Серия «Век изъятия»

Первое, чем должен заниматься наш садовник – это недопущение господства монополий. Конечно, бывают «естественные» монополии, избавляться от которых затруднительно, да и не нужно. Но это – исключения. Как правило, монополисты склонны отъедать свою ренту без заззрения совести. Поэтому строгое антимонопольное законодательство должно быть. Оно не создаёт конкуренцию, но убирает инструменты для её уничтожения. В последние годы в Соединённых Штатах можно наблюдать своего рода возрождение антимонопольного движения. По крайней мере, Гугль был неплохо наказан в 2024 году.

Далее, нужно запрещать дискриминацию бизнеса. Если от компании слишком много зависит в отрасли, она не должна иметь право отказывать в сделке платёжеспособному клиенту. Мы уже видели, как нейтральность поставщика телефонных услуг способствовала росту Интернета. Если бы через Бруклинский мост пропускали лишь курьеров с пиццей Домино, это бы дало Домино преимущество, не связанное со качеством его продукта. Коммерческая дискриминация искажает конкуренцию. Это получается никакой не свободный рынок.

Вспомнив о противодействующей силе Кеннета Гэлбрейта, вспомним и о его ошибке: противодействие не всегда появляется автоматически. Но он был прав в том, что эта сила является важной составляющей сдерживания экономического могущества, и потому ею не стоит пренебрегать. Необходимо законодательно укреплять основные её источники: средства массовой информации («четвёртую власть»), а также сильно захиревшее в последнее время рабочее движение. Усиление и улучшение представительства трудящихся – необходимый, важный проект.

Побороть монополию можно, предложив альтернативу. В Бостоне построили частный мост в 1786 году. За проезд по нему брали плату, и он окупился уже к началу следующего века. После чего превратился в машину по извлечению прибыли, принося по 30 тысяч тогдашних, полновесных долларов в год. В ответ на недовольство публики городские власти построили новый мост, который окупился за шесть лет, после чего стал бесплатным для пользования.

И всё же не всегда имеет смысл заниматься подобными делами. Можно попытаться ограничить цены. American Express берёт за пользование кредиткой комиссию в размере аж 3%. Но это в Америке. А в Европе – 0,3%. Почему? Потому что Евросоюз запретил им снимать больше.

Также можно ограничить спектр предложения платформы. Например запретить Амазону торговать на своей же площадке, оставив её для сторонних производителей. Это будет хоть каким-то, но облегчением для них. Или запретить им приобретать другие платформы, тот же OpenAI. Самым важным противовесом сегодняшних платформ были бы новые независимые конкуренты на рынке, но появиться они могут только там, где есть место для развития.

Эпилог. Если дела пошли не так, как хотелось бы, всегда можно переделать. Платформы приносят много пользы, но если они перерастают свои границы, эта польза превращается во вред. Ещё не слишком поздно исправить ситуацию. Мы можем посмотреть, как расцвели сегодня былые торговые площади в европейских столицах после того, как пришли в упадок по причине ухода торговцев в другие места. Им всем нашли достойное применение, хоть и не сразу.

Так и с экономикой: широкое процветание не придёт с сегодня на завтра. Но мы помним о временах, когда экономика служила массам, а не только узкой прослойке. Нужно восстановить здоровый скептицизм к накопленному экономическому могуществу, а также не доверять неподконтрольной власти любой формы. Слепая вера далеко не всегда служит продвижению лучших интересов человечества. Автор убеждён, что мы можем справляться лучше, чем справлялись до сих пор.

Начал за здравие, со свободы конкуренции, а закончил – за упокой, ограничениями цен и запретами. Автор, на словах не доверяя чрезмерно сильному государству, на деле предлагает рецепты, реализовать которые способны только оно. Следует напомнить ему, что монополии существовали на протяжении всей истории США. Да, были периоды, когда некоторых из них удалось прижучить, но лишь некоторых. Чаще всего это не удаётся, и причину автор знает: в стране, где лоббизм разрешён официально, денежные мешки всегда смогут согласовать для себя выгодную сделку. Такова судьба демократии, которая по факту является плутократией или властью денег. Короче, ничего не светит в мирное время. Пока гром не грянет – мужик не перекрестится. Изменить ситуацию может какое-нибудь бедствие, будь то эпидемия, война или революция. Об этом писал Вальтер Шайдель в своей книжке Великий Уравнитель. Да, чтобы стало лучше, перед этим должно быть больно. Лучшего рецепта человечество ещё не изобрело.

При всех недостатках, книжка производит впечатление глотка воды в жаркую погоду. Хорошая актуальная тема плюс простой доходчивый стиль изложения, без излишней графомании. Скажу честно: читать её было приятно. Спасибо автору!

Это был удачный пример. Хватает, однако, и неудачных. Одним из которых является история отмены крепостного права в России. Ещё Екатерина Великая в начале своего правления написала секретный закон о земельной реформе. Однако советники выступили резко против, опасаясь «аксиом, которые снесут стены». Увы, рвение императрицы ограничилось впоследствии в основном декоративными реформами, в то время, как феодальная экономика становилась всё жёстче. По её собственным словам, российские помещики  «были свободны делать  в своих поместьях всё, что казалось лучшим для них, кроме вынесения смертного приговора». Это обошлось стране очень дорого, замедлив экономическое развитие Восточной Европы. Реформа 1861 года дала слишком мало и слишком поздно и не смогла предотвратить революций 1905 и 1917 годов. Кто знает, как сложилась бы история, если бы крестьян освободил не Александр Второй, а Екатерина...

Монополии в промышленности тоже можно обуздать. Правда, не все правительства стремятся к этому. Германское правительство, начиная с девяностых годов девятнадцатого века, поощряло консолидацию. Экономисты считали это прогрессивным и научно обоснованным способом производства. Картели стали основой командной экономики Третьего рейха, и баланс был восстановлен посредством военного поражения, после чего была запущена агрессивная экономическая программа по декартелизации, которая сыграла важную роль в повышении конкурентоспособности немецкой индустрии.  В США же антимонопольное законодательство и усиление профсоюзов состоялись уже в начале двадцатого века, и к его середине профсоюзы смогли играть важную роль в сдерживании власти корпораций. Ещё одной историей успеха может служить Тайвань, где под давлением США правительство запустило земельную реформу, в результате которой свыше миллиона семей получили права собственности. После этого власти не стали взращивать новых монополистов, а стали строить «экономику малых боссов». Сегодня, несмотря на присутствие таких крупных компаний, как TSMC, мелкий и средний бизнес по-прежнему доминируют в экономике страны, трудоустраивая 80% рабочей силы. Экономический рост сопровождается улучшениями в распределении дохода, а безработица фактически уничтожена. Автор заключает:

Идея о том, что рост невозможен без обогащения узкого класса является не чем иным, как самовоспроизводящимся мифом.

Великие общества – это не те, что вырастают для того, чтобы потом сгореть. А те, кто могут выполнить обещания и добиться процветания в течение долгого времени. И эта задача по силам каждому.

Какие существуют альтернативы этому подходу? Сторонники свободы рынка указывают на теорию совершенной конкуренции, которую Альфред Маршалл и его последователи сформулировали, по иронии судьбы, в самых разгар монополизма США. И всё же, несмотря на это, им верили вплоть до Великой Депрессии, после чего настали времена Кейнса, так что даже Шумпетер с его креативным разрушением не ожидал преимуществ совершенной конкуренции для большинства рынков. Однако, начиная с пятидесятых, вера в саморегулирование рынков вернулась в академические круги на волне теории Кеннета Гэлбрейта о противодействующей силе. Согласно этой теории, действие встречает противодействие, и рост корпоративного могущества неизбежно вызовет рост профсоюзного движения. Однако этому не суждено было сбыться. Сегодня уровень охвата профсоюзами в США не превышает жалких 6%. Ещё один вариант веры в свободу рынка происходит из трудов влиятельного теоретика Саймона Кузнеца, который исходил из предпосылки, что накопленное в обществе богатство рано или просочится ко всем его членам. Но этого тоже не произошло: начиная с семидесятых годов, неравенство снова стало расти.

Все эти изводы теории невидимой руки рынка выпускают из вида то обстоятельство, что тот, кто достиг экономического могущества, будет стремиться, во что бы то ни стало, сохранить его. Монополист не станет сидеть, сложа руки, а будет давить профсоюзы, скупать конкурентов и лоббировать законы. Автор называет этот феномен «заблуждением пассивного монополиста». При всей академичности этих споров они имеют важное значение: вера в самокоррекцию рынка позволяет игнорировать опасности дикого капитализма. Хуже этого может быть лишь вера в непогрешимость государства.

А вот ещё одна идея: мир спасёт искусственный интеллект и/или крипта! Конечно, технооптимизм на этой теме не начался, но всё же, может в этом что-то есть? Тот же Сэм Альтман выступил сооснователем компании Tools for Humanity, которая выпустила так называемый Worldcoin. Каждому желающему предлагали 25 койнов, которые предположительно должны стоить 50 долларов. Взамен предлагалось всего-навсего просканировать радужную оболочку глаза и получить World ID. К концу 2024 года на это дело клюнуло почти 7 миллионов человек. Правда, дальше сканирования и сбора личных данных пока дело не зашло. Хотя надёжная цифровая идентичность, по идее, должна облегчить беднякам доступ к глобальной коммерции.

Крипта вроде бы должна содействовать децентрализации, выступая конкурентом государственным деньгам. Но на деле не удалось избежать своей собственной централизации, а также всяческого рода афер и воровства. Возьмём биткойн. Создатели его, насмотревшись на финансовый кризис нулевых годов, позаботились об ограниченном объёме денежной массы, сделав инфляцию посредством эмиссии невозможной. Также плюсом является независимость от государства, которое всегда может договориться с банкирами. Прощайте, политическая манипуляция и фаворитизм!

Увы, история складывается не всегда так, как мечтается. В самом начале биткойн действительно был децентрализован, и те, кто намайнили тогда и не растратили биткойны на пиццу или марихуану, смогли неплохо подняться. Но удобством пользования крипта не отличалась. Ситуации улучшили первые криптобиржи наподобие mtgox.com. Но, прикупив битки, складывать их предполагалось в онлайн-кошельке, подконтрольном криптобирже. И многие так и делали. Вот тебе и децентрализация! А тут ещё жульё пытается ломануть площадку и украсть биткойны. Короче, в один прекрасный день в 2014 году Mt.Gox внезапно закрылся, и с ним ухнуло 850 тысяч биткойнов вкладчиков (можете пересчитать, сколько это будет по нынешнему курсу). Основатель площадки тридцатилетний Марк Карпеле, казалось бы, был удивлён, когда за ним пришла японская полиция. В его защиту можно лишь сказать, что оказалось, что большинство денег на самом деле было украдено хакерами.

Главная проблема, связанная с криптой, заключается в том, что без централизации удобство пользованием падает до нуля. Ситуация, подобная Mt.Gox повторялась снова и снова. Так случилось с турецкой площадкой Thodex, основатель которой получил 11196 лет тюрьмы. Основателю FTX SBF дали «всего» 25 лет. Можно попытаться торговать на регулируемых государствам площадках, как делают Coinbase, Fidelity или Blackrock. Но стремился ли Накамото к ситуации, когда Уолл-Стрит будет владеть 70% биткойнов, находящихся в обращении? Думаю, вряд ли.

С другой стороны, многих совершенно не беспокоят эти «болезни роста», ведь так привлекательна возможность легко обогатиться! Потому-то биткойн подобен таракану: его очень трудно извести, ведь код открыт и не привязан к какой-то компании или организации. Но вряд ли это поможет сбалансировать мировую экономику. Даже в Сальвадоре, где биткойн, наряду с долларом США, является законным средством платежа, пользуются им довольно неохотно: слишком сложно всё-таки.

Одним словом, крипта не оправдывает многих ожиданий, с ней связанных, и её будущее остаётся туманным. Кое-кому из продвинутой молодёжи она дала шанс разбогатеть. Но для решения проблемы экономического дисбаланса и неравенства этого, увы, маловато.

Также пессимистичен автор касательно возможности перераспределения благ. Проблема здесь коренится в том, что если кто-то добился богатства и власти, то вряд ли захочет делиться ими с кем-либо. Россказни о разделе «национального пирога» в лучшем случае ведут нас мимо цели: при этом игнорируется и вклад каждого, и то, что случится с кусками пирога потом. Автор считает, что не нужно ждать неравного распределения богатства в стране, а не допускать этого с самого начала. И даже если допустить принятие этой стратегии, то она приведёт к созданию двухклассового общества, в котором богатейшие будут поддерживать беднейших. Это опять-таки будет хрупкая конструкция, причём в нескольких отношениях. Во-первых, она будет базироваться на постоянной готовности правящего касса платить в кассе, а во-вторых, таким образом будут сакрализироваться монополии. И в-третьих, решать задачу перераспределения должно сильное правительство, и эта сила создаёт стимул поживиться уже у самих его членов. Отсюда – лишь один шаг к диктатуре.

Примером может служить правление Уго Чавеса в Венесуэле. Тот обещал забрать у богатых, чтобы раздать бедным, и выиграл выборы на волне популизма. И помогал беднякам на первых порах. Но со временем государство стало всё больше подминать под себя, а сам Чавес стал миллиардером. От себя добавлю, что папа у него тоже был миллиардер.

Также стоит задаться вопросом: каково будет жить всю жизнь на социальном пособии членам низшего класса? С одной стороны, хорошо не тревожиться о завтрашнем дне. Но с другой, от тебя в таком обществе мало что зависит, да и хозяином своей судьбы себя в этом случае трудно назвать. Система соцобеспечения – это хорошо. Но она не сможет обеспечить баланс.

Из примеров автора становится ясно, что обуздать монополии удаётся далеко не всегда. Как написать антимонопольные законы, если в правительстве и парламенте сидят многочисленных лоббисты от тех же монополий? Успех земельной реформы в Тайване, как и декартелизация в Западной Германии были осуществлены под диктовку американцев, то есть навязаны извне. В отсутствие внешнего давления власть монополий может сохраняться столетиями, особенно в условиях либеральной демократии, при которой, как известно, один доллар – это один голос.

По поводу крипты хотелось бы добавить, что, помимо удобства, ей не хватает и производительности для того, чтобы стать общепринятой системой платежей: семь транзакций в секунду – увы, маловато. Обычная кредитка работает на порядки быстрее.

Критика автором социалки понятна. Но при всей её действенности следует признать: ничего лучшего на данный момент не реализовано. Также понятны опасения его по поводу опасности  авторитаризма. Но тоже стоит заметить: достижение баланса в экономике требует конфискации как минимум части власти и богатства у тех, у которых этого добра многовато. А на это способно только государство, и сильное государство. То есть и здесь мы не имеем стоящей альтернативы. Или имеем? Об этом мы побеседуем в заключительной части.

У них стало неплохо получаться. Всё больше практик стали переходить под их крыло. Новые платформы смогли выполнить своё обещание сгенерировать больше денег. У анестезиологов новые доходы были получены, главным образом, за счёт пациентов и страховщиков. По данным одного из исследований, за пять лет они смогли поднять цены на 26%, ничего не меняя в плане услуг. Иногда это выливалось в так называемые «счета с сюрпризом». Например, в один прекрасный день преподаватель ВУЗа получил счёт на 109 тысяч за операцию на сердце. Но не стоит считать, что сами доктора были счастливы сложившимся положением дел: в конечном счёте их заставили больше работать за меньшие деньги. Нечего отлынивать, работать надо с полной отдачей даже тогда, когда молодость уже прошла. Смена длиной в сутки? Почему бы нет! Неудивительно, что при таких обстоятельствах многие доктора захотели покинуть своих «крышевателей» из USAP. Но так просто это сделать не получится: если прочитать написанное мелким шрифтом, то станет ясно, что поблизости работать не получится, по крайней мере, в течение прописанных в договоре двух лет. Федеральная комиссия по торговле попыталась запретить подобные практики, которые отдают крепостным правом. Но эти попытки потерпели неудачу в Федеральном суде.

Платформизация медицины в последние полтора десятилетия привела к росту цен в 1,5 – 3 раза, а качество услуг при этом не улучшилось. Кому это всё выгодно? Конечно, владельцам платформ. Доктора же медленно, но верно превращаются из фриленсеров-профессионалов в работников по найму. В пролетариат.

Ещё одним примером платформизации может служить сдача недвижимости внаём. Миллионы домов, конфискованных за неуплату кредита после кризиса 2008 года, послужили возможностью для тех, кто скупил их по дешёвке. Их брали со скидкой в тридцать, пятьдесят процентов с тем, чтобы сдать потом с выгодой и отбить расходы. К 2016 году 95% просроченных ипотек Fannie Mae и Freddie Mac ушло с молотка в новые платформы по сдаче. Процесс в значительной степени автоматизирован и масштабирован.

Базовая стратегия при сдаче жилья стара, как мир: поднимать выручку и снижать расходы. Они поднимают цены от 7 до 13 процентов в год, и кроме этого ввели кучу разных дополнительных сборов. Владелец трёх кошек вынужден раскошелиться на 1440 долларов в год! В то же время, расходы на управление строго ограничены: мелкий ремонт перекладывается на плечи съёмщиков, и свой персонал минимизирован до предела. Подобные практики привлекли внимание FTC, которая вынудила компанию Invitation Homes вернуть 48 миллионов своим съёмщикам.

Централизация жилищного рынка идёт вразрез с экономической идентичностью американцев. Это положение вещей ново, и чем оно кончится – пока не известно. Стоить, конечно, упомянуть, что до монополизации в этом секторе ещё очень-очень далеко: в то время, как Invitation Homes владеет недвижимостью на сумму в 19 миллиардов, вся жилая недвижимость в Штатах потянет уже на 40 триллионов. Однако автор напоминает, что все большие вещи начинаются с малого.

Двадцать первый век опроверг надежды Фукуямы о конце истории. История развивается по ухабистой спирали. Причиной этого Тим видит экономику. Розовые мечты упустили из виду дестабилизирующее действие дикого капитализма, и частью этого повествования стал рост хищных платформ в технической отрасли и вообще в экономике, что привело к беспрецедентной централизации экономической власти.

Дешёвые деньги, финансовое дерегулирование, консолидация компаний наполнили нас уверенностью в том, что всё будет хорошо, и мы избежим бед прошлого века. Но история учит нас, что всё повторяется, и что чрезмерная централизация обычно приводит либо к краху, либо к долгой стагнации. А также что слишком много богатства в слишком немногих руках может привести к насильственной революции.

В этой связи достаточно вспомнить историю некогда процветавшей французской колонии Сен-Доминго. К концу XVIII века эта «жемчужина Антилл» производила 40% сахара и 60% кофе, которые потреблялись в Европе. Владельцы хорошо организованных плантаций были сказочно богаты. Но богатство это базировалось на жёстком рабстве, а общества с высоким уровнем неравенства всегда хрупки. Жизнь на сахарных плантациях была совсем не сахар. Люди мерли, как мухи. Но плантатору всегда было дешевле завезти новых рабов, чем следить за здоровьем старых.

В августе 1791 года рабы Сен-Доминго подняли восстание после того, как на тайном богослужении раздался раскат грома, который приняли за добрый знак. Гражданская война длилась 14 лет. В 1804 году мятежники смогли установить контроль над островом и провозгласить независимость свободной республики Гаити. Рабство было торжественно отменено после того, как последние европейцы были вырезаны. Но наследие прошлого довлело и продолжает довлеть над несчастным островом. Репарации бывшей метрополии и владельцам плантаций платили аж до 1947 года, и сумма их доходила до 80% всей выручки Гаити. Жемчужина Антилл стала одной из беднейших стран Западного полушария.

Эта история должна послужить уроком того, что богатство и экономический рост могут быть достигнуты в условиях дисбаланса. Но ценой успеха является большой риск и хрупкость подобной системы. Таких историй – несть числа. Можно вспомнить царизм в России, промышленные экономики развитых стран в двадцатых-тридцатых годах прошлого века или сырьевые экономики Латинской Америки. Да, платформенная экономика имеет другую форму, но её траектория такая же хрупкая. Она проходит в опасной близости к подъёму авторитаризма.

Дорога к авторитарному государству пролегает через дисбаланс экономической власти. Прав был фон Хайек, который писал, что дорога к рабству прокладывается чересчур рьяным правительством. Однако опасным бывает не только правительство, но и его отсутствие. Сначала монополизируется экономика. Затем она разделяется на победителей и проигравших. Последних всегда намного больше. В обществе накапливается недовольство. Начинается поиск козлов отпущения, в число которых часто входят иммигранты, меньшинства, жадные элиты. Следующим шагом является крах демократии, когда правительство не может или не хочет ответить на недовольство населения адекватным образом. И вот тогда появляется чья-то сильная рука, которая обещает решить проблемы. И надо сказать, что многим из них удавалось чего-то добиться, по крайней мере на начальном этапе. Можно вспомнить молодых Муссолини, Уго Чавеса или Каддафи. Однако в долгосрочном плане авторитарные диктаторы слишком часто работают в минус. Они превращают долгую дорогу к рабству в автомагистраль.

Итак, зло названо по имени. Оно имеет облик монополии, будь то в экономике или во власти. Мы ещё убедимся в ходе дальнейшего повествования, что наш автор призывает к умеренности и балансу, к системе сдержек и противовесов. Однако при всей похвальности такого желания стоит заметить, что монополия – это желанная цель любого частного бизнеса. Рыба ищет где глубже, а человек – где лучше. Власть монополии может разрушить только сильное государство, но сильное государство способно на ещё большие злоупотребления. Эту дилемму ещё никому в истории не удалось решить удовлетворительным способом, потому что движущей силой этих злоупотреблений являются неистребимые человеческие пороки, такие как жадность и властолюбие. Бороться с ними можно лишь через воспитание, а воспитание должно корениться в идеологии, с которой в наше безыдейное время дефицит. Так что баланс будет достигнут естественным способом: через авторитаризм, войны и революции. Утешает лишь то, что на обломках старого мира можно будет построить новый, хоть немного более справедливый, чем наш.

На самом деле здесь битва ведётся за умы, за лояльность и внимание. Собираем клиентуру, а доить будем потом. И пока она есть – платформа не понесёт убытков. Пока она есть – её будут продолжать вовлекать через лайки и провокационный контент и умасливать допаминчиком от редких жемчужин в горах мусора. Обитание на платформе делается настолько комфортабельным, что переход куда-то ещё чувствуется слишком обременительным мероприятием. Платформа охватывает всё больший объём досуга, обволакивая пользователя новыми слоями вовлечения. Когда Маск купил Твиттер, он вознамерился создать everything app – приложение, охватывающее всё подряд. В эту парадигму ложится релиз ИИ-приблуды под названием Grok. Девиз всех их: простота выигрывает.

Обратить внимание пользователя в деньги позволяют его же данные. Кто имеет данные – тот может найти закономерности. Кто знает закономерности – тот может предсказать будущее. Кто может предсказать будущее – тот найдёт способ на этом заработать. Однако в отличие от метеоданных, данные пользователей не находятся в свободном доступе, и прогнозы, на них основанные, чаще всего держатся в секрете.

За примером далеко ходить не надо. Зная привычки пользователя, можно гораздо эффективнее распорядиться рекламой. Можно фрагментировать и классифицировать базу и давать разным её сегментам разные предложения. Не надо быть совершенным – достаточно быть более эффективным, чем конкуренты, чтобы привлечь на платформу больше рекламодателей.

Но реклама – это ещё цветочки. В наше время появились гораздо более зловещие предсказания и опасения касательно власти Биг Дата. Ведь данные дают возможность повлиять на клиента. Шошана Зубофф писала о надзорном капитализме и особом виде влияния, которое имеют платформы. Она определяет его как «владение средствами модификации поведения». Пройдёт немного времени, и тот же Гугль может стать тоталитарной властью, влияющей на умы посредством скрытого изменения того, что мы видим и на что реагируем. Да, так уже было. Альберт Шпеер писал, что в Третьем рейхе посредством радио и громкоговорителей 80 миллионов человек оказались лишены независимого мышления. Сегодняшние платформы тоже обладают сравнимым могуществом в плане влияния на публику. Кто знает, может Илон Маск купил социальную сеть именно для этого.

Заговорив о Больших Данных, нельзя обойти вниманием Искусственный Интеллект. История его развития пронизана двумя подходами. Согласно первому, символическому подходу, впервые сформулированному в Дартмуте в 1956 году, ИИ должен базироваться на правилах. В принципе, логично и даже интуитивно.

Альтернативная история берёт начало в 1940 году, когда молодой вундеркинд Уолтер Питтс, сбежавший из дома, чтобы учиться в университете, стал работать над первой математической моделью нейрона под руководством нейропсихолога Уоррена Мак-Каллока, который и приютил парня у себя в семье. В 1958 году Фрэнк Розенблатт, который пошёл по их следам, опубликовал программную статью с первым описанием перцептрона. Идея была в том, чтобы позволить многослойной нейронной сети самой обучаться на данных, вместо того, чтобы мучительно создавать правила для интеллекта.

Несмотря на первоначальный оптимизм, дела у Розенблатта шли не так хорошо, как ожидалось. Он подвергся нападкам коллег из MIT, которые верили в торжество разума с его правилами. Марвен Минский и его товарищи оказались настолько влиятельными, что нейронки удалось задвинуть на периферию исследований. Однако символический подход за все эти годы обнаружил за собой недостатки, которые трудно было компенсировать. С его помощью можно было научить автомат хорошо играть в шахматы, что и было сделано: экспертная система Deep Blue победила в 1997 году самого Каспарова. Но справиться с задачей обобщения искусственный интеллект такого типа, увы, не мог. К концу восьмидесятых символический ИИ выдохся.

Новое тысячелетие ознаменовалось триумфальным воскрешением нейронных сетей силами маргиналов из Коннектикута под руководством Джеффри Хинтона, который в 2006 году представил свою модель глубокого обучения. Его восьмиуровневания AlexNet начисто побила всех конкурентов на конкурсе по распознаванию образов в Принстоне. В академической среде и на этот раз не обошлось без нападок на продолжателей дела Розенблатта. Они писали:

Хинтон сделал лучшую лестницу, но лучшая лестница необязательно достанет до Луны.

Однако крупные платформы, очевидно, считали иначе. Гугль купил компанию Хинтона в 2013 году за 44 миллиона и стал заказывать учёному исследования. Через пару лет Маск и Альтман основали OpenAI. Настало время больших языковых моделей и чатботов. И вот здесь мы возвращаемся к теме важности Больших Данных. Для ИИ их объём и качество является несомненным преимуществом. Ещё одним необходимым ресурсом является вычислительная мощность. Третий ингредиент – человеческий талант. За всё это цифровые гиганты ведут борьбу. Вопрос на миллион: как повлияет ИИ на монополию платформ?

Дебют чатботов в начале двадцатых запустил пару вопросов, которые сегодня уже кажутся немного нелепыми: можно ли побудить бота сказать нечто оскорбительное (можно, но с каждым годом всё труднее), а также представляет ли ИИ угрозу нашей цивилизации (как по мне – вряд ли). Однако эти дискуссии задвинули на задний план важные вопросы о распределении экономической и политической власти. Не лишат ли чатботы куска хлеба слишком многих людей, например. По поводу персональных компьютеров в своё время тоже существовали подобные опасения, но они по большей части лишь помогли рабочим, но не заместили их (ну, здесь я бы поспорил: компьютеры, быть может, помогли, но контроллеры вполне себе заместили).

Здесь играют роль структура промышленности и баланс экономической власти. В условиях сильного рабочего движения и засилье машин может стать благом для трудящегося. Если же трудяга не имеет голоса – его будут ещё более эффективно эксплуатировать. На данный момент создаётся впечатление, что буквально каждая платформа стремится обзавестись своей языковой моделью. Они осознают угрозу ИИ как технологии, которая может подорвать их могущество, а также стремятся использовать его для укрепления своего положения на рынке.

Автор обращает внимание на то, что, полагаясь на электронные мозги, мы можем со временем атрофировать свои собственные. Зато интеллигентный помощник может быть использован для укрепления эмоциональных связей с целью ещё более сильной привязки клиента к платформе. Начинания в этой области уже есть, и в качестве примера он приводит российско-американский стартап Replika.