Конец лестницы встретил меня не тесным лазом, а просторным коридором шириной в два моих роста, уходящим перпендикулярно лестнице в обе стороны. Воздух здесь был другим – холодным, стоячим, с явным привкусом металла, плесени и чего–то еще, неуловимого, почти химического. Я замер, прислушиваясь. Тишина была абсолютной, гнетущей.

Коридор, уходя вправо, упирался в массивную дверь с уже знакомым запирающим механизмом. Левый же его конец не был виден в ограниченных лучах моего фонарика – тьма поглощала свет, не позволяя оценить длину. Стены были испещрены какими–то коммуникациями: пучки толстых труб, оплетенных изоляцией, и жгуты кабелей в прочной, но потрескавшейся оболочке шли вдоль стен, ныряли под лестницу и скрывались, где–то в глубине, уходя за ту самую запертую дверь.

Подняв фонарь, я осмотрел потолок и обнаружил ряд встроенных устройств–полусфер из матового, непрозрачного материала. Они располагались через строго одинаковые промежутки, примерно каждые пять метров. «Освещение, - сразу же подумалось. – Местная система освещения». Но как эти явно не пропускающие свет плафоны могли давать свет? Заглянуть бы внутрь… Мысли о забытых технологиях, которые могли бы нам помочь будоражила.

Дождавшись спуска всей группы (деду Максиму спуск дался со скрипом суставов и сдержанным ворчанием, но он упрямо отмахнулся от помощи), мы, перешептываясь, решили двигаться налево, в неисследованную часть. Возиться с закрытой дверью, не хотелось, но еще меньше хотелось, чтобы из открытой темноты на нас вышла какая–нибудь местная тварь, привлеченная шумом.

Двинулись плотной группой. По пути нам попадались одинаковые, непримечательные двери, то справа, то слева. Все они были закрыты, многие завалены обломками. Мы их успешно проигнорировали, следуя главному правилу выживания в неизвестном месте: не распыляться, идти по основному пути. Так же по пути я успел рассмотреть коммуникации, иногда трубы и кабеля выходили из под пола, что могло означать наличие более глубоких уровней. Так же иногда на трубах встречались надписи на неизвестном языке. Чем то напоминали арабскую вязь, хотя это явно была не она.

Металл стен местами был испещрен не только следами коррозии, но и глубокими, словно когтистыми, царапинами. Они шли хаотично, на разных высотах. Григорий, заметив их, лишь молча ткнул пальцем, и мы замерли, вглядываясь в темноту. Кто-то здесь дрался. Отчаянно и давно. Пыль на полу в этих местах была сметена, будто здесь кто-то волочили. Мы ускорили шаг.

Метров через сто коридор резко, под прямым углом, уходил вправо. Я замер у самого угла, прислушался. Тишина. Кивнув Сергею, я аккуратно, на один глаз, заглянул за поворот.

И сразу же отпрянул, жестом показывая: «Обнаружено». Первая находка в этом новом крыле была мрачной – скелет. Он, облокотившись на стену в неестественной, но спокойной позе, сидел прямо за углом. А в метрах трех от него зиял дверной проем с распахнутой настежь дверью.

Передвигаясь на цыпочках, мы проверили коридор за углом. Он терялся во тьме, уходя дальше. За распахнутой дверью Сергей, осветив пространство, обнаружил еще один лестничный пролет, ведущий вниз, в еще более глубокую тьму, из которой тянуло сыростью. Столь же циклопические металлические ступени выглядели скользкими от конденсата.

– Интересно, сколько еще этажей у этого… – оборвал фразу Сергей, по всей видимости, подбиравший правильный, несуществующий у нас термин для всего этого подземного лабиринта.

– Места, – прервал его мысли я, уже садясь на корточки возле скелета. И тут детали бросились в глаза. – Блин, а он здоровый. Явно не человеческий, да и в принципе какой-то неказистый.

– Да оно и видно, – вторил моим словам Григорий, присаживаясь рядом. Его профессиональный интерес тут же проснулся. – Мало того, что здоровый – рост под два с половиной метра, если бы он стоял. Так еще и костяк массивный, тяжелый. Смотри на челюсть – даже для его размеров чересчур массивная, клыки крупные. А на башке, гляди, гребень костяной, как у хищников, челюстные мышцы были сильными.

Я посмотрел туда, куда указывал Григорий. Правда, не самый большой, но отчетливый гребень шел от надбровий к затылку. В остальном же скелет, если абстрагироваться от размеров и деталей, напоминал человеческий – две руки, две ноги, мощная грудная клетка, таз. С моим уровнем познаний в анатомии других кардинальных отличий я не видел.

У правого бедра останков болталась полуистлевшая набедренная сумка, материал внешне напоминал толстую, грубую кожу, но на ощупь был странно волокнистым. Аккуратно, я расстегнул уцелевшую пряжку. Внутри нашлось немногое, но каждая вещь была загадкой: длинный нож в серых, не тускнеющих ножнах из неизвестного сплава; небольшой прямоугольный брекет, который оказался тяжелее, чем выглядел, тоже серый, с едва заметными стыками и непонятным содержимым (на кнопки нажимать не стал); потрепанный блокнот в прочной обложке, испещренный столбцами непонятных, угловатых символов; и три круглых бутылька объемом миллилитров на сто, заполненных густой жидкостью кроваво–красного цвета. Рядом валялись несколько таких же, но уже пустых.

– Ну точно хилки из фэнтези–игры, – буркнул я, показывая находки Григорию. Тот взял один флакон, повертел в лучах фонаря. Жидкость была непрозрачной, тягучей.

– Может, питательная смесь? Концентрат? – предположил он без особой веры в голосе. – В любом случае, трогать не стоит. Упакуй.

Я прибрал находки к себе в рюкзак, предварительно завернув их в тряпку. Найденный нож я приладил себе на пояс. Надо сказать, что в руке он ощущался необычно, баланс был смещен к лезвию. Он висел на поясе непривычной тяжестью, словно кусок иного мира, прилепившийся ко мне. Сама сумка при попытке ее снять рассыпалась в руках, окончательно истлев от времени и сырости.

– А вот это не хорошо… – мрачно, совсем иным тоном сказал Григорий, указывая пальцем на ребра и кости предплечья скелета. – Смотри, царапины, сколы. Скелет не такой уж и старый, судя по состоянию связок и остаткам материала. Он обглоданный. Причем не мелкими зубами, а чем–то крупным, сильным. Не нравиться мне это…

По спине пробежал холодок. Мы невольно огляделись, светя фонарями в темноту за обоими поворотами. Сергей, тем временем, без лишних слов принялся за дело. Он достал из своего рюкзака моток тонкой, прочной веревки (откуда только у него что не берется) и, подобрав с пола несколько обломков труб и кусков ржавого металла, соорудил примитивную, но эффективную сигнальную растяжку прямо над спуском вниз. Теперь, если кто–то полезет наверх, тихо уже не получится.

– Быстро, но тихо, – скомандовал он шепотом. – Прикрываем дверь и дальше.

Мы прикрыли, но не стали запирать дверь к лестнице вниз, если кто то, или что то решит вылезти, это немного задержит неприятеля и продолжили путь по коридору. Нервы были натянуты струной. Каждая тень казалась движущейся. В конце коридора нас ожидала еще одна запертая дверь с тем же механизмом, а прямо рядом с ней – дверной проем без двери в принципе. Из него тянуло пахло озоном и старым железом.

За проемом открывалось небольшое, квадратное помещение, похожее на техническую нишу или кладовку. Оно было заполнено рядами массивных металлических цилиндров, часть из которых через сложные переходники и вентили была подсоединена к тем самым коммуникациям, уходящим в стену. На них так же весели металлические таблички с уже знакомой вязью. Воздух в комнатушке вибрировал едва слышным, низким гудением, исходящим откуда–то из глубин.

И тут мой луч фонаря, скользнув по дальнему, заваленному тенью углу, выхватил из мрака фигуру. Что–то. Гуманоидного вида, метра два ростом, с бледной, почти фарфорово–белой, голой кожей. Жуткая тварь сидела на корточках, спиной к нам, но явно что–то слушало или чуяло, характерно вертя головой из стороны в сторону. И у него не было глаз. На месте глазниц – лишь гладкие впадины.

Мозг на секунду отключил инстинкты, выдавая абсурд: «А вдруг оно спит? Или молится?». Мы же чужаки, вломившиеся в его дом. Но следующий кадр перечеркнул всё. Я увидел, как напряглись длинные мышцы на его спине.

– Тварь… – успел я прошептать.

Но было поздно. Существо, услышав наш замерший дыхание или уловив вибрацию шагов, развернулось с неестественной, змеиной быстротой. Его безглазая «маска» была обращена прямо на нас. Беззвучно, отталкиваясь длинными руками с мощными кистями, оно рвануло в нашу сторону, двигаясь стремительно и низко, почти по–паучьи.

Адреналин ударил в голову. Ожидая чего–то подобного с момента спуска, я инстинктивно шагнул вперед, навстречу угрозе, чтобы не дать ей ворваться в узкий проем и раскидать нас в широком коридоре. Размахнуться для удара ломом места не было – я встретил тварь коротким, резким тычком, как копьем, всем весом тела. Лом с глухим стуком угодил ей в центр грудины. Тварь отшатнулась, закачалась, и из ее оскаленной пасти, полной мелких острых зубов, вырвался тихий шип, переходящий в визг. Но не это было страшно.

Следующий звук пронзил тишину, как раскаленный нож масло. Пронизывающий душу, нечеловеческий вой, высокий и леденящий, ударил по ушам, отразился от металлических стен и покатился эхом вглубь мрачных коридоров, множась и усиливаясь. У меня звенело в ушах, и мир на секунду поплыл.

– Добивай! – услышал я приглушенный крик Григория за спиной.

Не теряя времени, пока тварь была в полуобморочном состоянии от удара, я сделал шаг и нанес второй тычок, уже целясь в висок. Удар пришелся точно, с хрустом. Белокожее нечто потеряло равновесие и тяжело рухнуло ничком. Боясь, что это не конец, я, превозмогая отвращение, наступил ему на грудь, перехватил лом поудобнее, двумя руками, и со всей силы опустил острие в основание черепа. Тело дёрнулось и замерло. Для верности я нанес еще несколько ударов.

– Жутковатая тварь, – констатировал дед Максим, стоявший за моей спиной, и не успевший даже прицелиться. Его голос был спокоен, но в глазах, сузившихся до щелочек, читалась готовность ко всему. – Слепая, но чует отлично. И этот вой…

Тут в комнату, влетел Сергей, привлеченный диким воем.

– Какого хрена у вас твориться… – застыл, не закончив мысли, Сергей. Его взгляд метнулся от меня, стоящего над телом, к деду, а затем вглубь коридора, откуда еще неслось затухающее эхо. Он сделал глубокий вдох, собирая волю в кулак. – Так. Всё. Дёру к лестнице, и быстро. Если эта одна тут была, то после такого концерта другие уже на подходе. И явно не с цветами.

И мы двинулись. Быстро, почти бегом, но стараясь не стучать подошвами по металлическому полу. Всем было ясно, что речь о той самой лестнице, ведущей дальше вниз. Откуда еще мог приползти этот слепой обитатель ночных кошмаров? Очевидно, что у этого крикуна не было другого пути забрести сюда. А на столь громогласный сигнал бедствия, без сомнения, среагируют все, кто его услышит. Быть отрезанными от единственного известного выхода наверх, заблокированными в этом крыле, для нас означало верную смерть.

Мы бежали по коридору, наши тени плясали на стенах в сбивающем с толку свете фонарей. Мы почти добрались до поворота, ведущего к скелету и заветной лестнице, как вдруг с той самой стороны донесся приглушенный, но отчетливый грохот. Звук падающего металла, лязг, несколько тяжелых, шаркающих шагов. Не нужно было быть детективом, чтобы понять, что это значит. Наша сигнальная растяжка сработала.

Сделав несколько аккуратных шагов вперед луч фонаря нащупал движение впереди. Сердце упало. Несколько таких же бледных, высоких фигур копошилось в коридоре около того самого скелета. Их было… семь. Возможно, больше в тени. Они метались, поворачивали безглазые головы, явно дезориентированные эхом и не понимая точно, откуда донесся вой. Но они уже здесь. Между нами и спасением.

Мы застыли, прижавшись к холодной стене. Тварей было много, но в нашу сторону они пока не сорвались, все их внимание было приковано к растяжке и лестнице вниз. Помня, что их сородич был слепым, я сделал медленный, осторожный шаг вперед, пытаясь оценить, нельзя ли попробовать просто прокрасться вдоль дальней стены, пока они заняты. Может, пронесет?

Мою руку, словно тисками, схватил Сергей. Его взгляд, полный ярости и вопроса «Какого хрена ты творишь?», буквально впился в меня. Я же, не шевелясь, лишь глазами и едва заметным движением головы указал на тварей и затем на путь вдоль стены. Слепые. Попробовать. Сергей, мгновенно уловив мысль, сузил глаза, оценивая ситуацию. Через секунду он кивнул – коротко, резко.

Едва дыша, затаив дыхание, мы начали медленное, мучительное движение. Каждый шаг казался грохотом. Каждый скрип подошвы – предательским. Свет наших фонарей, приглушенный руками, все же выхватывал из темноты наших оппонентов. Семеро. Все такие же рослые, худосочные, с развитой мускулатурой плеч и рук. Их бледная кожа в свете фонаря отливала синевой. И все – слепые. Они поводили головами, прислушиваясь к звукам снизу.

Но тут одна из тварей, ближайшая к нам, резко замерла, а затем подняла голову и начала, словно собака, шумно и глубоко принюхиваться, раздувая ноздри. Мое сердце заколотилось. И я понял. Пусть у них будет хоть трижды посредственное обоняние, но мы, люди, пахнем. На вторые сутки здесь, без возможности помыться, в поту и страхе, мои спутники начинали ощутимо пованивать. Да что уж греха таить, я и сам слышал кислый, резкий запах собственного пота.

Я оглянулся на своих. Сергей уже молча, жестами, раздавал команды. Его лицо стало каменной маской решимости. Мы с Григорием, понимая сигнал, вышли вперед и заняли оборонительную позицию, встав плечом к плечу, ощетинившись ломом и лопатой, как древковым оружием. Дед Максим бесшумно опустился на одно колено, упер приклад «Алисы» в плечо и начал выцеливать ближайшую тварь. Но начинать пальбу первым он не спешил – звук выстрела в этих катакомбах оглушит нас и привлечет все, что еще не сюда. У нас был другой козырь – лук Сергея.

Честно сказать, я не очень верил в убойную силу этого кустарного оружия против таких крупных существ, но попробовать стоило. Сергей уже натянул тетиву, вложив в нее тяжелую, с самодельным наконечником стрелу. До тварей оставалось метров пять.

Тихий, упругий щелчок тетивы. Стрела, сорвавшись, устремилась в темноту. Но не в ближайшую тварь. Она прошила воздух между двумя передними и с глухим, влажным звуком вонзилась в тело одной из существ, копошившихся позади, у самой лестницы.

Не знаю, была ли это гениальная тактическая задумка Сергея – посеять панику в тылу, или же нам просто невероятно повезло, но завизжала, забилась и упала именно дальняя от нас тварь. Ее пронзительный, болезненный визг, отличный от сигнального воя, заставил ее сородичей впереди замереть, а затем в растерянности отвернуться от нас, к источнику нового звука и паники в своих рядах.

Решив, что момент для атаки настал, и что по тихой перестрелять их всех нам все равно не светит, я переглянулся с Григорием. В его глазах я увидел то же самое: азарт, страх и решимость. Без слов, мы оба рванули вперед, развивая наш неожиданный успех.

Решив, что момент для атаки настал, и что по тихой перестрелять их всех нам все равно не светит, я переглянулся с Григорием. В его глазах я увидел то же самое: азарт, страх и решимость. Без слов, мы оба рванули вперед, развивая наш неожиданный успех.

Ближайшие к нам твари, отвлеченные криком сзади, не успели обернуться. Два почти синхронных удара – мой лом и лопата Григория – обрушились на их затылки. Раздался сухой, кошмарный хруск. Твари осели на пол без звука. «По анатомии похожи на людей, – промелькнула здравая мысль. – Череп – слабое место».

Вторая стрела Сергея со свистом пролетела чуть левее меня и, звеня, срикошетила от металлической стены. «Твою мать, надо будет доходчиво пояснить Сергею, что не надо стрелять, когда свои на линии огня!» – пронеслось у меня в голове, но кричать было некогда.

– В СТОРОНЫ!

Нашу молчанку прервал дед Максим, и абсолютно точно поняв, что это значит, мы с Григорием вжались в стены. Оглушительный, раскатистый звук выстрела в замкнутом пространстве ударил по барабанным перепонкам физической болью. Я вздрогнул всем телом. Сначала первый разрыв тишины, а через мгновение – второй. Надо отдать должное, второй выстрел уже не бил так по ушам – они были оглушены и гудели, словно наполненные ватой.

Первое, чем должен заниматься наш садовник – это недопущение господства монополий. Конечно, бывают «естественные» монополии, избавляться от которых затруднительно, да и не нужно. Но это – исключения. Как правило, монополисты склонны отъедать свою ренту без заззрения совести. Поэтому строгое антимонопольное законодательство должно быть. Оно не создаёт конкуренцию, но убирает инструменты для её уничтожения. В последние годы в Соединённых Штатах можно наблюдать своего рода возрождение антимонопольного движения. По крайней мере, Гугль был неплохо наказан в 2024 году.

Далее, нужно запрещать дискриминацию бизнеса. Если от компании слишком много зависит в отрасли, она не должна иметь право отказывать в сделке платёжеспособному клиенту. Мы уже видели, как нейтральность поставщика телефонных услуг способствовала росту Интернета. Если бы через Бруклинский мост пропускали лишь курьеров с пиццей Домино, это бы дало Домино преимущество, не связанное со качеством его продукта. Коммерческая дискриминация искажает конкуренцию. Это получается никакой не свободный рынок.

Вспомнив о противодействующей силе Кеннета Гэлбрейта, вспомним и о его ошибке: противодействие не всегда появляется автоматически. Но он был прав в том, что эта сила является важной составляющей сдерживания экономического могущества, и потому ею не стоит пренебрегать. Необходимо законодательно укреплять основные её источники: средства массовой информации («четвёртую власть»), а также сильно захиревшее в последнее время рабочее движение. Усиление и улучшение представительства трудящихся – необходимый, важный проект.

Побороть монополию можно, предложив альтернативу. В Бостоне построили частный мост в 1786 году. За проезд по нему брали плату, и он окупился уже к началу следующего века. После чего превратился в машину по извлечению прибыли, принося по 30 тысяч тогдашних, полновесных долларов в год. В ответ на недовольство публики городские власти построили новый мост, который окупился за шесть лет, после чего стал бесплатным для пользования.

И всё же не всегда имеет смысл заниматься подобными делами. Можно попытаться ограничить цены. American Express берёт за пользование кредиткой комиссию в размере аж 3%. Но это в Америке. А в Европе – 0,3%. Почему? Потому что Евросоюз запретил им снимать больше.

Также можно ограничить спектр предложения платформы. Например запретить Амазону торговать на своей же площадке, оставив её для сторонних производителей. Это будет хоть каким-то, но облегчением для них. Или запретить им приобретать другие платформы, тот же OpenAI. Самым важным противовесом сегодняшних платформ были бы новые независимые конкуренты на рынке, но появиться они могут только там, где есть место для развития.

Эпилог. Если дела пошли не так, как хотелось бы, всегда можно переделать. Платформы приносят много пользы, но если они перерастают свои границы, эта польза превращается во вред. Ещё не слишком поздно исправить ситуацию. Мы можем посмотреть, как расцвели сегодня былые торговые площади в европейских столицах после того, как пришли в упадок по причине ухода торговцев в другие места. Им всем нашли достойное применение, хоть и не сразу.

Так и с экономикой: широкое процветание не придёт с сегодня на завтра. Но мы помним о временах, когда экономика служила массам, а не только узкой прослойке. Нужно восстановить здоровый скептицизм к накопленному экономическому могуществу, а также не доверять неподконтрольной власти любой формы. Слепая вера далеко не всегда служит продвижению лучших интересов человечества. Автор убеждён, что мы можем справляться лучше, чем справлялись до сих пор.

Начал за здравие, со свободы конкуренции, а закончил – за упокой, ограничениями цен и запретами. Автор, на словах не доверяя чрезмерно сильному государству, на деле предлагает рецепты, реализовать которые способны только оно. Следует напомнить ему, что монополии существовали на протяжении всей истории США. Да, были периоды, когда некоторых из них удалось прижучить, но лишь некоторых. Чаще всего это не удаётся, и причину автор знает: в стране, где лоббизм разрешён официально, денежные мешки всегда смогут согласовать для себя выгодную сделку. Такова судьба демократии, которая по факту является плутократией или властью денег. Короче, ничего не светит в мирное время. Пока гром не грянет – мужик не перекрестится. Изменить ситуацию может какое-нибудь бедствие, будь то эпидемия, война или революция. Об этом писал Вальтер Шайдель в своей книжке Великий Уравнитель. Да, чтобы стало лучше, перед этим должно быть больно. Лучшего рецепта человечество ещё не изобрело.

При всех недостатках, книжка производит впечатление глотка воды в жаркую погоду. Хорошая актуальная тема плюс простой доходчивый стиль изложения, без излишней графомании. Скажу честно: читать её было приятно. Спасибо автору!

Центральным элементом этого сходства является концепция техник нейтрализации, разработанная криминологами Грешем Сайксом и Дэвидом Мацой еще в 1957 году. Они выяснили, что перед совершением преступления люди часто не становятся радикально аморальными, а используют набор умственных уловок, чтобы временно «отключить» действующие в обществе моральные нормы. Эти же техники в чистом виде наблюдаются в мышлении неверных партнеров. Возьмем, к примеру, «отрицание ответственности». Преступник может винить в своем поступке тяжелое детство, давление обстоятельств или дурное влияние. Точно так же человек, изменяющий, говорит себе: «Мой брак уже давно мертв», «Меня не понимают и не ценят», «Она сама оттолкнула меня своим поведением». Внешние обстоятельства и действия других людей становятся главной причиной, снимая с индивидуума бремя выбора. Другая техника — «отрицание жертвы». Грабитель может убедить себя, что у крупного магазина или богатого человека «не украдешь». Изменник дегуманизирует своего постоянного партнера, рисуя его в своем сознании холодным, недостойным, неспособным на страдания, тем самым минимизируя представление о причиняемой боли. «Обращение к высшим преданностям» — еще один яркий пример. Преступник-идеолог оправдывает насилие «высокими целями». Изменник апеллирует к «высшей силе» настоящей любви, страсти или праву на счастье, ставя свои эмоциональные потребности выше данных обязательств. Как показывают современные исследования, например, работа психолога Дэвида Вайса, эти когнитивные искажения не просто следуют за изменой, а предваряют и делают ее возможной, создавая психологический «коридор», в котором действие воспринимается как допустимое.

Следующий пласт сходства лежит в области самоконтроля и импульсивности. Классическая «Общая теория преступности» Майкла Готтфредсона и Трэвиса Хирши постулирует, что низкий уровень самоконтроля является ключевым фактором, предрасполагающим к девиантному поведению. Люди с низким самоконтролем склонны выбирать краткосрочные удовольствия, игнорируя долгосрочные негативные последствия своих действий. Эта характеристика напрямую транслируется на сферу отношений. Исследования, такие как работа психологов Сандры Мюррей и Эдварда Лемея, указывают, что склонность к неверности часто коррелирует с импульсивностью, неспособностью откладывать удовлетворение и игнорированием рисков. Потенциальный изменник, как и потенциальный правонарушитель, фокусируется на сиюминутной возможности — флирте, острых ощущениях, подтверждении своей привлекательности — отодвигая на задний план такие «отдаленные» последствия, как разрушение семьи, потеря доверия, глубокая травма партнера. Это не всегда спонтанный порыв; часто это продуманный риск, но расчет строится на ошибочной уверенности в своей способности избежать расплаты, что также роднит его с поведением многих белых воротничковых преступников.

Параллель прослеживается и в инструментальном, манипулятивном подходе к другим людям. Социолог Эрвинг Гоффман писал о социальном взаимодействии как о «театре», где мы представляем разные «лица» аудитории. В случае измены и преступления это разделение становится тотальным и инструментальным. Человек, ведущий двойную жизнь, вынужден создавать сложные системы конспирации: отдельные телефонные коды, «легенды» для опозданий, фальшивые бизнес-поездки, финансовые махинации для скрытия расходов. Этот постоянный обман требует хладнокровного планирования, разделения реальностей и восприятия партнера не как соучастника жизни, а как объект, которого необходимо контролировать и вводить в заблуждение. Подобный циничный прагматизм — черта профессионального мошенника или вора. Исследования в области психологии обмана, например, работы Беллы ДеПауло, подтверждают, что хронические лжецы и изменники демонстрируют повышенную способность к когнитивной диссоциации, позволяющей им комфортно сосуществовать с противоречиями в своем поведении, не испытывая острого дискомфорта.

Наконец, оба типа поведения объединяет специфическое отношение к нормам как к внешним, гибким ограничениям, а не как к внутреннему компасу. Для человека, не склонного к изменам или преступлениям, запрет на такие действия является частью его идентичности: «Я не тот, кто это делает». Для другого — это лишь внешнее правило, которое можно обойти при наличии достаточных навыков, желания и благоприятных условий. Психолог Рой Баумейстер в своих работах о «темной стороне» человеческого «Я» указывал на феномен «эгоистического сдвига» в моральных суждениях, когда люди склонны переоценивать моральную приемлемость действий, которые служат их собственным интересам. Этот сдвиг позволяет будущему изменнику, как и будущему преступнику, в своем внутреннем нарративе переходить от «это неправильно» к «в моей ситуации это объяснимо и допустимо». Он создает для себя особую «субъективную этику», где его потребности оправдывают средства.

Таким образом, сходство мышления заключается не в тяжести проступка, а в универсальных психологических механизмах, которые человек активирует, чтобы пересечь внутреннюю черту. Это техники нейтрализации морали, ослабленный самоконтроль, инструментализация отношений и гибкость внутренних норм. Понимание этого сходства — не для того, чтобы стигматизировать неверных партнеров, а чтобы осознать: измена редко бывает простым «сбоем». Это часто результат сложного внутреннего процесса самооправдания, планирования и разделения реальности, который психологически роднит этого человека не с пойманным в пылу страсти героем романа, а с рационализирующим свое поведение нарушителем правил — тех правил, которые он сам когда-то добровольно принял. И в этом заключается самая глубокая и тревожная параллель.

https://vk.ru/psiholog_onlin_help78