Этапы жизни
Жизнь надо прожить так, чтобы тебя называли:
- друг
- одноклассник
- один однокурсник
- кореш
- интересный чел
- клевый чувак
- классный дядька
- крутой мужик
- прикольный дед
Жизнь надо прожить так, чтобы тебя называли:
- друг
- одноклассник
- один однокурсник
- кореш
- интересный чел
- клевый чувак
- классный дядька
- крутой мужик
- прикольный дед
Промариновали еще суток десять, и на майские выдернули на этап. Опять летучка, узкоколейка, пересылка. Афгана оставили на северах, на строгом, а меня погнали обратно «домой», на мою зону. Срока оставалось чуть больше месяца — видать, закрыли под шумок, чтобы не возиться со мной при освобождении.
Две недели тряски через две пересылки до областной тюрьмы. Сижу на централе, до воли — четыре дня. Вещи, что были, раздал пацанам — тоже детдомовские оказались, им нужнее. Думал, отсюда и вытолкнут за ворота, но нет. Никто не хочет возиться с бумагами. Снова шмон, «собирайся с вещами», этап.
Привезли в лагерь за три дня до звонка. Пока мотался по пересылкам, по сарафанному радио прилетела весточка: брательник двоюродный, внук той самой бабушки-опекуна, тоже заехал.
Ведут нас из карантина в столовую, смотрю — трется в локалке знакомый профиль. Сошлись, чифирнули у него в отряде. Жизнь — сука, крутит как хочет. Брат отхватил восемь годков: заступился за мать, ёбнул отчима. Коротко и ясно. — Езжай к нам в деревню, — говорит он, наливая чифир. — Отдохни. Там мать и дядька Толя.
На том и порешили. Хоть какой-то причал после этой каторги. Даже из карантина выйти в лагерь не успел — выдернули на освобождение.
Последний шмон, роспись в бумагах, справка в кармане. Тяжелый металл шлюза за спиной закрылся с таким звуком, будто точку в деле поставили кувалдой.
Странное чувство. Ты раздаешь вещи пацанам, пьешь последний чифир с братом и выходишь в мир, где у тебя нет ничего, кроме справки и адреса деревни, в которой тебя не ждут.
Сзади осталась тайга, мазут и Косой с его ублюдским баяном. Впереди — тишина. Система выплюнула меня, так и не сумев переварить.Стою у ворот и ловлю дежавю.Инкубатор. Уже проходили.
Планка замерла. Я выжил.Значит, теперь придется жить.
Автовокзал встретил гарью и суетой. Автобус до областного центра, звонок Серому — и вот уже знакомые лица. Серый подкатил на Ауди. Пока я в тайге мазут глотал, пацаны пересели с Ижей на иномарки. Посидели, перетерли, они укатили по своим делам, а я двинул к Вихрю.
Дверь открыла его мать. Посмотрела на меня, как на призрака. — Женился он, — говорит. — Ребенок у него. Не надо его дергать, не ломай человеку жизнь. Мне два раза объяснять не надо. Кивнул и ушел. Заставлять ее нервничать своим присутствием — не мой формат. Прошлое должно оставаться в прошлом.
Электричка до деревни брата, стук колес, мысли вразброд. Встретили нормально, по-людски. Тетка выделила комнату, и я впервые за долгое время почувствовал, что можно просто выдохнуть.
Вечером сидели с дядькой Толей. Он долго молчал, курил, потом спросил: — Ну, чего на поселении-то делал? Кем работал? — Чокеровщиком, — отвечаю. — Троса на себе тягал, лес валил.
Дядька замер, посмотрел на меня как-то странно. — Прямо как Сашка, отец твой...
Мать когда-то вскользь говорила, что родители уехали в Коми за длинным рублем, там я и родился. Сказала только, что отец погиб на лесоповале, когда мне было восемь месяцев. Подробностей я не знал. До этого дня.
— Зачекерил он ствол, — глухо начал дядька Толя. — Трактор лебёдкой натянул, зацепил сухостой, и дерево пошло. Батька твой даже отпрыгнуть не успел. Насмерть сразу.
Он затянулся, выдохнул дым в потолок и добавил: — Не верь, если будут врать, что мозги у человека серые. Мы когда тело забирать приехали... они были белее снега.
Я стоял и молчал. В голове крутилось только одно: я прошел те же тропы, таскал те же троса и дышал тем же хвойным перегаром, что и он. Тайга забрала его, а меня — выплюнула обратно.
Странная штука — жизнь. Она ведет тебя за руку по кругу, и ты даже не подозреваешь об этом. Я поехал «покорять тайгу», думая, что это мой выбор, мой путь. А на самом деле я просто доделывал то, что не успел отец.
Что хотела сказать мне судьба, бросив чокер мне на плечи через столько лет? Может, я должен был выжить там, где не смог он? Или просто прочувствовать на себе тяжесть того самого троса, который оборвал его жизнь?
Я вернулся из леса живым. У него мозги были белее снега, а у меня внутри застыл холодный бетон. Я завершил его миссию или только начал свою — я не знал.
Делать нехер. Подцепляем кабушет и попёрли в сторону другой делянки. Кочевники, блядь, вечные странники ледяных пустот. Тащились целый день по уши в грязи. Я проклинал всё на свете: почему каждый наш переход выпадает на весну? Как только начинает таять, так мы в самом эпицентре этой каши.
Ночь застала в пути. Бросили якорь на ночлег прямо в лесу. Сварили пожрать, поужинали. Я покормил щенка — завел себе кореша, маленького такого, черного. Единственное чистое существо во всем этом мазутном аду. Легли спать, а на утро — снова рев мотора. Афган за рычагами, я на капоте, чернявый в кабушете. Прём.
Еду, а сам думу думаю: может, пронесло? Может, не сдал тщедушный? Вторые сутки пошли, а гайдамаков нет. И только я успел примерить на Косую суку ярлык благородства, как оборачиваюсь назад. Просека длинная, прямая, просматривается до горизонта. И там, в самом конце, едва заметная точка. «Шишига» ползет.
— Стой! — ору Афгану. — Приехали! Мусора прут!
Афган, горячая голова, уже ствол тащит из кабушета. Глаза бешеные. — Спрячь! — забираю у него двустволку. — Здесь тебе не Кабул. Начнем палить — нас тут и положат. У них патронов поболее будет, и калаши против нашей пукалки — это приговор.
Расстояние еще приличное, им по этой колее долго до нас ползти. Мы отошли с дороги, стоим, репу чешем.В голове одна мысль: если не съебём сейчас — нам конец. В изоляторе нас живыми не оставят. Будут убивать долго, со вкусом, вспоминая и «мусоровозку», и Косого, и всё наше «нефтяное» величие.Я сплюнул в грязный талый снег горькую «гильзу» «Беломора». Горло саднило, но этот едкий дым был единственным, что еще держало в сознании. «Шишига» перла по колее уверенно, как зверь, почуявший кровь, отрезая нам последние метры к спасению.
Слышь Афган— Если свалим в тайгу — один хер поймают, — я не отводил взгляда от решетки радиатора, которая росла с каждой секундой. — Пристрелят «при попытке к бегству», отпишутся и забудут в тот же вечер.
Внутри всё кипело от ярости на ту гниду, из-за которой мы оказались в этой заснеженной западне. И нахуя надо было оставлять в живых этого Косого стукача? Надо было ёбнуть суку сразу да под выворотень закинуть. Медведь по весне нашёл бы — хоть ему было бы что пожрать после спячки...
Но мы оставили его жить. И теперь эта наша «человечность» хрустела под колесами приближающегося ГАЗа. В тот момент, сжимая в руке холодный металл двустволки, я понял: верить нельзя никому. Только себе. Только своему хребту. Если я выберусь из этой мясорубки, я поставлю на всём этом гребаном мире огромный, жирный Твердый Знак.
В ту минуту, глядя на приближающийся ГАЗ-66, я понял, что милосердие — это самая дорогая роскошь в мире. Мы не убили Косого, потому что хотели остаться людьми. Мы дали ему шанс, а он использовал его, чтобы затянуть петлю на наших шеях.
Говорят, что добро должно быть с кулаками. В тайге добро должно быть с обухом топора и без лишних свидетелей. Но, как ни странно, именно этот выбор — оставить врага в живых — и сделал меня окончательно твердым. Ты ставишь «Ъ» не тогда, когда убиваешь, а тогда, когда принимаешь последствия своего решения.
Мы стояли в грязи, ждали свою судьбу и знали: за эту весну мы заплатим по самому высокому счету. Но даже тогда, сжимая в руках бесполезную двустволку, я знал — я выстою. Потому что валун не боится столкновения с машиной. Он просто ждет.
Делать нехуй. Сдаемся. Я запихнул двустволку поглубже в мох, присыпал талым снегом— пусть лес хранит, может, еще пригодится. Стали ждать. Гайдамаки долго рассусоливать не стали: повыскакивали из своей мусоровозки, как бешеные ротвейлеры, и сразу в расход. Месили нас прямо в весенней грязи, с каким-то утробным азартом. Видать, Косой для них был не просто стукачом, а ценным активом. Мы сломали шестерёнку в их системе, а система таких поломок не прощает.
Отпиздошили знатно. Перед тем как закинули в «шишигу», я успел крикнуть: — Щенка хоть заберите! Сдохнет один в лесу! Опер сплюнул: — Ты, блядь, о себе подумай, как бы самому тут не прижмуриться. Гандон,думаю. Позже, когда уже отъехали, один сердобольный проснулся: «Щенка, мол, жалко». Но я знал — выживет малой. Хавка была оставлена, а технику посреди дороги надолго не бросят.
Опять цугундер. Нас раскидали по разным хатам, дали отдышаться до утра, а с рассветом началась «утренняя гимнастика». Сначала выдернули Афгана. Молотили долго, с оттяжкой. Слышу — волокут обратно по галёре. Тяжело волокут, значит, либо в отключке, либо край.Я, зная этот техпроцесс, предусмотрительно набрал полную кружку воды и поставил у самого входа. Чтобы когда меня, поломанного, зашвырнут внутрь, я мог дотянуться. Не ошибся. После экзекуции сил хватило только на то, чтобы доползти до этой кружки. Банально всё, ничего нового.
Дали по 15 суток. Скукота смертная. Сидели по одному, но в соседних камерах — лежали у «кабуры» (отверстия в стене) и целыми днями строили планы мести. Особо хотели спросить с одного оперка — мелкий, рыжий, обиженный жизнью задрот, в котором говна было больше, чем в слоне. Таких в школе даже девчонки пиздят, а тут он власть почуял.
Отсидели пятнашку. Выходим. Я уж грешным делом подумал — воля! Ну, или хотя бы обратно в тайгу, к родному трактору, который заждался нашего веселья. Заходим в барак, а там — картина маслом. Сидят мужики с ЛЗУ, а посреди них — Косой. Сидит, сука, на баяне играет, как ни в чем не бывало.
Я даже сообразить не успел, сон это или явь, как Косой нас увидел. Глаза по пятаку, шмыг в дверь — только его и видели вместе с этим ублюдским баяном. Но свободой мы дышали недолго. Эта гнида, видать, сразу донесла. Прибегает отрядник: — А чего это вы тут делаете? Вы в изоляторе должны быть!
Нас тут же «заполировали» обратно в трюм. Успели только по одной сигарете выкурить, даже чифирнуть не дали. Всё. Курорт закончился. Впереди — этап.
В ту минуту, когда нас вели обратно в камеру после пяти минут «свободы», я понял: система — это не стены и не колючка. Система — это такие вот Косые с баянами и рыжие оперки, которые питаются твоей слабостью. Мы могли бы озлобиться, могли бы сломаться, но вместо этого мы лежали у стены и смеялись, вспоминая, как Косой подпрыгнул со своим баяном.
Нас везли на этап, и я знал: тайга никуда не денется. Она останется в легких вместе с дымом «Беломора», останется в шрамах на спине. Мы проиграли этот раунд, но не войну. Если ты можешь пить воду из кружки после того, как тебя превратили в отбивную, и при этом думать о мести — значит, твой Твердый Знак на месте.
Этап — это просто дорога. А дорогу мы уже проходили.
Впервые распечатал карточки «Атласа истории Земли»
Изначально я рассчитывал на формат A6. Но когда распечатал несколько штук, понял, что для этих карточек он всё-таки маловат.
Попробовал A5 — и вот здесь уже совсем другое дело. Лучше видно иллюстрации, нормально читается текст, и сами карточки выглядят гораздо интереснее.


Сын, кстати, сразу заинтересовался и забрал несколько посмотреть.
До сих пор Атлас в основном жил на экране — страницы, посты, PDF. А теперь я впервые держу готовые карточки в руках. Это для меня очень круто!
Для проекта это новый этап.
Теперь хочу попробовать нормальную типографскую печать и посмотреть, что получится.
И ещё напомню: у «Атласа истории Земли» есть свои каналы в Telegram, ВК и Max. Там я выкладываю мобильную версию страниц — их удобнее читать с телефона.
Telegram: https://t.me/StoryAtlas
ВК: https://vk.ru/club239445103
Max: https://max.ru/join/Pqk96N4wZ9wgUUMZILAUzjdqhnq7SScnwj-5ww6O...
Если вам удобнее следить за проектом там — подписывайтесь.
Через неделю лязгнули колёса «столыпинского» вагона. Путь в областную тюрьму был недолгим, но в этом железном ящике время течет иначе. Пару недель перекантовался там, а потом снова вагон и конечная: легендарные «Кресты».
Питер встретил не парадными фасадами, а переполненными хатами. В «четверку» нас заталкивали человек по двенадцать-пятнадцать. Воздух густой, как кисель. Спали в две смены по графику, а те, кому не досталось места на шконке, вязали между ярусами самодельные гамаки. Настоящий человеческий муравейник, где каждый выживает сам.
Система выделила мне «положенного» адвоката. Пришла девчонка чистая «мокрощелка», будто вчера из-за парты юридического. Видимо, на мне решили потренироваться.На первую встречу принесла две пачки сигарет аттракцион неслыханной щедрости. Слово за слово, начала прощупывать почву: Есть кому заплатить? Родственники, связи?
Я смотрел на неё и понимал: она ждет, что я сейчас начну скулить. Но я никогда ни у кого ничего не просил. Это был мой путь и мой выбор. Нет никого, отрезал я. Работай с тем, что есть. Когда до неё дошло, что «бабок» здесь не выморозишь, интерес в глазах потух. На вторую свиданку она пришла уже без сигарет. Ну и черт с ней. Сами вывезем.
Суда ждал пару месяцев. Конвоировать меня приехали «свои» старшина из части и двое офицеров. Увидел знакомые рожи, спросил сразу: Где подельники мои? Как они? Старшина сплюнул: По три Дизеля дали. Но им фортануло. Под 50-летие Победы амнистия вышла и их смыло волной.
А я заезжал аккурат после прилива.Внутри что-то кольнуло. Снова сам по себе, снова против течения.
Офицеры смотрели на тюрьму, как на зоопарк. Дикие люди. Один, самый любопытный, шепчет: — Слышь, а бандитов-то много сидит? Настоящих? Я на него посмотрел как на идиота: Заедь, узнаешь. Заткнулся сразу. После этого дорога прошла молча.
Самый острый момент случился, когда меня вывели за ворота, прямо на Арсенальную набережную. Вот она Нева, через дорогу. Ветер в лицо, запах воды. В голове коротнуло: «А если сейчас рвануть? Прямо через парапет, в воду... Начнут они стрелять или зассут?» Это не был страх. Это была воля к свободе, которая требовала еще одного рывка. Но я стоял. Я понимал, что в этом раунде я не проиграл — я просто сделал выбор. Бегать бесконечно нельзя, нужно было зайти в эту клетку, чтобы выйти из неё другим человеком.
Судили военным судом. Прокурор запросил семь лет общего режима. Моя «защитница» выступила так, что даже я ничего не расслышал. Единственное, что она выдала — это легенду про мое «серьезное заболевание». Я-то знал, откуда ноги растут: на медкомиссии я исполнил старый фокус с батарейкой под язык, чтобы приборы сошли с ума и выдали аритмию. Надеялся, что спишут.Но суду было по хер на мои «сердечные» заскоки. — Четыре года общего режима, — зачитал судья.
Ну, думаю, четыре не семь. Выживем. Тогда я еще не знал, что это только начало.
Месяц в «Крестах» после суда пролетел как один бесконечный серый день. А потом — снова знакомый лязг. Как в той песне: «Вагон Столыпинский, кругом решёточки, конвой из Вологды — не до чечёточки…»
Этапный паёк — это особый вид издевательства, придуманный каким-то изощрённым садистом. Везти могут дня три, «столыпин» постоянно отцепляют в тупиках, где ты можешь сутки проторчать, изучая ржавчину на стенах. На весь этот марафон тебе выдают: буханку «черняги», 20 грамм сахара и, как финальный плевок в душу, солёную кильку. Эту рыбу никто в здравом уме не трогал. Сожрать её — значит подписать себе смертный приговор от жажды, а воды у конвоя допроситься сложнее, чем амнистии у прокурора. Видел я, как люди в голодные обмороки падали, пока эта килька в углу скалилась. Система не кормит — она проверяет твой желудок и гордость на излом.
На пересылке, в этапке, завёлся один «артист» — грузин. Ходил, распушив хвост, причёсывал всем, что он вор. Мы слушали этот порожняк молча. В нашем мире за базар спрашивают быстро и без прелюдий. Приехали в лагерь, и в первый же день, прямо в карантине, с этого «вора» спросили за пиздабольство. Зашли «торпеды» и устроили ему режим «земля-воздух». Объяснили коротко — за что. Вопросов не осталось. За свой базар отвечать надо всегда, даже если у тебя очень красивый акцент.
А потом началось то, что я называю «встреча выпускников». Повели нас в столовую на обед. Захожу — ба, знакомые всё лица! Навстречу чешет парняга, с которым на воле не раз куражили. — Ящик? Ты?! — Вот так встреча! Пошли, говорит, в барак, там Индеец сидит.
Зашли, чифирнули, гоняя «зэчку» по кругу. Повспоминали былые подвиги, от которых у прокурора бы волосы дыбом встали. Ящик заехал на трёшку за грабёж, Индеец — на шесть с половиной за разбой. Сидело в то время народу — тьма. У системы даже денег на робу не было, каждый ходил в своём — кто в кожанке, кто в чём заехал. Настоящий вольный стиль за колючей проволокой. Мода 90-х, коллекция «Осень–Этап».
Я подтянулся к пацанам. В один из дней тусуемся с Ящиком в локалке, крутимся на брусьях, железо тягаем — форму надо держать, в тюрьме слабых не любят. Смотрим, ведут новый этап в столовку. Глядь — рожа до боли знакомая. Котяра! Чешет сечку жрать, усами шевелит. «Бомонд собирается», — подумал я тогда. Котяра тоже отличился: бабки с продажи хаты пропил, залез куда-то не туда, дёрнул чужое и поехал к «хозяину» на три года отдыхать.
Короче, по итогу полгорода знакомых заехало. Жизнь за забором закипела, как в старые добрые времена, только декорации сменились на вышки и колючку. Но даже здесь я понимал: пацаны — это шум. Судьба — тишина. И вывозить её мне самому.
Потянулись будни. Полтора года скукоты: спортзал, нарды, книги. Работы никакой — сиди и тупей, пока мозг не превратится в кашу. После моих лесных движей эта лагерная тишина была невыносимой, тоска смертная. И тут движуха: по всему лагерю расклеили объявления. Мол, кто желает на колонию-поселение пишите заяву.«Хозяину», видать, нужно было лагерь подразгрузить. Люди — тяжёлый инвентарь.
Я прикинул расклад. Посылки и передачки мне никто не шлёт. Пацаны, конечно, ничего не говорили, делились по-братски, но мне самому стало не в жилу у них харчеваться. Тянуть с чужого кармана не моё. Я привык добиваться всего сам. А тут в объявлении ещё и приписка: поселение где-то рядом с домом. «Ништяк», думаю.
Катаю заявление. Прихожу на комиссию. Отрядник листает дело, кривится: -Так, взыскания есть... пару раз в изоляторе грелся. Поедешь за пределы области.
Ну, а хули делать? Собрался снова на этап. Только обещанное «рядом с домом» обернулось классическим маршрутом «через Тихвин на Валдай». Погнали меня в самую Архару- Архангельскую область. Добирался месяца полтора через кучу пересылок, где время замирает, а конвой звереет.
И вот, наконец, я на месте. Высадился. Знал бы я тогда, что эти архангельские леса станут моей главной школой, а «поселение» превратится в такую жесть, по сравнению с которой «Кресты»- оздоровительный лагерь.
Комары встретили меня первыми. Остальным я был не так интересен.
Этому рисунку уже больше двух лет. Тогда я только начинала осваивать цифровой инструмент — и главной задачей для меня было не столько изображение, сколько привыкание к среде.
Видеоуроки я посмотрела, но быстро поняла: они помогают только на старте, чтобы сориентироваться в меню. Дальше начинается другое — нужно, чтобы рука сама запоминала жесты, расположение слоёв, поведение кистей и дт. Чтобы работа в программе стала продолжением мысли.
Композиция построена на элементах мезенской росписи — конь, птицы, орнамент, красный и чёрный. Сознательно упростила задачу по содержанию, чтобы всё внимание ушло на привыкание к инструменту.
Мезенская роспись — одна из древнейших на Русском Севере. Название — от реки Мезень в Архангельской области. Второе имя — палащельская — от деревни Палащелье, где в XIX веке был центр промысла. В узоры мастера вкладывали целый рассказ или пожелание. Конь — символ солнца и оберег. Птицы — добро и свет. Многоярусность — три мира: нижний, средний, верхний. Цветов всего два — красный и чёрный. Красный добывали из местной глины, чёрный — из сажи со смолой лиственницы.
Если так судить, то опыт парней точит член. Чем больше было партнёров у парня, то тем тоньше член. Логично?
1) первый курс
2) второй курс
3) третий курс
4) четвертый курс