TverdyZnakBook

Глава 18. Срок и Нева

Через неделю лязгнули колёса «столыпинского» вагона. Путь в областную тюрьму был недолгим, но в этом железном ящике время течет иначе. Пару недель перекантовался там, а потом  снова вагон и конечная: легендарные «Кресты».

Питер встретил не парадными фасадами, а переполненными хатами. В «четверку» нас заталкивали человек по двенадцать-пятнадцать. Воздух густой, как кисель. Спали в две смены по графику, а те, кому не досталось места на шконке, вязали между ярусами самодельные гамаки. Настоящий человеческий муравейник, где каждый выживает сам.

Система выделила мне «положенного» адвоката. Пришла девчонка  чистая «мокрощелка», будто вчера из-за парты юридического. Видимо, на мне решили потренироваться.На первую встречу принесла две пачки сигарет  аттракцион неслыханной щедрости. Слово за слово, начала прощупывать почву:  Есть кому заплатить? Родственники, связи?

Я смотрел на неё и понимал: она ждет, что я сейчас начну скулить. Но я никогда ни у кого ничего не просил. Это был мой путь и мой выбор.  Нет никого,  отрезал я.  Работай с тем, что есть. Когда до неё дошло, что «бабок» здесь не выморозишь, интерес в глазах потух. На вторую свиданку она пришла уже без сигарет. Ну и черт с ней. Сами вывезем.

Суда ждал пару месяцев. Конвоировать меня приехали «свои»  старшина из части и двое офицеров. Увидел знакомые рожи, спросил сразу:  Где подельники мои? Как они? Старшина сплюнул: По три Дизеля дали. Но им фортануло. Под 50-летие Победы амнистия вышла  и их смыло волной.

А я заезжал аккурат после прилива.Внутри что-то кольнуло. Снова сам по себе, снова против течения.

Офицеры смотрели на тюрьму, как на зоопарк. Дикие люди. Один, самый любопытный, шепчет: — Слышь,  а бандитов-то много сидит? Настоящих? Я на него посмотрел как на идиота:  Заедь, узнаешь. Заткнулся сразу. После этого дорога прошла молча.

Самый острый момент случился, когда меня вывели за ворота, прямо на Арсенальную набережную. Вот она  Нева, через дорогу. Ветер в лицо, запах воды. В голове коротнуло: «А если сейчас рвануть? Прямо через парапет, в воду... Начнут они стрелять или зассут?» Это не был страх. Это была воля к свободе, которая требовала еще одного рывка. Но я стоял. Я понимал, что в этом раунде я не проиграл — я просто сделал выбор. Бегать бесконечно нельзя, нужно было зайти в эту клетку, чтобы выйти из неё другим человеком.

Судили военным судом. Прокурор запросил семь лет общего режима. Моя «защитница» выступила так, что даже я ничего не расслышал. Единственное, что она выдала — это легенду про мое «серьезное заболевание». Я-то знал, откуда ноги растут: на медкомиссии я исполнил старый фокус с батарейкой под язык, чтобы приборы сошли с ума и выдали аритмию. Надеялся, что спишут.Но суду было по хер на мои «сердечные» заскоки. — Четыре года общего режима, — зачитал судья.

Ну, думаю, четыре не семь. Выживем. Тогда я еще не знал, что это только начало.

  Глава 19. Сбор бомонда и билет в Архару

Месяц в «Крестах» после суда пролетел как один бесконечный серый день. А потом — снова знакомый лязг. Как в той песне: «Вагон Столыпинский, кругом решёточки, конвой из Вологды — не до чечёточки…»

Этапный паёк — это особый вид издевательства, придуманный каким-то изощрённым садистом. Везти могут дня три, «столыпин» постоянно отцепляют в тупиках, где ты можешь сутки проторчать, изучая ржавчину на стенах. На весь этот марафон тебе выдают: буханку «черняги», 20 грамм сахара и, как финальный плевок в душу, солёную кильку. Эту рыбу никто в здравом уме не трогал. Сожрать её — значит подписать себе смертный приговор от жажды, а воды у конвоя допроситься сложнее, чем амнистии у прокурора. Видел я, как люди в голодные обмороки падали, пока эта килька в углу скалилась. Система не кормит — она проверяет твой желудок и гордость на излом.

На пересылке, в этапке, завёлся один «артист» — грузин. Ходил, распушив хвост, причёсывал всем, что он вор. Мы слушали этот порожняк молча. В нашем мире за базар спрашивают быстро и без прелюдий. Приехали в лагерь, и в первый же день, прямо в карантине, с этого «вора» спросили за пиздабольство. Зашли «торпеды» и устроили ему режим «земля-воздух». Объяснили коротко — за что. Вопросов не осталось. За свой базар отвечать надо всегда, даже если у тебя очень красивый акцент.

А потом началось то, что я называю «встреча выпускников». Повели нас в столовую на обед. Захожу — ба, знакомые всё лица! Навстречу чешет парняга, с которым на воле не раз куражили. — Ящик? Ты?! — Вот так встреча! Пошли, говорит, в барак, там Индеец сидит.

Зашли, чифирнули, гоняя «зэчку» по кругу. Повспоминали былые подвиги, от которых у прокурора бы волосы дыбом встали. Ящик заехал на трёшку за грабёж, Индеец — на шесть с половиной за разбой. Сидело в то время народу — тьма. У системы даже денег на робу не было, каждый ходил в своём — кто в кожанке, кто в чём заехал. Настоящий вольный стиль за колючей проволокой. Мода 90-х, коллекция «Осень–Этап».

Я подтянулся к пацанам. В один из дней тусуемся с Ящиком в локалке, крутимся на брусьях, железо тягаем — форму надо держать, в тюрьме слабых не любят. Смотрим, ведут новый этап в столовку. Глядь — рожа до боли знакомая. Котяра! Чешет сечку жрать, усами шевелит. «Бомонд собирается», — подумал я тогда. Котяра тоже отличился: бабки с продажи хаты пропил, залез куда-то не туда, дёрнул чужое и поехал к «хозяину» на три года отдыхать.

Короче, по итогу полгорода знакомых заехало. Жизнь за забором закипела, как в старые добрые времена, только декорации сменились на вышки и колючку. Но даже здесь я понимал: пацаны — это шум. Судьба — тишина. И вывозить её мне самому.

Потянулись будни. Полтора года скукоты: спортзал, нарды, книги. Работы никакой — сиди и тупей, пока мозг не превратится в кашу. После моих лесных движей эта лагерная тишина была невыносимой, тоска смертная. И тут  движуха: по всему лагерю расклеили объявления. Мол, кто желает на колонию-поселение  пишите заяву.«Хозяину», видать, нужно было лагерь подразгрузить. Люди — тяжёлый инвентарь.

Я прикинул расклад. Посылки и передачки мне никто не шлёт. Пацаны, конечно, ничего не говорили, делились по-братски, но мне самому стало не в жилу у них харчеваться. Тянуть с чужого кармана  не моё. Я привык добиваться всего сам. А тут в объявлении ещё и приписка: поселение где-то рядом с домом. «Ништяк»,  думаю.

Катаю заявление. Прихожу на комиссию. Отрядник листает дело, кривится: -Так, взыскания есть... пару раз в изоляторе грелся.  Поедешь за пределы области.

Ну, а хули делать? Собрался снова на этап. Только обещанное «рядом с домом» обернулось классическим маршрутом «через Тихвин на Валдай». Погнали меня в самую Архару- Архангельскую область. Добирался месяца полтора через кучу пересылок, где время замирает, а конвой звереет.

И вот, наконец, я на месте. Высадился. Знал бы я тогда, что эти архангельские леса станут моей главной школой, а «поселение» превратится в такую жесть, по сравнению с которой «Кресты»- оздоровительный лагерь.

Комары встретили меня первыми. Остальным я был не так интересен.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 16. Сага Павлов и театр абсурда

На горизонте нарисовался ещё один персонаж — Раф. Прибился к нам с Жорой. Тип бегал по двум фронтам сразу: и от военкомата, и от ментов за какую-то кражу. Жил он на своей нычке, а я всё так же кантовался у Жоры.

Как-то копошимся во дворе, заняты делом. Вдруг — визг тормозов. Старая «копейка», из неё опера вылетают, как черти из табакерки. Я — на рывок к соседнему дому, у меня там в сарае запасная нычка была присмотрена. Долетаю, замок дергаю — не успел. Опер вылетает из-за угла и хватает меня за руку.

Всё, думаю. Приплыли. Отыграл своё. — Ты Раф? — тяжело дыша, спрашивает мент. Я мгновенно соображаю: ищут не меня. — Нет, я не Раф. — А где Раф? — Не знаю я такого. — А ты кто?

И тут из глубин подсознания вылетает первое, что пришло в голову: — Я? Сага Павлов.

Опер смотрит на меня секунду, верит и отпускает. — А чего убегал? — Да не убегал я, работаем тут просто.

Он разворачивается и уходит. Я стою, рука, которую он держал, еще горит, и думаю: «Как вы, блядь, работаете?» У тебя на меня ориентировка в каждом кабинете, ты меня за руку держишь — и веришь в «Сагу Павлова»? Театр абсурда. В тот момент я понял — они не всевидящие. Они такие же уставшие, как и мы.

Думаю что-бы Жору не подставить, решили мы с Рафом объединиться. Перебрались в мой дедов дом, он на самом краю стоял — удобно. На парадную дверь замок повесили для вида, а сами со стороны леса через окно заходили.

Раз встречаю племяша. Тот глазами вращает: — Дядь, я сегодня с опером одним тер, он сказал — до них слухи дошли, что вы в доме деда сидите. Вечером приедут брать.

Ну, дебилы, честное слово. Предупредили считай. Вечером мы с Рафом ушли в лес, засели в кустах и наблюдаем. Точняк — катит «копейка». Вылезли те же лица, походили вокруг дома, подергали двери, в окна постучали. Постояли, покурили — и уехали. Нычка спалена, ловить тут больше нечего.

Той же ночью подламываем магаз. Затариваемся хавкой, пойлом и идем к одному чуваку — тот только откинулся, знал места. — Есть, — говорит, — глухомань, к деду одному поедем.

Взяли трофеи, уехали к деду Киряю. Три недели тишины, водки и скуки. Глушь такая, что выть охота. В итоге запасы кончились, и гостеприимного деда мы покинули. Раф свалил к дядьке, тот ему тоже в уши настал чего-то. Выпал из обоймы так-же как и Вихрь. А я аккуратно вернулся к себе.

Жил так недели две. Вечер, подхожу к окну — и снова она. Ебучая «копейка» уже у крыльца. Прыгать в окно поздно, подставлюсь. Я заскочил в дальнюю комнату и вжался в нишу за старым шкафом, в самую черноту. Слышу — дверь открывается. Понял сразу: кто-то сдал, ключ у них был. Видимо, отчим не выдержал регулярных пиздюлей. И один ключ не сдал мне.

Стою тихо. Трое ходят по дому, половицы скрипят. Заглядывают везде. Один заходит в комнату, где я в нише за шкафом стою. Нет никого,  кричит своим.

Потом возвращается во второй раз.  Выходи!

Я понимаю: он меня не видит. Блефует. Сейчас развернется и уйдет. Но тут в голове что-то щелкнуло. Резко, как затвор. Не страх. Усталость.Эта бесконечная гонка, морковка на полях, баулы в 40 кило, Сага Павлов... Заебало. Отсижу своё  и начну жить. Хватит быть призраком. Мент уже шагнул к двери. И тут я понял если сейчас промолчу, всё продолжится. Лес, нычки, чужие имена. По хуй.Я вышел.

Глава 17. Из тени в клетку

Опер подпрыгнул так, будто под ним сработала противопехотная мина. Пять секунд мы просто смотрели друг на друга в полумраке комнаты. В его глазах читалось: «Твою мать, шкаф ожил». В моих — только глухая усталость и точка.

Я видел, как в его голове медленно проворачиваются шестеренки. Он стоял, не убирая руку от кобуры, и вдруг его рожа начала медленно менять цвет. До него доперло. Это был тот самый опер, который пару месяцев назад держал меня за рукав у Жориного сарая и слушал мои басни про Сагу Павлова.

Его лицо перекосило от осознания собственного полета: он ведь тогда сам меня отпустил! Он держал в руках свою премию, свою звездочку и свой отчет, а в итоге «съел» историю про колхозника и пошел дальше. Вид у него в этот момент был такой, будто ему в кашу плюнули, а он добавки попросил. Охуевшее выражение лица, в котором смешались злость, стыд и полное непонимание, как так-то?

— Так ты... — начал он, но слова застряли в горле. — Да, — обрезал я. — Работаем тут просто. Помнишь?

На крыльце у «копейки» замерли двое других. Видели бы вы их рожи. Они только что прочесали весь дом, заглянули в каждую щель и вынесли вердикт: «Пусто». А тут из двери выходит их коллега, красный как рак от злости на самого себя, и ведет под локоток «невидимку», которого они год не могли выцепить.

Щелчок наручников на запястьях отозвался где-то в позвоночнике. Металл был холодным и непривычно тяжелым. Хлопнула дверь «копейки», выбив облако пыли из старых сидений, и машина, издав свой фирменный ублюдский скрип, рванула с места.

Повезли в отдел. На этот раз никакой вежливости и «Василичей». Пока ехали, в салоне стоял густой штын дешевого табака и тяжелое молчание. Опер, который меня «выцепил», всю дорогу косился в зеркало заднего вида, его аж подбрасывало от мысли, каким идиотом он выглядел всё это время. А я смотрел в окно на пролетающие огни и чувствовал, как внутри затихает многомесячный гул.

В отделе началась скучная канцелярская классика. Пыльные папки, пожелтевшие ориентировки, бесконечные звонки в часть. Маховик системы, который я год тормозил палками, наконец-то провернулся и начал затягивать меня внутрь.

— Ну что, боец, — сказал начальник смены, сверяя мою фамилию с базой. — Год в бегах? Хороший кросс. Жаль только, финиш всегда один — в клетке.

Меня закрыли. Железная дверь захлопнулась, и этот звук поставил жирную точку в моей вольной жизни. В камере было сыро, воняло хлоркой и чужим отчаянием, но, как ни странно, в ту ночь я спал крепче, чем весь этот год в лесных нычках и чужих домах. Нервы-канаты наконец-то расслабились. Ни куда больше бежать не нужно.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 14. Церковная крыша и картофельный бизнес

До деревни бабули Вихря добирались окольными путями, как диверсанты в тылу врага. В саму деревню заходить побоялись — мало ли кто увидит. Выбрали позицию на окраине: старая, полуразрушенная церковь. Забрались на полуобвалившуюся крышу. Лежим над алтарём, греемся на солнце.Бог, видимо, был не против временных квартирантов. Сами, как коршуны, высматриваем добычу среди прохожих — ищем знакомые лица.

Смотрю — пацан какой-то бодро шагает по тропе. — Вихрь, смотри, твой? — Да, знаю его.

Вихрь свистнул, тот замер, огляделся. Заманили его к себе наверх. — Чего в деревне? Движухи не было? Про нас не спрашивали? — Да нет, — говорит, — тихо всё.

Выдохнули. Жратвы, говорим, притаракань. Он принес хавки, мы набили утробу, и на сытое пузо пришло решение: после такой прожарки надо заслуженно отдохнуть.

И начался в деревне движ. Ночью мы выходим на «дело» — копаем колхозную картошку мешками. Днем отправляем гонцов в город на рынок. Вечером они возвращаются с деньгами и затаркой, и начинается кутёж. Три недели пролетели как в сказке: рыбалка, водка, деревенский воздух и полный расслабон.

Но когда отдых начал надоедать, а спирт перестал радовать, решили двигать дальше. Вихрь предложил заскочить в город к его матери: шмотки нормальные взять, переодеться и обстановку разведать. Мать встретила в слезах, сказала, что из части только звонили, но никто не приезжал. Значит, в розыск по линии МВД нас еще не подали.

Дня три она капала нам на мозги: «Чего вы бегать будете всю жизнь? Идите сдавайтесь, пока не поздно». В итоге Вихрь сломался. Решил сдаться. И, как ни странно, правильно сделал — на той самой медкомиссии у него реально нашли какую-то болячку и комиссовали под чистую. Для него эта история закончилась.

А я? А что я. Я не Вихрь. Попылил дальше по дорогам в сторону своей родины. Снова старый добрый автостоп, снова обочины и ночные попутки.

Добрался до своих. Встречаю Жору. Тот смотрит очумелыми глазами: — Ты как? Что было-то после той самоволки? Дал ему весь расклад. Жора только головой покачал: — Да, въебался ты нормально. Домой тебе сейчас нельзя, палевно. Давай ко мне, у меня перекантуешься, а там подумаем.

Так я кинул свои кости на хате у Жоры. Почти на год. Жизнь превратилась в игру в прятки с государством, где призом была свобода, а ставкой уже не «дизель» а лагеря.

Глава 15. Проверка на излом: Нервы-канаты

Наступили времена тотальной разрухи. Страна трещала по швам, всё, что можно было спиздить, пиздилось без зазрения совести. А чем мы хуже? Крутились как могли. Цветнину с фабрик вытаскивали тоннами по ночам, магазины вскрывались так, что только шуба заворачивалась. Хаос был повсюду, и в этом хаосе я чувствовал себя как рыба в воде. От осознания того, что я вне закона, чердак снесло окончательно — стало на всё похуй.Сижу как-то ночью в ларьке у знакомой. Стук в окошко. Смотрю — тип не местный, прикинут справно, на руке «котлы» не плохие блестят. Купил водку нормальную, сигареты, бабками светанул небрежно. «Мой клиент», — мелькнула мысль.

Выждал, пока он отойдет подальше, чтобы продавщицу не подставлять. Догоняю его в тени. Руку — в нагрудный карман куртки «Аляска», и два пальца сквозь ткань в его сторону наставил. — Давай сюда, что купил, — говорю глухо. — Мне похуй, я в бегах, давай всё выгребай из карманов.

Бедолагу заколотило так, что я думал, он в обморок прямо там рухнет. — На, всё, что есть, забирай, только не стреляй! На вот, часы еще есть, забирай, только не стреляй! Выгреб я его полностью. Напоследок снял с его головы шляпу — понтовая такая была, фетровая — и растворился во мраке.Страшно было не ему.Страшно было то, что мне уже не было страшно.

Захожу как-то по темняку проведать, как там мой дом и отчим поживают. По темняку — потому что мусора уже землю носом рыли, ориентировка на меня по району гуляла вовсю. Захожу — а там картина маслом. Отчим уже кралю какую-то притащил с целым табором детей. — Нихуя ты тут семейную жизнь устроил, — говорю. — Хоть бы годовщины смерти матери дождался. Обида тогда внутри засела лютая, но сдержался.

Буквально через пару недель захожу снова — а там уже шалман, пиздец. У соседа через пару домов крыша сгорела, ну отчим его и приютил. Я не против, беда у человека, но тут уже за гранью было. Захожу — толпа: отчим, сосед-погорелец, кура эта ебаная и еще каких-то два типа. Сидят, бухают, ор, гам, дым коромыслом.

Ну, суки, не для того мой дед с бабкой на горбу по бревну таскали, строя этот дом, чтобы вы тут вертеп устроили. Первым об печку полетел отчим. Погорелец встал с лавки заступиться — и снова этот знакомый хруст сломанной ветки. Готов. Третий сам съебал, а последнего я просто за шкирку на улицу вытащил. — Всё, лавочка прикрыта. Сдаём ключи, и больше я вас здесь не наблюдаю. С ключами от дома забрал в качестве компенсации ключи от его мотоцикла «Восход» и бензопилу «Дружба». Ариведерчи.

Тут появилась тема свалить в ближнее зарубежье. У Жоры батя в первопрестольной продал бизнес, бабки — в банк, и переехал жить в союзную республику на проценты. Жил неплохо, каждый квартал приезжал в Москву, снимал набежавшие проценты и обратно. Появилась возможность свалить с ним.

Поехали мы в столицу встречать его. Приезжаем, время еще есть. — Пойдем, — говорит Жора, — на Красную площадь погуляем. — Пойдем. Нахуя поперлись — до сих пор не знаю. Идем, ебальниками расторговываем по сторонам. И тут — визг тормозов «Уазика». Этот скрип ни с чем не спутаешь. Вылетают гайдамаки с калашами и дубинами, окружили как стая шакалов. — Документы! У Жоры всё ровно, а у меня — откуда они? Ну, думаю, добегался. А у Жоры еще и ствол на кармане. Пиздец, приплыли.

Шмонают нас. Смотрю на Жору и охуеваю — нет ствола! Обыскивают меня — пусто. — Почему без паспорта ходишь? — спрашивает мент. Включаю «тупого колхозана»: — Да я не знаю... В Питер всё время ездил, там никогда не спрашивали. Мент важно так отвечает: — В Питере свой мэр, а у нас — свой. — И что дальше? — спрашиваю. — В отделение. Выясним личность, заплатишь штраф и отпустим.

Ну, мы же не идиоты, сразу всё поняли. Жора расчехлил лопатник, отслюнявил им купюр. Те сразу отдали честь, пожелали удачи и так же быстро исчезли, как появились. — Жора, где ствол? Как ты его умудрился скинуть, что я даже рядом не заметил? Он улыбается, рожа довольная. Смотрим — уехали гайдамаки. Разворачиваемся, подходим к газону, мимо которого шли. Глядь — лежит «Бульдожек», ждет хозяина. Ну, Жора, ну красава.

Встретили батю его, пару дней погудели. Но выяснилось, что без паспорта нынче сложно добраться до зарубежья. В итоге Жора с батей на самолете улетели дела утрясать, а я взял баул с формами от бывшего батиного производства — там металл какой-то дорогущий был, тяжелый пиздец, килограммов сорок весил. И на паровоз — обратно на родину.

Приехал уже ночью. Тащусь с этим баулом ебучим по пустым улицам. Навстречу — ментовский «Уазик». Поднапрягся изрядно: на меня ведь ориентировка есть, сразу упакуют. Проезжают мимо. Выдохнул. Но рано — снова слышу этот ублюдский скрип. Тормознули и задом едут, со мной поравнялись и в окна пялятся. А хули: полночь, тип в куртке с капюшоном баул еле прет — а вдруг труп в сторону плотины?

Иду, рожа кирпичом, нервы как пружина сжаты. Уже на старте, смотрю, куда дёргать, если что. С минуту они меня так испытывали, катясь рядом. Тоже, наверное, ждали, когда рвану — может, пострелять им хотелось. Но кто-то там ,на верху видимо был на моей стороне. Остановились, дали по коробке и уехали.

Я шел дальше и думал что-же у меня нервы то как канаты что-ли?Только канаты ведь тоже когда-то рвутся.
И никто не предупреждает — на каком именно узле.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 12. Последняя ночь в сапогах и рывок в никуда

Заслали гонца за «шилом» по проторенной тропе. Засели в каптёрке, разливаем. Только кружки брякнули дверь нараспашку. На пороге капитан, дежурный по части. «Палево»,  мелькнула мысль, но рука даже не дрогнула.

Товарищ капитан,  говорю, глядя ему прямо в глаза,  давайте с нами. Нас один хер завтра в один конец увезут. Терять уже нечего.

Повёлся кэп. Жизнь их, по ходу, ничему не учит. Один прапор уже въебался в жир ногами, связавшись с нами, а этот следом руку за кружкой тянет, рожа довольная. После пары кружек «Василич» уже не капитан, а братан: «Ты меня уважаешь?». Накидали его в мясо, до состояния ветоши. Пацаны тоже потихоньку рубанулись.

Остались мы вдвоем с Вихрем. Сидим, толкуем под тусклой лампочкой.  Заполируют ведь на дизель, Вихрь,  говорю я тихо.  А там жопа. Наш прапор там служил, рассказывал: жизни нет. Все команды либо строевым, либо бегом, пока легкие на плац не выплюнешь.

Решили надо дёргать. Сейчас или никогда.

Зашли в кубрик. Сделали из шинелей макеты под одеялами  скрутили поплотнее, чтобы до проверки или до самого подъема была фора. Если дежурный заглянет  вроде спят бойцы, мордой к стенке.

Вылезли через форточку. Ночной воздух сразу ударил в легкие, вышибая остатки спирта. Рядом с казармой стоял тентованный КрАЗ. В него сваливали гражданское шмотье  наше, в котором приехали. Старшина всё собирался вывезти его и сжечь, но руки не доходили. Эта армейская лень нас и спасла.

Нырнули под тент, начали рыться в куче тряпья. Нашёл даже свои брюки те самые, из прошлой жизни. Переоделись быстро, скидывая афганку как старую кожу.

И всё, лесами, через темноту, рванули в сторону трассы. Уходили быстро, стараясь не шуметь. Ноги по хвое, ветки в лицо, а внутри колотит. И вот он — запах свободы. Не кирза, не вакса, не казарменный штын, а запах мокрого леса и близкой дороги.

Мы вышли на трассу. Назад пути не было. Завтра утром в части начнется вой, а пока была только ночь и бесконечное шоссе.

Глава 13. Витамин «А» и причастие на обочине

По обочине пылили недолго. Слышу рокот — «Камаз» идет. По логике, в части еще должны дрыхнуть, Василич еще не протрезвел, а макеты под одеялами честно несут службу. Значит, за нами еще не чухнули.

Вылетаем на дорогу, машем. Скрежет тормозов, пыль в лицо. — Подкинешь, земляк, до Питера? Водила кивает: — Садитесь, пацаны, а то скукота, глаза уже закрываются. Хоть за жизнь потрещим.

Запрыгнули в кабину, мотор взревел. — Чего как тут оказались-то? — спрашивает водила, косясь на наш помятый вид. — Да к бабам ездили, — вру я, не моргнув глазом. — Проебали всё, теперь вот на попутках добираемся.

Довёз он нас до Питера, а нам оттуда еще триста верст пылить. Решили у Вихря бабули в деревне пока загаситься, «под корягу» залезть. Но была проблема: денег ни хрена, жрать охота так, что желудок к позвоночнику прилип. Наскребли по карманам последние тридцать рублей, купили один «Сникерс» на двоих. Зашли в какой-то подъезд, чтобы на улице не отсвечивать, пока маршрут строим. Заточили этот батончик, как самую дорогую икру в жизни, и двинули дальше на трассу — в сторону своей области.

Но фарт кончился. Среди бела дня попутка не шла. Ни одна блядь не останавливалась. Идем, ноги уже гудят, в животе пусто. Смотрю — вдоль дороги поле с морковью. — Вихрь, — говорю, — витамин «А» — это тоже топливо.

Залезли в борозду, надергали морковки, обтерли об траву и начали хомячить, как кролики переростки. Вроде и смешно, а зубы об землю скрипят. И вот тогда я понял странную вещь,когда бежишь, гордость быстро худеет первой.Остальное держится дольше.

Прошли  так километров шестьдесят. Ноль эмоций от пролетающих мимо тачек.

И тут на стоянке вижу «Волгу». Семья стоит, на багажнике скатерть разложили, обедают. Домашнее, пахнет настоящей едой. Мы подошли, вид стараемся поприличнее сделать, насколько это возможно после морковного поля. — Не докинете до областного?  спрашиваю. Ограбили нас, вот пешком идем, сил нет.

Люди попались добрые. Посмотрели на нас, пожалели:  Да конечно, сейчас покушаем и двинем.

Мы скромно отошли в сторонку. Сидели, ждали, пока они закончат своё таинство причащения домашними котлетами.Они ели медленно, по-домашнему.
Как будто жизнь — это просто дорога и термос с чаем.А мы стояли в стороне, как чужие на этом празднике нормальности.

Внутри всё клокотало от голода, но мы держали марку — не попрошайки ведь, а воины в бегах. Наконец, они сложились, и мы двинули в путь. В «Волге» было мягко, и на мгновение показалось, что дисбат — это просто страшный сон.Но дорога не любит иллюзий.Передышка, это тоже часть пути.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 10. Авиационный спирт и фиолетовая лампочка

Похоронили маман. Отчиму я тогда задал только один вопрос, глядя прямо в его пропитые глаза: «Что, сука, добухались?» Ответа не ждал — и так всё было ясно.

И тут пиздец начался по новой. На похоронах повстречал старых корешей, и всё, что я пытался оставить за воротами части, вернулось мгновенно. Вместо недели увольнения я задвинул на месяц. Кореша, кабаки, мутные хаты... Из части приезжали, искали, но хер там плавал. Если  надо потеряться — я под такую корягу забьюсь, что никакие патрули с собаками не сыщут.

Когда в башке немного прояснилось и гражданский угар надоел, я вернулся сам. На построении командир, глядя на мой сержантский похуизм, объявил пять суток ареста, но из-за нехватки людей впаял условку. Снова пропетлял. Но внутри уже сидел зверь, которому было тесно в уставе.

Через пару недель у пацана днюха. Решили отметить с размахом — как мы умеем. Затарились «шилом» (авиационным спиртом) в городке — там его чуть ли не в каждом доме барыжили. Вечер, выходной. Дежурным по части заступает прапор — молодой пацан, года на три старше нас. Слово за слово, и он плавно вливается в нашу дружную попойку.

Сидим, бухаем культурно, спирт обжигает нутро. И тут с КП приваливает Грек. Твою ж дивизию... Лучше бы ты там и оставался, чем в этот синий капкан припёрся. Градус в башке смешался с той старой обидой за «ненавижу русских».

— Ну что, Грек, — говорю, медленно поднимаясь, — говоришь, нас не любишь? Пошли-ка в умывальник, поговорим о международной политике.

Хорошо, что никого не посетила умная мысль взять у пьяного прапора ключи от оружейки и пошмалять из калашей. Было бы «событие великое», а так — просто локальная расправа. В умывальнике я выместил на нем всё: и смерть матери, и пропитую хату Котяры, и всю ту несправедливость, что жрала меня изнутри.

11 утра. Казарма спит мертвым сном. Грохот в дверь. Замполит ломится так, будто НАТО на пороге. Дверь ему открывает наш «герой»-прапор: в облёванной рубахе, в одном ботинке, глаза в разные стороны. Пиздец картина маслом. Замполит хватает вертушку и орет в штаб: «ЧП! Они тут все пьяные в дымину!»

Потом он подходит к кровати Грека. Тот с головой под одеялом спрятался, не шевелится. Замполит сдёргивает одеяло — и тут по казарме разносится крик ужаса: «Что-о-о с тобо-о-ой?!»

А тааам-там  не лицо. Там голова по форме как фиолетовая лампочка, огромная и светящаяся от гематом.Вердикт врачей: сотрясение мозга, минус челюсть (снова этот звук сухой ветки!), минус калитка на два зуба,минус три ребра, минус поломанный указательный палец, отбитые почки. Весь фиолетовый. Вот тогда я и понял: теперь у него точно есть за что ненавидеть нацию.Я выдал ему не просто причину — я выдал гарантию.Срок службы — пожизненно.

Что тут началось... Грека в госпиталь, весь офицерский состав на ушах. Нас всех — в ОЗК (общевойсковой защитный комплект) и бегать кругами по плацу, пока всё «шило» потом не выгнали. Мы бежали, задыхаясь в резине, а я думал: Точнее теперь стало понятно — это уже не игра.

Глава 11. Колесо правосудия и батарейка «Монтана»

Обиделся Грек. Раскатал заяву на всех, сучонок. Пацаны-то ему просто по «лосю» прописали, а он решил их в один котёл со мной запихнуть. Я ему прямо в глаза : «Нахуя ты пацанов грузишь? Грузи меня одного, мне терять нечего. У них семьи, родители. Но нет, говно внутри него раздулось до небес, загрузил всех.

Завели делюгу за неуставные. Дознавателем на первых парах назначили нашего же капитана. Рожа дебильная, взгляд как у телёнка — в глазах февраль, пустота и холод. Пиздец он в образ вошёл: папироса в зубах, руки за спиной, ходит по комнате с важной рожей, вопросы «умные» выжимает из себя. Шерлок хуев. Комедия, если бы не светивший нам срок.

Потом нарисовался профильный следак. Тот хоть по делу говорил. Спрашивает: «За что вы его так?» Я рассказал про «ненавижу русских», а он аж в лице переменился: «Не вздумайте так на суде говорить! А то еще и межнациональную рознь пришьют, поползете по этапу надолго». Я ему в ответ: «Хули нас сажать? В Чечню отправляйте и дело с концом». Но системе уже не нужны были герои, системе нужна была показательная порка — такая же, как той скакалкой в детстве.

Колесо закрутилось. Потащили нас на медкомиссию — проверять, не ёбу ли мы дались в этой лесной тишине. Старшина выдал нам парадку, и мы во главе с нашим подельником-прапором поехали на осмотр. Абсурд полный: обвиняемые и соучастник в одной связке едут «здоровье проверять».

Тут я понял — надо косить. А как косить, если я здоров как бык? Прохожу врачей — всё в норме, хоть завтра в космос. И тут озарение. Достаю из своих часов «Монтана» батарейку, закидываю её под язык — и на кардиограмму. Врач на ленту смотрит, глаза на лоб: «Ёпта, да у тебя сердце в клочья, как ты вообще ходишь?» Ирония судьбы:  оказался «сердечником». Сработала схема, вернулись в часть.

Служим дальше. Колесо крутится,делюга мутится. Идем на стрельбище.  Дайте автоматы, пострелять охота!  Кричу старшине.  Какие вам нахуй автоматы?  орет он в ответ.  Берите по лопате и в оцепление! Пострелял, блядь.

А в часть тем временем духов привезли. Один был тупорылый  просто пиздец. За какой-то косяк прописал ему «в душу» вроде и не сильно, а он, сука, поплыл по стенке и сполз. Я стою, смотрю на него и думаю: «Ну всё, пиздец. Одна делюга висит, сейчас еще труп духа на меня повесят. Заполируют по полной». Адреналина подкинуло в топку так, что пот прошиб. Но обошлось, очухался воин.

Через какое-то время  снова вызов в комендатуру. Смотрю, старшина нам парадку уже не выдает.  Хуярьте, говорит,  в «афганках». Тут я всё просек. Хуй ты нас наебёшь, старшина. Если парадку не дали  значит, назад мы уже не вернемся. Поедем оттуда на дизель (в дисбат) сто пудово.В голове стало тихо.Не страх. Не злость.Просто понимание, это уже не игра. Хули делать, братва? Надо устраивать отвальную. Последнюю ночь на воле.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу.

Глава 8. Вторые полгода: Хруст челюстей и «Маккормик» на голом полу

Это были странные полгода. Состояние «между небом и землей». Повестка в кармане греет, но до неё еще дожить надо, а кровь бурлит так, что тормоза просто выгорают. Казалось, надо догулять так, чтоб земля горела. И она загорелась.

Помню вечер в одном кабаке. Гудёж стоял неимоверный. Своих пацанов рядом не оказалось — кто в бегах, кто в отключке, —так что я прибился к старшакам. Сидим, бухаем, дым столбом, гитара надрывается, кто-то уже по классике машется в углу —обычный интерьер тех времён.

— Ребята, мы закрываемся, — послышался робкий голос барменши. Но кто её слушал? Нам было абсолютно по барабану, чего там эта овца блеет. Кураж только набрал обороты. Барменшу это всё подзаебало, и она сделала один короткий звонок тем, кто этот шалман крышевал.Дверь распахивается с таким грохотом, будто её вынесли танком. В кабак залетают человек пять братков. Ребята на спорте, глаза холодные — машина для перемалывания костей. Начали без прелюдий — просто зашли и давай всем ебальники крушить без разбора.

Старшак, что сидел рядом со мной, только успел начать вставать — мол, «вы чё, пацаны?». Договорить не успел. Короткий, сухой удар в бороду. Я даже сквозь музыку услышал этот хруст — минус челюсть, чувак сложился как тряпичная кукла. Такой звук бывает, когда ломают сухую ветку. Только это была челюсть. Подрываюсь, кидаюсь на ближайшего, но куда там... Пьяная реакция против боксерской — это лотерея, в которой я проиграл. Хрясь в бубен! Свет гаснет.

Следующее, что помню: я в вестибюле, пытаюсь вскарабкаться по стеночке. Ноги ватные, морда в крови, в руках эта блядская гитара и откуда она только взялась. Помяли нас тогда знатно. Мы-то на кураже и синьке, а они на дисциплине. Но ясности в голове не прибавилось.

Встречаю как-то Котяру. Тот сияет: — Пойдём ко мне! Скукота неимоверная, бахнем. Приходим. Котяра достаёт водяру —«Маккормик», серьезная вещь по тем временам. — С хуяли ты на таких куражах? — спрашиваю. — Откуда кэш? Котяра с довольной рожей заявляет: — Да шкаф продал!Тут у меня внутри что-то щелкнуло. «Приплыли», — думаю. Раз пошла такая тема, Кот не успокоится, пока не останется в четырех бетонных стенах. Но водка уже открыта. — Ну что, давай... Будем.

Два месяца марафона. Время превратилось в липкий серый кисель. В хате постоянно менялись люди: мутные личности, девки с размазанной тушью, какие-то залетные. В ход пошло всё. Сегодня пропили ковры, завтра — телевизор. Из квартиры исчезало всё, что не было прибито к полу гвоздями. Мы сидели на полу в пустеющем пространстве, и эхо от хохота становилось всё злее.

В итоге, когда из мебели остались только пыльные углы, Котяра обречённо вздохнул: — Пойду... дойду до одного места. Пошёл к местным дельцам. И за пару вечеров проебал хату окончательно. С концами.

Во время одного такого веселья зашли со знакомыми девчонками на квартиру и здесь я увидел её. В голове щелчок, она будет моей.Она была из другого мира и меня это контраст ударил сильнее чем вышибалы в кабаке.

Веселуха продолжалась, но я уже смотрел на всё это как через мутное стекло. В один момент я вдруг чётко осознал: всё, край. Если останусь здесь еще на неделю — не вывезу. Или сдохну, или превращусь в такое же привидение.

Срок по повестке подошёл идеально. Я, прямо в этом шальном угаре, не протрезвев толком, заваливаюсь в военкомат. Грязный,дерзкий, с перегаром, который можно поджигать. — Забирайте меня скорее! — ору. — Родину хочу защищать!

Военком посмотрел на меня, как на пришельца, но дело вытащил. — Ну, раз Родина зовет... Иди, защитник.Армия вдруг показалась самым безопасным местом из всех, где я был за последние месяцы.

Глава 9. Рубежи: Сержантский рай на краю географии

Старый добрый областной сборный пункт встретил такой вонью, что противогаз казался предметом первой необходимости.Штын стоял нечеловеческий. Источником «аромата» оказался местный «призрак» — чувачок, который косил уже недели две.

Покупатели обходили его как зачумленного, а он, пользуясь похуизмом, умудрялся накидываться в хлам и исполнять «золотой стандарт»: то обоссытся, то обосрётся прямо в штаны. Конкретно пацана не штырило идти в солдаты, и он выбрал путь биологической войны.

Я же в этот раз прошёл комиссию как по маслу. Законопатили нас в кубрик до утра. Дело привычное: скинулись, гонца через форточку в ночной город — и привет, прощальная гастроль. Утром просыпаюсь: решётки на окнах, нары, башка раскалывается.

Первая мысль: «Пиздец, добухались с Котом, я в КПЗ». И только когда пелена в мозгах начала оседать, вспомнил — я же на Рубежи еду, Родину защищать. Аж отлегло.

Приехал за нами замполит. Электричка, стук колёс, и вот мы — шесть человек — в доблестных ВВС. Задача — охранять суверенное небо от залетных чухонцев. Завели в казарму ночью, смотрю — в кубрике спят трое. Думаю: «Ну всё, деды, завтра знакомство, будем характер показывать».

Утром выясняется — хрен там. Эти трое — такие же «духи», приехали на две недели раньше нас. — Слышь, а деды-то где? —спрашиваю. — А нет дедов, — отвечают. — Один остался на всю часть, да и тот в военном городке кочегаром впахивает, уголь лопатой мослает.

Я даже приуныл слегка. Кто жизни учить будет? У кого опыт перенимать? Оказались мы на полном самовоспитании. Наш единственный «дед» в кочегарке зарабатывал больше нас, и когда он нас сникерсами угощал, было даже как-то не по понятиям— мы ему дань должны платить, а он нам — шоколадки. Рядом стоял батальон «чернопогонников», там всё наоборот: 25 дедов и ни одного духа. Они на нас смотрели голодными глазами, но тронуть не могли — не ихние мы, не по уставу.Так мы и строили свой собственный мир. Я сразу скорешился с пацанами — Утюгом и Каспером. Через пару недель я уже на сержантской должности, дежурный по роте, боевые дежурства... Чувствую — моё! Порядок, дисциплина, ответственность.

Начал даже про школу прапорщиков подумывать. Думал: «Неужели нашёл себя? Зашибись».Но судьба — сука злодейка, уже заносила кулак для конкретного панча.

Всё началось с зарядки. Я дежурный по роте, захожу в кубрик — стоят сапоги. Психанул: «Чья хуйня?!» — и выкинул их на взлётку к чертям собачьим. Нарисовывается Грек — третий из тех, что раньше нас приехали: — Ты чё охуел? Зачем выкинул? Русак ебучий, ненавижу вас!

Я аж замер. — Стоп, Грек. Повтори, что ты сказал? — Я вас, сука, русских, ненавижу!

Внутри всё похолодело. Я-то думал, у нас тут братство, а тут — падла затаилась. Пацанам ситуацию озвучил, но вопрос решили подвесить, чтобы эмоции поутихли. Зря мы его подвесили.

Через пару недель сижу на БД (боевом дежурстве). Приносят обед: «Дуй в казарму, командир вызывает». Прихожу в Ленинскую комнату. Командир смотрит странно, заботливо так: — Как себя чувствуешь? Как настрой? Я напрягся: «С хуя ли такая забота?» — Присядь, — говорит он и протягивает телеграмму.

Беру, читаю: «Срочно приезжай. Умерла мама».

В башке — короткое замыкание. Первая мысль — пиздёж. Думаю, это «черепов» совесть замучила, что не проводили нормально, вот и решили так извиниться, выдернуть меня. Мозг — штука странная, он до последнего за любую чушь цепляется, лишь бы правду не жрать.Так и ехал домой, не веря. Пока в окно дедова дома не заглянул и не увидел гроб.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9

Глава7.«Два года форы»

Путяга закончилась, и вместе с ней в небытие канула стипендия — те жалкие копейки, которые хоть как-то создавали иллюзию стабильности. На дворе стояло начало девяностых. Время, когда огромная страна рушилась с грохотом сносимой многоэтажки, а на её обломках начиналась настоящая грызня за место под солнцем.

Вчерашние лозунги про «труд на благо Родины» выцвели и пошли трещинами. Всем стало резко плевать, какой ты там «машинист широкого профиля», если у тебя нет хватки или зубов, чтобы вырвать свой кусок. Старые правила сдохли, а новые писались на ходу — на рынках, в подворотнях и в кабинетах, где вчерашние партийцы переобувались в коммерсантов.

Я стоял с дипломом в руках и понимал: государство мне больше ничего не должно, но и я ему задолжать не торопился. Армия маячила где-то на горизонте, но две отсрочки подряд дали мне те самые два года форы. Жить надо было здесь и сейчас. А «жить» в то время означало одно — крутиться так, чтобы искры летели.

Это был не просто отдых от учебы — это был реванш. Я начал наверстывать всё то, чего был лишен в интернатовских застенках и за что пахал на стройке. Кураж в чистом виде.Девяностые подливали масла в огонь. Вокруг всё менялось: музыка, шмотки, понятия. А я просто летел на этом кураже, не особо выбирая дорогу.

Эпизод 1. Мент-угонщик и два барана

Деньги в те годы обладали мистическим свойством: они возникали из ниоткуда и испарялись в никуда. Днем можно было вкалывать на стройке, ворочая бетонные блоки с «черепами», а вечером осесть в прокуренной сторожке, где под тусклой лампой метали «секу» или «двадцать одно». Жизнь бурлила в мутных водах: то цветнину где-нибудь подрежем, то на шабашке копейку выцепим. На кураж хватало, а о завтрашнем дне думать было не по понятиям.

Как-то вечером, когда дома стены начали давить, решил проветриться до кореша — жил тут рядом, через улицу. Тот только из армии вернулся и устроился в ментовку. Мент недоделанный, погоны еще не обмялись, а гонора — на целого генерала. Выходит он на крыльцо, уже плотно «на стакане», рожа довольная. Стоим, трем за жизнь, и тут он выдает: — Слышь, хочешь на тачке покататься?

Прикинул: у его брата «восьмерка» в гараже томится. Думаю, сейчас ключи вынесет. Но этот страж порядка лишь криво усмехнулся: — Чужая тачка всегда лучше едет. Пошли, тут во дворе «жига» бесхозная грустит, надо проветрить.

Приходим на место — «жиги» и след простыл. Кто-то оказался шустрее. Но азарт уже врубился, шкура ходуном заходила. Назад пути нет — кураж требует жертву. Пошли шакалить по темным дворам. Смотрим — стоит «Москвич» за невысоким забором, спит. Тихо зашли, вскрыли замок, выкатили этот гроб на нейтралке на дорогу, уже предвкушая ночной полет... и тут «клац»! На руле срабатывает противоугонка. Руль колом, колеса в сторону. Подергали, поматерились — если ломать силой, шума будет как от обвала в шахте. Плюнули, раздербанили из салона какую-то мелочевку, чтоб совсем уж не с пустыми руками уходить, и бросили это недоразумение прямо посреди улицы.

Расплата прилетела через неделю, прямо на фабрику, где вкалывал во вторую смену. Мастер с вытянутым лицом говорит: «Там на проходной милиция ждет». Шел к ним на расслабоне — думал, пацаны с работы что-то накосячили и меня в свидетели тянут. А на выходе приняли под белы рученьки и без лишних сантиментов упаковали в «бобик». Видимо, кто-то из «своих» сдал со всеми потрохами.

В отделе принимал опер по кличке Скворец. Редкостное говно и натуральный псих. Он метался по кабинету, брызгая слюной: — Такие, как твой дружок, мундир позорят! Честь офицера в грязь втаптывают! — орал он, заходясь в истерике. В какой-то момент его окончательно переклинило, он схватил со стола тяжеленную стеклянную пепельницу, полную окурков, и с диким замахом захуячил её в меня. Едва успел качнуть головой — эта дура провизжала в паре сантиметров от виска и с грохотом разлетелась о стену.

В протоколе рисовали «расстрельную» статью: и магнитофон «Сони» там якобы был, и три косаря денег в бардачке лежали. Столько в жизни не видел, сколько за тот гнилой «Москвич» приписали.

Но ирония девяностых в том, что закон — штука гибкая. Оказалось, корыто это принадлежало какому-то дальнему родственнику того самого кореша-мента. В итоге всё решили по-соседски: за угон и дебош выставили выкуп в два барана. Кореша с позором попёрли из органов, а меня, как несовершеннолетнего, поставили на учёт в детскую комнату милиции. Всего-то на пару месяцев — до восемнадцатилетия.

Первый серьезный «заход» закончился запахом бараньего шашлыка и клеймом в личном деле. Понял тогда одно: в этой жизни даже менты воруют, но отвечают за это всегда бараны.

Эпизод 2 Сон про «люксовку»

Как-то раз ко мне прибился одноклассник по «инкубатору» — интернатовское прошлое просто так не отпускает. Звали его Кулак. Завис он у меня месяца на три. Была у него одна идея-фикс, которая зудела в башке похлеще малярии: он приметил где-то «Яву-старуху» и твердо решил её приватизировать без спроса.

В один прекрасный день Кулак заявил: «Всё, пиздец, покой потерял, жить без неё не могу». Собрался и укатил на «промысел» куда-то на другой край области. Три дня о нем ни слуху ни духу.

Просыпаюсь я на четвертое утро от того, что меня кто-то неистово трясет за плечи. Глаза открываю — стоит Кулак. Рожа довольная, как у бегемота, в глазах — искры. — Вставай! Вставай, там «люксовка»! — орет. Я спросонья вообще не вдупляю, какая еще «люксовка». Думаю, парень окончательно перегрелся на трассе, пока за своей «старухой» охотился.

Подхожу к окну, тру глаза. А во дворе стоит она. Красавица. Нулевая, блестящая, красная «Ява-люкс». Таких на всю область по пальцам пересчитать. — Ни хера ты, Кулак, за «старушкой» сгонял... — только и смог выдать я.

Погоняли мы на ней пару месяцев. На пизженной технике долго ездить — всё равно что с гранатой без чеки в кармане гулять: рано или поздно рванет. Тут-то и выплыл наш старый знакомый — тот самый мент . Увидел аппарат и поплыл. Все уши прожужжал: «Продайте да продайте». В итоге втюхали мы ему эту «красаву» за шесть косариков.

Дальше судьба у мотоцикла пошла по рукам, как у вокзальной девки. Мент, почуяв палево, быстро перепродал её какому-то фанатику-коллекционеру. Тот над ней дрожал, пылинки сдувал, но мозгов бог не дал.

Финал у «Люксовки» вышел позорный и короткий. Этот фанатик припарковал её где-то в промышленной зоне — крайне неудачно, прямо на пути рабочего маршрута. В тот день по площадке шел ДТ-75. Тот самый гусеничный монстр, устройство которого я зубрил в путяге. Тракторист, не заметив красного глянца в зеркалах, просто проехал верхом. Лязг гусениц, хруст чехословацкого пластика — и от мечты Кулака остался ровный блин из металла и резины, впрессованный в грязный бетон.

Символично получилось: то, что мы учили пахать и сеять, в итоге похоронило наш «кураж». Шесть косарей мы давно прокутили, а «Ява» ушла в небытие под траками советского дизеля. Железо к железу, маразм к маразму.

Иконы и «тракторно-балетный»

Приходит как-то Кулак, рожа загадочная: — Слышь, нас тут на вечер встречи выпускников зовут. В наш родной «инкубатор». Я на него посмотрел, как на больного: — Кулак, ты в своём уме? Нас оттуда с позором выставили в «прекрасное далёко», а ты хочешь в актовом зале чаёк пить? — По хер, — говорит, — поехали, поглядим на эти лица.

Приезжаем. Всё как положено: актовый зал, пыльные занавески, видеокассета с нашего выпускного. Сидим, смотрим на свои юные и ещё не обременённые статьями физиономии. После кино начался допрос с пристрастием: кто где осел, кто чего добился. Подходит ко мне пионервожатая, улыбка до ушей: — Ну, рассказывай, где грызёшь гранит науки? Я, не моргнув глазом, выдаю: — В тракторно-балетном учусь. На стыке специальностей. Она аж просияла: — Это хорошо! Нам водители нужны, они у нас часто меняются… «Ага», — думаю я про себя, — «знаем мы, почему они у вас меняются. Мы же вездесущими были, все гаражи облазили и не раз слышали, как Гусь вас там на капотах „драл“». Но вслух, конечно, промолчал. Манеры, мать их.

Там же, на вечере, разговорились с одним одноклассником. Тот весь из себя деловой, мутит тему с «досками» — старыми иконами. А у меня как раз кореш был, дядька его — Дикобраз — тоже в этой теме плотно сидел. Решил я их свести, помочь «старому другу». Благородство — оно ведь до добра не доводит.

Через неделю эта троица «иконописцев» прилетает к Дикобразу. Начинаются качели: трёшь-мнёшь, экспертные мины. Дикобраз выносит вещь. Те смотрят с умными рожами, бабки в кармане светят, создают иллюзию сделки. И тут в моменте — резкий выпад! Толкают Дикобраза, хватают доску и на хода. Съебали, короче.

Я когда узнал — чуть не присел. Ни хрена себе подстава! Свёл человека с говнорылами, теперь перед Дикобразом отвечать. Но пацаны не учли одного нюанса: они свои рога не в ту розетку засунули. У Дикобраза друзья были из тех, чьи имена в криминальном мире шепчут с уважением.

Нашли этих гавриков быстрее, чем те успели икону перепродать. Спросили с них по всей строгости, «как с понимающих». Мораль истории проста: если идешь на дело с одноклассниками, убедись, что твои «понты» не закончатся там, где начинаются интересы серьезных людей.

Эпизод 3. Стратегический запас и спирт «Рояль»

В то время в ларьках начал появляться всякий яркий импорт, и мы с друганом  Дедом решили: этот Новый год встретим по-царски. За месяц до праздника, пока карманы еще приятно тянули бабки, закупились под завязку: импортные ликеры всех цветов радуги, водка, понтовые сигареты «More» в длинных пачках... Короче, собрали комплект «красивой жизни». Спрятали всё это добро и поклялись — до тридцать первого ни-ни.

Но месяц — это, сука, слишком долго для такой выдержки.

Как-то вечером возвращаюсь из бани. Расслабленный, чистый. Иду мимо нашей сторожки, заглядываю — а там Дед в карты шпилит. Глаза горят, азарт прет. — Слышь, Дед, — говорю, — хорош тут сидеть. Пойдем ко мне, после баньки по стопочке ликера чисто попробуем? Для аппетита. Деда два раза просить не надо. В нем этот «аристократ» проснулся мгновенно. — Только по одной стопке! — строго сказал он. — Чисто для дегустации.

Заваливаем, откупориваем первую бутылку. Накатили. Сидим, ждем прихода «элитной жизни». — Хрень какая-то, — выносит вердикт Дед. — Не распробовал. Давай по сигаретке «More» жахнем, закрепим эффект.

Распечатали пачку. Сидим, дымим длинными сигаретами, пальцы веером — элита, ёпта. Но ликер в стопке как-то подозрительно быстро закончился. — Ну, давай еще по одной? И всё, завязываем. — Давай, — соглашается Дед.

Очнулись мы под утро. Весь стратегический запас на Новый год был уничтожен под ноль. В процессе дегустации откуда-то взялись бабы, дискотека, безумный угар и кураж на всю катушку. Утром смотрю — голь перекатная. Бабок нет, ликера нет, «More» скурено, а Новый год уже стучится в двери своим костлявым кулаком.

Ну, горевать долго не в наших правилах. Если нет качества — возьмем количеством. Решение пришло само собой: вместо изящных бутылок с яркими наклейками взяли две литровые бутылки спирта «Рояль». Жестко, дешево и гарантированно в хлам.

В итоге праздник удался на славу. С «Роялем» в голове Новый год заиграл такими красками, которые никакому импортному ликеру и не снились. Эстетика сменилась практичностью, а кураж — тяжелым похмельем, но мы были довольны. Мы были живы.

Эпизод 4.Вокзальный спринт и Таллинский «брат»

В отрочестве тормозов не было вообще. Стою как-то на вокзале, тусуюсь, скукота смертная. Идёт Пиночет: — В техникум еду, — говорит. — Поехали со мной? — Говно вопрос!

До дома — одна затяжка бегом. Залетел, бабки схватил — и на поезд. Ехать целую ночь. В вагоне познакомились с каким-то кадром, и начался гудёж. Вагон ходуном, всю водку у проводницы выгребли, все деньги просадили под стук колёс. Гуляли на всю катушку, как в последний раз.

На утро выкатываемся на перрон — в головах колокола, в карманах ветер. Пацаны синие, по стенке сползают. — Ждите, — говорю, — сейчас пивка принесу, опохмелимся.

В те годы вокзальные площади были как восточный базар — торгаши на каждом углу, пиво, сиги, лабуда всякая. Подхожу к типу, который пивом банчит. Лицо кирпичом, два пальца в нагрудный карман, будто ствол там держу: — Пиво сюда гони, а то завалю прямо здесь.

Барыга поплыл, уже бутылки протягивает, но тут бабка рядом — торговка семечками — как заорёт на весь вокзал: «Милиция! Грабят!». Глядь — из-за угла омоновец вылетает. Ну, я и включил вторую передачу.

На площади скамейки в асфальт вмурованы — рядами, как барьеры на стадионе. Секция лёгкой атлетики не зря прошла: лечу через эти лавки, как на чемпионате Европы. Бег с препятствиями в чистом виде. Омоновец в своём обмундировании быстро сдулся, отстал метров на двадцать. И надо же было так... Вылетаю на финишную прямую, ноги на ровном месте заплетаются — и я рожей в асфальт. Привет, приехали.

Мент на спокойняках подошёл, браслеты защёлкнул — и в дежурку. Но пацаны не бросили: нашли того барыгу, как-то по-своему объяснили ему расклад, привели в отдел. Тот претензии забрал, и меня выпихнули на волю.

Припёрлись к Пиночету в общагу. Тот коменде в уши льёт: — Это брат мой родной, из Таллина приехал! Можно поживёт пару дней? Добрая душа пустила. Но «родство» длилось недолго. Через неделю нас обоих выставили с вещами на мороз. Ну а хули? Водка рекой, из-под двери дым шмали коромыслом, драка на дискотеке... Попросили освободить помещение.

Так закончились мои «таллинские гастроли».

Эпизод 5. Отсрочка ценой в кожанку

Отсрочки не покупались за деньги — их выписывала сама судьба, иногда предварительно съездив тебе по зубам.

Первый «заход» случился классически для тех лет. Прихожу домой — отчим в процессе, самогон течет, первач искушает. Отчим, как главный дегустатор, быстро ушел «в дрова», а я, недолго думая, сгреб весь улов — литра три бодрящего сэма — и рванул к пацанам. В ту ночь план был один: дискотека в соседнем поселке и полный бесконтрольный угар.

Мы «убрались» в мясо так, что память просто выключила камеру. Вспышка сознания: сижу на лавке у клуба, башка гудит. Подходит какой-то тип: «Там тебя твои зовут». Встаю, иду за ним. Свет фонаря резко обрывается тенью угла клуба. Шаг в темноту — и всё. Удар чем-то тяжелым, свет гаснет, титры.

Очнулся я уже без модной кожанки, отхуяченный так, что родная мать не узнала бы. Кое-как выполз на дорогу, поймал знакомых на «Яве» и дотянул до кровати. Утром — сквозь вату в голове — голос матери: «Вставай, повестка пришла, в военкомат пора». Я одеяло откидываю, рожу свою опухшую всовываю: «Ты серьезно? Посмотри на меня, какой на хер военкомат?». Мать только охнула.

Тут во дворе рокот — «Иж Планета» подкатил. Серый, кореш мой, глянул на этот «пейзаж» и сразу смекнул: — Слышь, раз такой расклад, давай косить на сотряс. Ща в больничку поедем, я научу, что петь.

И поехал «спектакль». Серый меня на «Планете» до приемного покоя доставил, там пацаны меня с двух сторон под белы рученьки подхватили, ведут — а я ноги волочу, спотыкаюсь, глаза закатываю. Актер без Оскара, но с реальными синяками. Уложили на кушетку, и я выдал всё по инструкции: «Тошнит, свет режет, ноги задираю — мир кружится».

Вердикт: сотрясение мозга. Две недели на больничной койке, капельницы, покой. А потом визит к неврологу. Та смотрит в карту, спрашивает: «Работаешь?». — Нет, — говорю, — в армию повестка пришла. — Нет, мил человек, — качает она головой. — С такой травмой тебе в армию сейчас никак нельзя. Лови отсрочку на полгода.

Так я получил свои первые шесть месяцев форы. Цена вопроса — кожаная куртка и пара недель головной боли. Кураж продолжался, но теперь я знал: если надо будет, «Планета» снова довезет меня до нужного диагноза.

Ирония была в том, что те, кто меня отоварил за клубом, думали, что подрезали у пацана кожанку и «победили». На деле же они, сами того не зная, подарили мне полгода вольной жизни. Кожанка — дело наживное, а вот время в девяностые стоило дороже любого золота. Я вышел из больнички с чистой совестью и официальной бумагой, понимая: пока у меня есть такие «режиссеры» как Серый и «Иж Планета» под задницей, мы еще повоюем с этой системой.

Эпизод 6. Траектория «Рояля» и трипперный заслон

Полгода пролетели как один день, и вот она — снова повестка. «Зануды», — подумал я. Видимо, у военкомата на меня были свои планы, но у меня на жизнь — свои. Решили делать отвальную. Денег — шаром покати, но праздник требовал размаха. Мой взгляд упал на старый добрый «Романтик-306». Оставлять его дома было нельзя: эти синеботы либо разъебали бы его в пьяном угаре, либо пропили за чекушку. Магнитофон ушел Коляну по честному курсу — за два литра спирта «Рояль». Это было серьезное подспорье.

На озеро! На наше место.Набрали хавки,бухла. Попрыгали по мотоциклам и рванули. Нас было человек десять. Был среди нас Буба — единственный, кто в тот день не пил. Мы торжественно сдали ему все ключи от техники и строго-настрого наказали: «Буба, что бы мы ни орали, как бы ни просили — ключи не отдавай. Мы будем в мясо».

Но музыка играла недолго. Через пару часов, когда два литра «Рояля» уже жгли нутро, «элита» потребовала колес. — Буба, давай ключи! Мы по деревням поедем, баб искать! Буба посмотрел на эту пьяную,  массу и понял: если не отдаст — затопчут. Ключи вернулись к хозяевам, и приключения начались.

Геха, Дед и я прыгаем на Гехин «Урал» с коляской. Геха за рулем, в глазах — туман, в башке — ветер. Несемся через деревню как чумные. — Геха, аккуратно, курицы! — ору я. А Геха, придурок, только коляску выше задирает и специально метит в пернатых. Давил их как в тире. Покуражились, вернулись на базу, влупили еще, и тут Гендос окончательно обмяк.  Сползая в траву, он протянул ключи: — Только... ик... не разбейте. — Да что ты, Геха, всё ровно будет!

Тут Серый выплывает на авансцену. Грудь колесом, физиономия сияет. Достает из футляра очки — складные, «Феррари», золотистые дужки. — Глядите, пацаны, что наковырял! Очки — пиздец каких денег стоят! — хвастается, крутит их перед нашими мутными глазами. Дед, увидев такую роскошь, сразу преобразился. Ему же в деревню ехать, баб цеплять — модник, ёпта. — Дай померить! Дай погазовать в них!

Садимся на этот несчастный «Урал». Дед за рулем в этих «Феррари», я в люльке. Несемся — пыль столбом. В какой-то момент мне стало мало места в коляске: «Дед, дай я за руль!». Пересаживаемся на ходу. И вот я топлю в сторону приключений. В одном из поворотов коляску задирает так, что она встает почти вертикально. Я и так, и сяк — не идет обратно, хоть ты тресни.

В башке вспышка: «Да и похуй!». Отпускаю руль, и мы на полном ходу летим под трехметровый кряж. А внизу, как назло, валун — охуенный такой, каменный монолит. Прямо в него и вошли.

Я вылетел через руль метров на пять. Дед, бедолага, так вцепился в ручку пассажирскую, что вырвал трос как шнурок от ботинка и улетел еще дальше меня. Тишина. Пыль оседает. Лежу и понимаю — живой. И тут меня накрывает такая истерика, что ржу, остановиться не могу. А из кустов кряхтение и голос Деда, полный мировой скорби: — Сука... за очки... ты  платить будешь...

Очухались. Смотрим на «Урал» — это больше не транспорт, это груда металлолома. Пацаны, почуяв неладное, примчались на своих мотах. — Во... а как вы туда съехали? — Не спрашивай, как съехали. Спроси, как живые остались!

Вернулись на базу. Геха спит без задних ног. Мы первым делом попрятали по кустам все топоры и ножи, мало ли что. Будим его аккуратно: — Геха... мы тебе тачку разбили. — Угу... — буркнул Гендос, даже не шевельнувшись. Утро для него было тяжелым, но предъявить не чего— сам ведь ключи отдал.

Время икс. Приезжаю в районный военкомат. Черепа даже не пришли проводить — бухали где-то в очередном тумане. Оказывается, я один со всего района еду Родину защищать. Приставили ко мне прапора, чтобы довез до областного сборного пункта. Прапору хотелось побыстрее со мной разделаться, и он меня по всем врачам в области без очереди протащил.

Самым последним был дерматовенеролог. Как западло,нет-бы первым был. Врач мужик тертый, херопатолог со стажем. — Венерические заболевания знаешь? — Да, — говорю, — триппер, сифилис... — Молодец. Снимай трусы.

Скидываю труханы. Я и сам не знал, что там что-то не так, но у врача на это дело чуйка была звериная. — Ооо, дружок... да у тебя триппер.

Твою ж мать! Я когда-нибудь доберусь до этой армии или нет? Надо было видеть рожу того прапора. Он стоял и обтекал, представляя, как будет объяснять начальству, почему не смог доставить одного-единственного бойца на рубежи.

А я что? Я поехал по старому маршруту: две недели в «триппербаре» и снова полгода отсрочки. В тот момент я искренне верил, что мы бессмертны. Девяностые внушали это лучше любой религии: ты можешь лететь в обрыв, травить организм «Роялем» или получать битой по бошке, но пока кураж не кончился — ты в игре.

Возвращаюсь  домой  а там гульба на всю ивановскую, черепа празднуют мое «отбытие». Захожу в комнату, кидаю сумку на стол и говорю:  Рановато расслабились, родичи. Я еще побуду.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9