Илона и Сашок-кишок: прокляты вместе
Дождь пошел, мелкий-мелкий, совсем еще дождичек. Илона посмотрела на пасмурное небо, сузила глазки и нахмурила лобик, как она всегда делала, когда злилась. Дождичек как будто испугался Илону и перестал.
Маленькие глазки-щелочки, наморщенный лобик, две косички, одна покороче, другая подлиннее. На косичках — грязноватые бантики. Продолжая хмуриться, Илона посмотрела на друзей — Пашку и Машку, которые стояли в метре от нее, прижавшись друг к другу, как слепые котята.
Машка любила Пашку, а Пашка любил Илону, но делал вид, будто любит Машку, потому что любить Илону было трудно и даже опасно. Сама Илона не любила никого, разве что своего папу, который работал на авиационном заводе и научил дочку делать всякие штуки, в том числе бомбовые браслеты, ластики-жучки и кроссовки с пневматическими присосками для лазания по стенам.
Пашка, Машка и Илона стояли возле дома Собачника — придурковатого деда, который трижды в день гулял по району со сворой собак. Окна его квартиры были заклеены пожелтевшими газетами. Про Собачника ходили разные слухи. Поговаривали, например, будто он мучает дворняг, варит суп из кошек и похищает безответно влюбленных мальчиков.
— А вдруг он не выйдет? — спросила Машка.
— Он всегда в это время выходит, — ответила Илона. — Он и его плешивые шавки. Я отсюда чувствую, как они воняют.
Илона повела носиком.
Машка еще сильнее прижалась к Пашке, а тот — к ней. Они побаивались Илону, которая называла их своими лучшими друзьями и запрещала дружить с другими школьниками, но еще больше ребят пугал Собачник. Илона утверждала, что именно он украл и убил их одоклассника Сашку. Его тело старик скормил шпицу, а шпица отдал на растерзание овчарке, а овчарку уже съел сам, все до последней косточки, чтобы никаких следов не осталось. Илона знала обо всем об этом, потому что папа, по ее словам, смастерил суперумную колонку с локатором, которая рассказывает о том, где, как и когда умер пропавший ребенок.
— Надо этому психу за Сашку отомстить, — говорила Илона. — Бесит он меня. И собаки его бесят. Как же они меня все бесят!
Илона говорила про месть за Сашку, и Пашка с Машкой ей верили, но на самом деле Илоне было плевать на мертвого мальчика. Он был скучным и приставучим, вечно надоедал Илоне со своей любовью, письмами и сорванными у подъезда цветами. От сердца и почек дарю тебе цветочек. Скука смертная. Дело было, конечно, не в Сашке, просто Илону бесило, что Собачник живет на белом свете.
Дождь снова начал накрапывать. Илона сузила глазки и нахмурила лобик, но на небо посмотреть не успела, потому что дверь подъезда открылась. Оттуда вышел не Собачник, как надеялась Илона, а мальчик с хоккейным баулом. Вслед за ним вышли какой-то дядька и какая-то тетка. Тетка поздоровалась с ребятами, и Машка с Пашкой сказали ей "здрасте", а Илона ничего не сказала. Она хмурилась, глядя на дверь, хмурилась, хмурилась.
Машке стало страшно, что Илона так хмурится.
— Ой, а у "бэшек" новенький появился, — сказала Машка.
— Жирный, — сказал Пашка.
Его тоже пугало хмурое лицо Илоны. Поглощенная мыслями о бесячем Собачнике, она, казалось, не слышала болтовню друзей.
— И зубы у него изо рта торчат, — сказала Машка. — Желтые такие. Не чистит он их, что ли.
— Он вчера в школу с книжкой приперся.
— С какой?
— Про насекомых. У него дома тараканы живут. Не обычные, а мадагаскарские. Которые большие.
— Фу! Гадость!
Илона подумала об огромных тараканах, которые с шипением ползают по телу Собачника. Лезут ему в рот. Протискиваются в глотку. Орудуют жвалами, прогрызая себе путь к лакомым кишочкам. Илона представила, как тараканы пожирают Собачника изнутри, и перестала хмуриться.
Дверь подъезда открылась, и на улицу выскочили, таща за собой на поводках Собачника, пять разномастных и разновеликих псин. Если бы мертвый Сашка был рядом, он назвал бы Илоне их клички — Морион, Берилл, Пейнит, Таафеит, Иолит. Собаки погавкивали, поскуливали, пофыркивали от возбуждения, им не терпелось прогуляться под дождичком, подышать свежим воздухом, понаоставлять тут и там желтых своих отметин.
Машка и Пашка отошли в сторонку, чтобы не оказаться на пути у собак. Еще минутка-две — и они сбегут, держась за руки и не оглядываясь на Илону. Ну и пусть, Илоне на них плевать. Злая и довольная, она перегородила псинам дорогу, и Собачник натянул поводки.
Илона сузила глазки и нахмурила лобик, разглядывая старика. Лысенький, хрупкенький, с большими глазами василькового цвета. Лицо доброе и умиротворенное. Черное пальтишко с заплатками на воротнике и рукавах. Собачник скорее походил на монаха, чем на маньяка.
— Ты! — сказала Илона.
— Берилл, фу, Бериллушка не надо, помолчи! — попросил Собачник кобелька, который зарычал на Илону. — А я тебя знаю. Ты та девочка, которую любил Сашка. Он тебя — да, а ты его — нет.
— Дурак твой Сашка. И ты тоже.
— Сашка тебя так сильно любил, что всего себя тебе подарил. Подарил — и умер. Только вот не совсем он умер. Частичка Сашки всегда теперь с тобой будет. Куда ты, туда и она.
— Какая еще частичка? Ты что, совсем ку-ку? — сказала Илона.
— Теперь эта частичка и твой дар, и твое проклятие. Кстати, ты для Сашки тоже и дар, и проклятие.
Илона занесла руки за голову, словно хотела накинуть капюшон и спрятаться от дождя. Вместо этого она отстегнула от затылочных фиксаторов свои косички, одна покороче, другая подлиннее, и встала в боевую стойку. В руках у нее были никакие не косички, а две цепочки, замаскированные под косички. Илона крутанула цепочки, и на месте слетевших бантиков блеснули лезвия. Цепочки увесистые, лезвия остро заточенные.
— Ты думаешь, что ты злая, — сказал Собачник, — и все думают, что ты злая. Но ты не злая. Ты просто заколдованная, а под злобой твоей прячется боль. Чтобы снять заклятие, тебе нужно...
Илона не дала ему договорить. Раскрутила длинную цепочку, выбросила ее вперед и воткнула лезвие прямо в глаз Мориону, черной дворняге с кудрявой, как у барашка, шерстью. Илона ожидала увидеть кровь, но не дождалась. Пес гавкнул и рассыпался на черные кристаллики, все мелкие-мелкие, как капельки дождя, и только один большой — размером с Илонин кулак.
Илона, немного удивленная, но в целом довольная, хмыкнула. Она сделала два шага вперед и нанесла удар сразу двумя цепочками. Длинной цепочкой Илона превратила пуделя Берилла в груду грязно-желтых кристалликов, а полуовчарку-полу-не-пойми-кого Пейнита — в кучку красных камешков.
— Таафеит! Иолит! Бегите! — крикнул Собачник, выпустив из рук поводки.
Илона ударила цепочки друг о друга, и те вытянулись — звенья вдавились друг в друга, — и теперь это уже были никакие не косички и никакие не цепочки, а два копья, дальноразящих, собакоубийственных. Илона метнула их одновременно. Копье подлиннее воткнулось в загривок Таафеита, который осел на землю россыпью розово-лиловых камней — много маленьких и один большой. Короткое копье настигло Иолита, который не хотел бросать хозяина и отбежал от него всего на пару метров. От глупенькой дворняжки остались сине-фиолетовые кристаллы.
Дождь усилился, и по лицу Илоны стекали крупные капли. Злая и мокрая девочка шлепнула ладошкой по колечку с черным сердечком, и оттуда выдвинулось лезвие. Дзиньк! Вот и третье лезвие. Оно предназначалось для Собачника. Илона хотела вспороть ему живот. Проткнуть глаза. Вогнать лезвие в проклятую лысинку.
Илона хотела, но не смогла. Едва она сделала шаг в сторону Собачника, как почувствовала, что ее голень обхватило и крепко сжало что-то вроде веревки или ремня. Она глянула вниз. Ногу обвивала длинная серо-фиолетовая кишка, пробившаяся сквозь треснувший асфальт, как какой-то монструозный росток какого-то растения из преисподней.
Илона дернула ногой, но освободиться не получилось. Илона резанула кольцом-заточкой по основанию кишки, но та оказалась слишком твердой, словно сделанной из металла. Илона, рыча громче и яростнее, чем все пять дворняжек Собачника вместе взятые, попыталась отцепить от себя склизкую гадость, но у нее ничего не вышло. Кишка вцепилась в ногу мертвой хваткой.
Собачник смотрел на Илону грустно, по-доброму, как будто даже с жалостью.
— Гребаный волшебник! — крикнула Илона. — Пусти! Сейчас же пусти, а не то!..
— А я тебя и не держу, — ответил Собачник. — Это друг твой, Сашок-кишок, тебя держит и не пускает. Хочет, наверное, тебе помочь, от греха уберечь.
— Ррр! — ответила Илона.
— Бедная девочка.
Собачник печально покачал головой, а потом принялся подбирать с асфальта и с земли крупные камни разных цветов, оставшиеся от убитых собак.
— Ты не хочешь, чтобы я говорил, но я все равно скажу. Ты проклята, милая. И чтобы снять проклятие...
— Ррр!
— ...тебе нужно пять раз полюбить всем сердцем и пять раз обмануться. И пока твое сердце и ты вместе с ним не рассыпетесь, как Морион, Берилл, Пейнит, Таафеит и Иолит, не видать тебе счастья.
Илона перестала рычать, как будто задумалась о словах Собачника. На самом деле плевать она хотела на слова Собачника и вообще на все слова во всем мире. Илона свистнула — два коротких фьюить-фьюить, — и ее копья-косички шевельнулись и проворными змейками заструились к ногами Илоны, а потом соединились в одно большое копье с остро заточенными лезвиями на обоих концах. Илона подняла копье и метнула его в Собачника, но тот вдруг исчез. Хоп — и нету его. А через секунду — хоп — и Собачник мелькнул где-то за деревьями. Потом хоп — и снова пропал. Вскоре Илона увидела Собачника, бредущего вдалеке по тротуару. Капли дождя отскакивали от его лысины, а карманы пальто распирало от набитых туда кристаллов.
Илона плюнула в сторону Собачника, но слюна повисла у нее на подбородке.
Девочка села на корточки, перекособочилась и вгрызлась зубами в кишку, твердую, склизкую, солоноватую. Долго грызла, не меньше часа, да только зря оно все. Кусочек зубика у Илоны отломился, а кишке хоть бы хны.
Мимо прошел мальчик с хоккейным баулом, прошли какой-то дядька и какая-то тетка. Если бы чуть раньше Илона поздоровалась с ней, как это сделали вежливые Пашка с Машкой, то тетка бы, может, остановилась и спросила, почему Илона мокнет под дождем и рычит, как самая злая на свете собака. Но тетечка вслед за мальчиком-хоккеистом и дядькой-пофигистом сделала вид, что не заметила Илону. Нет никакой Илоны. Человеко-собачье рычание есть, дробь дождя по карнизу есть, громыханье водоотливов тоже есть, а Илоны как будто нет.
Она устала злиться и загрустила. Грустно ей стало оттого, что Пашка с Машкой ее всегда бросали, при малейшей опасности убегали, а потом, главное, не стеснялись смотреть ей в глаза. Она же Илона, она же сильная, смелая и изобретательная, она же со всем сама справится. Так думали и говорили Машка с Пашкой, лучшие друзья Илоны, а может, и не лучшие.
Грустно Илоне стало и оттого, что папа сейчас на работе, делает что-то очень большое и важное. Даже если она сейчас ему позвонит и попросит помочь, он не сможет ответить: прежде чем войти в цех, чтобы делать что-то важное для страны и всего мира, папа сдает мобильный телефон. Папа слишком часто работает, а мама глупая, нервная и уставшая, вечно у нее болит то одно, то другое, и она слишком давно разлюбила Илону, от которой всегда одни проблемы.
Илоне стало грустно еще и оттого, что она представила, как умирал Сашка. Тоже один. Всеми брошенный. Без ее, Илониной, ответной любви. Так тоскливо ему стало после нелепой своей смерти, что он ожил. Может, и не весь ожил, но частично. Не к кому ему было прицепиться, поэтому он прицепился к Илоне, к проклятой девочке из третьего "А" класса.
Сашок-кишок,
Подземный женишок.
За ножку схватил,
Месть остановил.
Черненькие, желтенькие и красненькие кристаллики, оставшиеся от плешивых дворняг Собачника, размокли под дождем, растаяли и растеклись. Как и не было их. Илона чувствовала себя таким же размокшим кристалликом.
— Пусти, — сказала она кишке. — Прости, что я так с тобой.
Илона давно ни о чем никого не просила, а извиняться вообще не умела. Но она не хотела растечься по асфальту, как кристаллик. Возможно, Илона даже уронила на кишку слезинку, а возможно, то была дождевая капля.
Сашок-кишок ослабил хватку, а потом и вовсе отпустил Илону. У него не было глаз, но Илона поняла, что он смотрит на нее влюбленными глазами. Мокрый, склизкий, пованивающий Сашок-кишок, не низок, не высок. Он торчал из асфальта, как уродливый цветок. Прежде чем скрыться под землю, Сашок-кишок немного согнулся, словно отвесил Илоне прощальный поклон.
Дома Илона первым делом встала под горячий душ. Отогрелась. Повеселела. Заскрежетала зубами от злости, когда вспомнила, что Собачник скрылся от нее живым и невредимым. Поклялась найти его и отомстить за унижение, дважды отомстить, чтобы раз и навсегда.
Мама смотрела телевизор в гостиной. Илона подошла к двери, прислушалась. Диктор анонсировал выпуск новостей: выборы в США, наводнение в Японии, загадочная аномалия в Казахстане... Илоне было плевать и на Казахстан, и на все на свете, включая маму, поэтому она не зашла в комнату поздороваться.
Со вчерашнего дня в холодильнике осталась гречка и три сосиски. Илона положила себе в тарелку немного гречки и две сосиски, потом передумала и одну сосиску вернула в холодильник, чтобы у папы, когда он вернется с работы, было побольше сосисок.
Илона выдавила в тарелку майонез. Стала выдавливать кетчуп и смахнула со стола вилку. Вилка вроде упала, но никакого звяканья не раздалось. Удивленная Илона посмотрела вниз. Из щели между плитками торчал Сашок-кишок, он поймал вилку и держал ее для Илоны, как какой-нибудь дворецкий.
Илона сузила глазки и нахмурила лобик, как всегда делала, когда злилась. Только сейчас Илона по-настоящему осознала, что проклята, причем как минимум дважды. Дурацкий Собачник не врал. Первое ее проклятие — это кишка-зомби из мира мертвых, преданная, неотлучная, надоедливая, а второе проклятие обрекает Илону влюбляться только в плохих и очень плохих людей, которые будут пытаться разбить ей сердце, а может, не только сердце, но и нос, губы и череп.
Илона взяла вилку, разрезала сосиску напополам и одну половинку протянула кишке. Она никогда не хотела себе щенка, котенка или попугайчика. Домашние животные воняли. Но завести себе дрессированный внутренний орган — это как будто даже забавно. Сашок-кишок вытянулся к Илониной руке, сосиску не взял, а только коснулся запястья девочки. Словно поцеловал, нежно, благодарно.
Илона обреченно вздохнула: дрессировка будет долгой.
***
Вы прочитали вторую главу ненаписанной повести про Илону.
Да-да, есть еще и первая глава, и там такое…
