Замурованные в зоне вылета⁠⁠

День восемнадцатый. Нас осталось тридцать пять человек.

Жмурик валяется прямо на кафеле, накрытый парой тонких синих пледов с логотипом авиакомпании. Будто кусок флиса сможет спрятать то, в каком дерьме мы оказались.

Его звали Олег. Кажется, он летел в Сургут.

Я трясу головой, отгоняя мутные мысли, и поворачиваюсь. Ксюха сидит на корточках, вертит в руках его паспорт. Гляжу на фотографию, потом перевожу взгляд на то, что осталось от Олега. Как всё это странно. Человек уже умер, а паспорт остался. Бумажка теперь реальнее, чем туша под пледом.

— Саш, ты как? — голос у Ксюхи стал робкий. Но я чувствую, как от неё веет жаром. Она придвигается ближе. От нее пахнет старым потом и грязными, сальными волосами. Для нас теперь это нормальный запах. Мы тут все провоняли так, что в плацкартном вагоне у туалета по сравнению с нами — парфюмерный бутик.

— Заебись, — я кривлю рот в подобии улыбки. — Просто праздник какой-то.

Ксюха швыряет паспорт поверх распотрошенного чемодана Олега. Вещи шмонали не мы. Остальные. Ксюха, как бывшая стюардесса, просто ведет учёт. Будто кому-то там, снаружи, на всё не плевать. Шмотки и золотые часы Олега никого не интересовали. Искали жратву и таблетки. Но не нашли.

— Кто-нибудь поможет мне его убрать или вы так и будете просто сидеть?! — этот визг бьет по ушам.

Тамара Львовна. Старшая смены на гейте. Женщина-скандал с начесом, которая до сих пор считает, что она тут главная, потому что у неё на бейджике написано «Старший администратор». От неё несёт грошовым парфюмом, которым она поливается каждые три часа, пытаясь перебить вонь немытого тела. Лучше бы не пыталась. Смесь аромата яблока и гниющего дерьма вызывает рвотные позывы.

Никто ей не отвечает. Люди лежат на креслах, уставившись в панорамные окна. Там, за двойным стеклом, пасмурное небо и взлетная полоса.

От кресел отлипает Илья. Ему лет двадцать пять, до всей случившейся херни он хвастался, что поднял бабла на крипте и летел на Бали через Москву. Сейчас он похож на побитую собачёнку. Илья подходит к стеклу, прижимается к нему лбом и ладонями.

— Опять, — бормочет Ксюха.

По полосе катится пузатый Боинг. Медленно, тяжело. Илья начинает трястись. Я вижу, как у него дрожат плечи.

— Эй, они нас видят! — Илья бьет кулаком по стеклу. — Эй! Суки! Мы здесь!

Боинг проезжает мимо. Как и вчера. Как и неделю назад. Они садятся, едут куда-то в сторону других терминалов и исчезают. Мы для них не существуем.

***

Восемнадцать дней назад я приехал в этот гребаный аэропорт за три часа до вылета. Прошел досмотр, налил паршивый эспрессо в автомате, сел у 16-го гейта. Потом на табло начали загораться красные надписи «ОТМЕНЕН». Люди орали, требовали представителей авиакомпаний. А потом я пошел к выходу. Через длинный коридор к эскалаторам и зоне прилета.

Но его там не было! Вместо коридора стояла стена. Обычная, сука, бетонная стена, покрашенная серой краской. Ни швов, ни дверей. Я пошел в другую сторону, к рукаву — там тоже стена. Мы оказались заперты в отсеке длиной в триста метров. Стеклянная стена с видом на поле, магазины дьюти-фри, пара кафешек и туалеты. Всё!

Вода в кране отключилась через три часа.

***

— Александр, хватай его за ноги, — командует Тамара Львовна, натягивая на лицо шарф.

Я подхожу, молча беру Олега за лодыжки. Тамара берёт за подмышки. Мы поднимаем его. Тяжёлый. Из-под пледа доносится звук, похожий на влажный рокот, и мне в нос бьет запах расслабившегося кишечника. Желудок делает сальто. Я стискиваю зубы, чтобы не блевануть прямо на кроссовки мертвеца.

Мы тащим его в технический коридор за туалетами. Дверь туда раньше вела в подсобки, а теперь упирается в такую же глухую стену. Там наш морг.

Я толкаю дверь спиной. Темнота. И вонь. Нет, не так. ВОНЬ!!! Глаза моментально начинают слезиться. Это смесь протухшего на жаре мяса, испражнений и хлорки. Одиннадцать тел. Олег — двенадцатый.

— Кладем на вторую стопку, — гнусавит через шарф Тамара.

Я кошусь в угол. Бабка с пятого гейта, которую мы притащили сюда неделю назад, сейчас лежит в самом низу. Под весом других тел она стала плоской, как сдутый матрас. Из-под нее на кафель натекла темная густая лужа. Я отворачиваюсь, чувствуя, как во рту скапливается слюна.

Бросаем Олега. Я вылетаю из коридора, захлопываю дверь и долго дышу через рот, упираясь руками в колени. Руки сильно трясутся.

Из зала доносится грохот.

Я бегу туда. Илья стоит у панорамного окна с оторванной металлической ножкой от стула в руках. Он лупит ей по бронированному стеклу. От этих ударов стекло даже не царапается.

— Выпустите! Выпустите, бляди! — орет он, срывая голос. Из носа у него текут сопли.

Толпа сгрудилась вокруг него. Никто не пытается ему помешать. Тамара Львовна протискивается вперед и хватает его за руку.

— Прекрати истерику! Ты пугаешь людей!

Илья оборачивается. Глаза у него пустые и красные от слёз. Он молча роняет железку, хватает Тамару за горло и впечатывает в стекло. Она хрипит, сучит ногами в туфлях. Я делаю шаг вперед, но меня опережает Зульфия — немая тётка, которая раньше пекла блины на фудкорте. Она подходит и бьет Илью наотмашь по лицу. Сухо, коротко.

Илья отпускает Тамару, сползает по стеклу на пол и начинает рыдать. Громко, в голос, размазывая сопли по лицу. Я смотрю на него и понимаю, что у меня внутри вообще ничего нет. Ни жалости, ни страха. Просто пустота.

***

Двадцать первый день. Нас тридцать четыре.

Я просыпаюсь от крика. Открываю глаза. Серое утро. Ксюха уже вскочила с нашего лежбища из натасканных из дьюти-фри курток. Мы бежим к 14-му гейту.

Илья висит на оранжевом удлинителе, привязанном к металлической балке под потолком. Лицо синее, язык вывален. Штаны обоссаны.

Михалыч, бывший местный техник, уже тащит к нему стремянку.

— Саня, подсоби, — кряхтит он.

Я подхожу, обхватываю Илью за холодные, твердые ноги и приподнимаю. Михалыч перерезает провод пассатижами. Мертвый вес обрушивается на меня, я не удерживаюсь на ногах и падаю на спину. Труп Ильи валится прямо на меня, его холодная щека бьет меня по губам. Я ору, спихиваю его с себя, ползу по кафелю назад. Меня рвет желчью прямо на пол.

— Спокойно, Саша, спокойно, — Ксюха тянет меня за плечо.

Мы оттаскиваем его в морг. Открываем дверь. Я готовлюсь к удару вони, но замечаю совсем другое.

Я стою в дверях и моргаю. Потом протираю глаза.

— Эй... — сиплю я. — А где трупы?

Вчера здесь было три стопки. Сейчас — две. Олега нет. Еще двух мужиков, которых мы занесли пару дней назад — тоже нет. На полу только липкие темные пятна.

— Блядь, — Ксюха пятится назад.

Мы собираем всех у сломанного эскалатора. Тамара Львовна стоит на ящике из-под пива и вещает. Вид у нее безумный. Прическа растрепалась, потекшая тушь въелась в морщины.

— Кто-то из вас ворует тела! — визжит она. — Это антисанитария! Вы понимаете, что из-за трупного яда начнётся инфекция!

В толпе кто-то истерично смеется.

— Тамара, жрать охота — хрипит мужик в порванной рубашке. — Жрать!

Михалыч встает рядом с ней. Он выглядит так, будто постарел лет на десять.

— Еды нет, — тихо говорит он, в мёртвой тишине терминала его слышат все. — Закуски в автоматах кончились. В баре остался только алкоголь. Воды в бутылках хватит надолго, но еды — нет. По нулям.

Толпа начинает испуганно гудеть. Люди переглядываются. Глаза у всех больные, звериные. Я смотрю на их лица и понимаю: ещё пара дней, и нас начнут убивать. Просто чтобы выжить.

Остатки тел решили перетащить в промышленный холодильник в бывшей чебуречной. Он не работает, но там толстая дверь, которая закрывается на засов снаружи. Ксюха и я вызвались там посменно спать. Типа охрана.

***

Двадцать шестой день.

Я лежу на куртках. Ксюха прижимается ко мне спиной. Она похудела так, что я чувствую каждый её позвонок. Мы больше не трахаемся. Не до этого. Хочется только есть. Желудок уже не болит, он просто свернулся в тугой, холодный узел.

И тут я чувствую запах.

Это не запах хлорки. Не запах гнили.

Это запах жареного мяса!

Ксюха резко садится. В темноте я слышу, как она сглатывает. Слюна течет так обильно, что я тоже начинаю давиться. Мы подрываемся на ноги. Выходим в зал.

Из других щелей уже выползают люди. Михалыч, Тамара, ещё пара человек. Все идут, как сомнамбулы, втягивая носами воздух.

Запах ведёт нас к дальнему концу зала, где раньше торговали чехлами для телефонов и наушниками. Михалыч подходит к стеллажу, отодвигает его. За ним — старая техническая дверь, сливающаяся с панелями. Мы даже не знали, что она там есть.

Она приоткрыта. Оттуда тянет густым, жирным дымом.

Мы вваливаемся внутрь. Это старая, законсервированная кухня от какого-то кафе. Работает резервная вытяжка, горит тусклая лампа от аккумулятора.

У промышленной плиты стоит Зульфия. На раскаленном металле шкварчат толстые, сочные котлеты. Рядом на столе — раскатана мука для чебуреков.

В углу открыта дверь в старую морозильную камеру. Оттуда несет холодом. Я вижу полки. На полках аккуратно сложены куски мяса. Отделённые от костей. Без кожи. Просто куски мяса.

Тамара Львовна издает сдавленный писк и закрывает лицо руками.

— Это... это же... — бормочет Михалыч.

Зульфия поворачивается к нам. Лицо у неё спокойное, блестит от пота. Она берет шумовку, вынимает из кипящего масла чебурек и протягивает вперед. По чебуреку течёт прозрачный сок.

Никто не говорит ни слова о морали. Никто не кричит. Тишину нарушает только шипение жира в казане.

Ксюха делает шаг вперед. У нее трясутся руки. Она берет горячий чебурек. Подносит к лицу, закрывает глаза и откусывает. По ее подбородку течет жир. Она жует, издавая утробный, почти собачий стон.

Я подхожу вторым. Зульфия протягивает мою порцию. Тесто горячее, обжигает пальцы. Я впиваюсь в него зубами. Внутри жаренное мясо — это самое вкусное, что я ел в своей жизни. Меня трясёт от удовольствия. Я глотаю, почти не жуя.

Тамара Львовна стоит позади всех. Она плачет. Слезы текут по впалым щекам, размывая остатки косметики. Зульфия молча протягивает порцию ей. Тамара мотает головой, давится рыданиями. А потом выхватывает чебурек и начинает запихивать его в рот, пачкая нос в жиру.

Мы сожрали всё, что она нажарила. По две порции на каждого.

Потом молча вышли в зал. Никто не смотрел друг другу в глаза.

Мы с Ксюхой вернулись к холодильнику, собрали свои шмотки и перетащили их в бывшую вип-комнату отдыха. И закрыли за собой дверь на защёлку.

Ксюха стянула с себя грязную кофту, оставив только лифчик. Я стянул футболку. Мы упали на пол, в кучу одежды, и вцепились друг в друга. Нервно, жёстко, царапая кожу. Я не думал о том, что будет завтра. Не думал о бетонной стене. Не думал о том, чьё мясо сейчас переваривает мой желудок — Олега или того чокнутого айтишника.

В терминале наконец-то стало тихо.

Только где-то за стеной, на взлетной полосе, тяжело гудел очередной самолет, которому до нас не было никакого дела.