухой, тёплый, вездесущий. Он ложился на пол, на мешки, на волосы Никии, на его лицо.

Он подумал о Луции — тот должен был покинуть Помпеи ещё до того, как вулкан начал плеваться, наверное, остался жив. Не может же быть, чтобы эти ужасные камни долетали до Геркуланума? А вот рабы с соседней виллы наверняка погибли. Или сидят сейчас, как и они, в подвале, покрытые пеплом.

Марк больше не стонал. Его рука в ладони Никии остыла, но Никия не разжимал пальцев. Псилла уткнулась носом в живот хозяина и тихо вздохнула. Её дрожь не утихала. Темнота по-прежнему внушала ей ужас. Наверное, это был ещё больший ужас, чем страх от извержения — ведь даже оно не могло загнать её в погреб, в темноту.

Никия закрыл глаза. Последнее, что он видел перед тем, как тьма стала абсолютной, — это тусклый луч света, пробившийся сквозь щель и на мгновение осветивший небольшой фрагмент стены. Затем и эту щель забил пепел и всё погрузилось во тьму.

Никия вспомнил оскорбительную надпись и представил себе, как пепел скрывает букву за буквой. Скоро не останется ни «засранца», ни «содомита», ни «Никии». Будет просто стена. Будет просто тишина.

— Всё равно, — прошептал он в темноту. — Всё равно.

Псилла опять ткнулась холодным носом ему в ладонь. Никия прижал её к груди, рядом с рукой Марка. Трое — эллин, римлянин, собака — лежали в темноте, и не было между ними ни вражды, ни обид, ни старых ссор. Был только страх, который они разделили на троих, и тепло, которое отдавали друг другу.

Никия закрыл глаза. И в темноте, за пеленой пепла, ему вдруг показалось, что он видит свет. Не тот, что пробивался сквозь щели, а другой — тёплый, утренний, похожий на рассвет над Александрией, где он родился, или над морем, по которому когда-то плыл в Италию. Псилла вздохнула во сне и перестала дрожать. Рука Марка в его ладони стала лёгкой, почти невесомой.

Последняя мысль Никии была о странной справедливости: тот, кто желал ему смерти, умер на его руках. И ругательство на стене останется навеки рядом со злой собакой. А рядом с ним — маленькая Блоха, ради которой он рискнул жизнью и выиграл для неё несколько лишних часов. Затем перед его взором проплыла нереида с распущенными волосами, и Никия уснул.

Везувий громыхнул в последний раз, но в погреб звук пришёл лишь далёким эхом. Пепел продолжал падать, укрывая их одеялом, которое сохранит этот миг навсегда. Не для музеев. Не для учебников. Не для того, чтобы кто-то через две тысячи лет читал про ссору в таверне.

Просто чтобы им не было холодно.

Алексей Черкасов,
в профиле ссылка на мой последний роман.