TverdyZnakBook

Глава 41. Твердый знак и запах бруса

Сижу дома. Звонок в дверь. На пороге сестра жены, светится вся: — Ну что, папаша, поздравляю! Девочка!

Рванул в роддом. Внутрь, понятно, не пускают. Роддом одноэтажный, подбежал к окну, жена приподнимает и показывает мне этот крохотный комочек. Смотрю — а у дочки под глазом уже «фингал», сама себе пиздюлину поставила, пока на свет пробивалась. Улыбнулся. Ну, думаю, эта девчонка точно в нашу породу, настоящий «Твердый знак».

Пахать теперь надо было вдвойне. Вернулся к знакомому коммерсу — тому самому, из кабака с которым нас бандосы окучивали. Какой-то бесконечный день сурка: он выкупил здание старой швейной фабрики, переделывал под клуб и гостиницу. Днем я там станки на металлолом резал и бетон крушил, а ночью стоял на воротах в охране  клуба. Спал урывками, жил на адреналине.

Как-то заваливает Бабар, брат жены: — Есть тема по стройке в Питере. Дома из бруса рубить. Едешь?

Бабки были нужны позарез, на охране кабаков империю не построишь. Поехал. И вот там, когда взял в руки инструмент и пошел первый венец, я прямо кожей почувствовал: моё. Зашло. Дерево — оно живое, оно правду любит, как тайга. Всё получалось само собой, будто я всю жизнь только эти срубы и ставил.

Отработали сезон. Хозяин конторы оказался из тех персонажей, что боятся людей с собственным мнением. Ему не мастера были нужны, а послушные овцы, которые в рот заглядывают. Я молчать не привык: если человек говно, я ему об этом в глаза скажу, не посмотрю на чины. В итоге разругались в хлам. — Я увольняюсь, — говорю.

И тут я прихуел. Вся бригада, мужики, с которыми сезон пахали, выходят вперед: — Мы с тобой.

Я им в уши не ссал, за собой не тянул — это был их выбор. Предприниматель этот от злости чуть трубку не проглотил, орал там что-то: «Тебе пиздец! Кину! Разорю!». — Да иди ты на хер, придурок, — отвечаю. — Если ты к людям как к скоту относишься, не удивляйся, что загоны пустеют.

Позвонили заказчику напрямую. Тот мужик оказался адекватный, приехал, посмотрел на наши руки, на работу. В общем, погрузились всей толпой и уехали. А «хуйло лысое» осталось само со своими амбициями и пустым участком.

Дочка родилась с боевым раскрасом, и я понял — это знак. Наступало время, когда нужно было не просто «охранять» или «таскать», а созидать. Брус пахнет не так, как московская хлорка или соляра трелёвочника. Он пахнет домом.

То, что мужики ушли за мной — это был мой главный капитал. Не деньги, не инструмент, а доверие.В тот день я понял простую вещь.Деньги — не капитал.Люди — капитал.

Глава 42. Армейское эхо и доска почета

Иногда кажется, что судьба — это опытный следователь, который ведет тебя по кругу, постоянно подсовывая старые вещдоки. Приехали строить дом в Ленобласть. Выхожу из машины, оглядываюсь — и меня прошибает холодный пот. Это же то самое место, где я служил. Те же сосны, те же дороги. Аут. Судьба ни в какую не хотела уводить меня в сторону, всё время вплетала нить из прошлого в свежее полотно.

Пошли в поселок к магазину. Спрашиваю у местного мужика про одного человека — про своего старшину. Того самого, который мне парадку зажал, в ОЗК гонял и на «кресты» конвоиром приезжал. Личность легендарная в плохом смысле слова. — Знаю, — говорит мужик. — Вон в том доме у него мастерская, обувь чинит.

Захожу туда без всякой задней мысли, просто из любопытства. Пацаны мои — еще трое, — следом заваливают. А компания у нас подобралась та еще: один Бабар своим видом жути нагонял на полпоселка,под два метра роста,здоровый. И вот картина: тесная мастерская, запах клея, и мы — четыре хмурых строителя, заслонившие свет в дверях.

Привет, старшина, — говорю.Он поднимает глаза, узнает меня, и я прямо кожей чувствую, как по нему пробегает паническая судорога. В глазах — страх, в руках — недоеденный бутерброд. Он моментально закуривает «Беломорину» и бочком-бочком отходит в дальний угол к окну. Видимо, прикидывал пути отхода или ждал, что сейчас начнем его сапожным ножом на ремни резать за старые обиды.

Но я пришел не за этим. Посидели, закурили. — Часть расформировали, — глухо говорит он, поняв, что убивать не будут. — Делать нечего, вот, ковыряю ботинки.

Потом затянулся и усмехнулся: — А вам тогда, пацаны, показательную порку устроили. Ты, еще несколько лет на доске почета в части висел в качестве назидания — мол, смотрите, что бывает с теми, кто идет против системы. Чтобы другим неповадно было.

Я слушал его и думал: надо же, я уже лес валил, дома строил, дочку растил, а где-то там мой портрет всё еще служил пугалом для молодых пацанов.

Судьба крутит как ей угодно, и хер знает, чего от нее еще ждать. Я смотрел на этого постаревшего старшину в грязном фартуке и не чувствовал ничего. Ни злости, ни торжества. Он остался чинить старые штиблеты в расформированной глуши, а я шел строить новые дома.

Мое прошлое на доске почета — это был памятник тому, кто не сломался. А его настоящее в углу мастерской — памятник системе, которая выплевывает своих верных псов, как только они становятся не нужны. Я вышел на воздух и глубоко вдохнул запах сосен. Но интуиция шептала: на этом «пасхалки» от прошлого не закончились. Судьба только разогревалась.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 39. Ирония судьбы и монтажка

Стали жить у супруги. Мой дедов дом хоть и стоял, но для жизни уже не годился — старый, 1928 года постройки, одни стены. Начало нулевых — время мутное, все только очухиваться начинают, работы толком нет. Сидеть и ждать погоды я не привык, поэтому пошел туда, где лучше всего получалось — в лес.

Устроился к частнику на трелёвочник. И тут ирония судьбы выдала пируэт: работодателем моим оказался тот самый бандит из кабака, который когда-то вынес челюсть старшаку. Легализовался, оброс жирком, открыл делянку. Посидели, повспоминали тот замес, поугорали над историей. В общем, работать было можно.

В лесу расслабляться нельзя. Как-то раз закусались с местными деревенскими — они на соседнем участке валили. Тащу хлысты из делянки, выезжаю на площадку — а там наши уже в рукопашную сошлись. Видимо, кубатуру или границы не поделили.

Я долго не раздумывал: выскочил из трактора, монтажку в руку — и в самый замес. Повозились, бока друг другу намяли, пар выпустили. А через час уже сидели у одного костра, выпивали, будто ничего и не было. Сюр какой-то, но в тайге так: сначала монтажка, потом общий косяк.

Вскоре нарисовался в бригаде новый вальщик — Герман. Мутный тип, откуда-то приблудился. И стал я замечать: шеф подозрительно много знает о том, что происходит внутри коллектива. Слишком «ушастый» оказался босс.

Как-то раз едем с делянки на «буханке». Всех развезли, остались втроем: я, водила и этот Герман. Решил вывести его на чистую воду: — Хули ты, сука, барабанишь? — спрашиваю в лоб.

Тот начал «бек-мек», юлить, глазки прятать. Слушать это нытье не было желания. — На, сука, держи в бороду!

Удар зашел как надо. По итогу — опять у кого-то «лампочка фиолетовая», и больше мы этого персонажа на работе не видели. Шефу я потом прямо сказал: — Кто теперь тебе стучать-то будет? Тот только улыбнулся. Понял, что не стоит уши греть там, где мужики вкалывают. Работают нормально — не хер их трогать.

Тайга меня никак не хотела отпускать. Я думал, что закрыл эту дверь, а оказалось — просто перешел на новый участок. Опять соляра, опять троса, опять «фиолетовые лампочки» у тех, кто не умеет жить по-людски.

Я жил в квартире, но душой всё равно оставался в той колее, которую пробивал мой трелёвочник. Начало нулевых было временем странных союзов: бывшие враги становились партнерами, а вчерашние бандиты — легальными коммерсантами. Но принципы остались прежние: работай честно, за своих стой горой, а крыс дави в зародыше. Я снова зачекерил свою судьбу, и на этот раз трос держал крепко.

Глава 40. Строгий ошейник для крысы

В поисках себя прошло года три. Кидало по разным местам, пока случайно не занесло на стройку. На территории бывшего пионерлагеря затеяли масштабный проект — какой-то центр для детей. Собрал бригаду, встали на бетон. Работа — ад: целыми днями тачки в гору, заливка в опалубку, спина колом. Но выбирать не приходилось: жена беременная, ответственность уже не только за себя.

Когда сезон закончился и стройку заморозили на зиму, я остался там в качестве охранника. Выделили мне дом на территории. Зима, тишина, скукота смертная, зато времени вагон — читай, думай, устаканивай мысли. Но «тишина» продлилась недолго.

Как-то раз позвал в гости парней из летней бригады. Посидели, выпили, повспоминали трудовые будни. Уснул. Утром просыпаюсь — в доме никого, а вместе с «корешами» исчезла и бензопила. Инструмент в те времена — это хлеб.

Внутри всё просто вскипело. Ах вы ж гниды, на одной шконке сидели, один хлеб ломали. Забрало опустилось мгновенно. Иду к своей собаке — у меня боксер был, серьезный пес. Беру его строгий ошейник с шипами внутрь. За пазуху — выкрученную ножку от табурета. Всё, воспитательный процесс пошел.

Дую к первому персонажу. Стучу. Открывает — и сразу получает в бороду без здрасьте. Пока он глаза в кучу собирал, накидываю ему «строгач» на шею и волоку на улицу как пса. Люди кругом в ахуе: стоит мужик, а его на поводке с шипами тащат, да еще и «подмолаживают» периодически. А мне плевать, у меня внутри пожар.

Притаскиваю этого «питомца» ко второму типу. Залетаю, начинаю и его отоваривать. Тот сука подрывается, хватает отвертку и на меня. Увернулся. Кровь просто вскипела. Четыре ножки от табуретки я об их горбы переломал. Бил так, что дерево трещало, пока они в соплях не признались: пилу уже продали.

Звоню корешу. Тот по иронии судьбы знает барыгу, которому эти животные инструмент сдали. Подлетает джип, дверь хлопает,грузим одну «животину» в багажник как мешок картошки, второго я пинком отправил в туман. Поехали выкупать. Забрали «жучку», вернули своё. На обратном пути выкинули этого гандона посреди леса на трассе и уехали. Пусть бежит, может, на бегу голова прояснится.Откуда вы, крысы, только беретесь? Мы вместе в бетоне по колено стояли, тачки таскали, я вас в свой дом пустил. А вы за железку за пару тысяч готовы человека продать.

Я шел обратно по заснеженному лагерю и чувствовал только брезгливость. В мире, где всё покупается и продается, остались вещи, за которые надо ломать табуретки об хребты. Чтобы помнили: есть люди, а есть псы на поводке. И если ты решил стать псом — не удивляйся, когда на тебя наденут строгий ошейник.

Жена ждала ребенка, а я чистил пилу от чужой грязи.Новая жизнь уже начиналась.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:37 Точка Ноль и «Здрасьте, я пришел»

Месяц в деревне пролетел как один длинный выдох. Рыбалка с дядькой Толей, банька по-черному, ледяная сыворотка после парной — дядька подсадил на неё крепко. Мозги прочистились, мазут и лагерная пыль осели где-то на дне. Но пришло время двигать на историческую родину. Пора было начинать движение.

Приехал. Захожу в дедов дом — и застываю на пороге. Пустота. Только стены и крыша. Исчезло всё: от мебели до элементарных чашек. Вынесли под чистую. Я стоял посреди этой коробки и понимал: это и есть мой «откат в ноль». Если хочешь строить новую жизнь, строй ее с голых досок

Как-то вечером тусовались у Серого во дворе. Курим, треплемся, и тут вижу — идет по дороге. Та самая, на которую щелчок в башке сработал, когда мы с Котярой «Маккормик» на полу пили. Идет с подругой, спокойная, из другого мира.

Я вышел навстречу. Не стал юлить или выдумывать подкаты. — Здрасьте, — говорю. — Я пришел за тобой.

Привел ее к себе, в свой «богатый и обеспеченный» дом. Внутри — шаром покати: древний кухонный стол да пара тарелок. Весь мой капитал. Я посмотрел на нее: ну, всё, сейчас развернется и уйдет, решит, что я окончательный босяк. А она обвела взглядом мои хоромы и тихо так: — Ничего. Наживем.

В этот момент я понял: этот человек в меня поверил. А если в тебя верят, когда ты в точке ноль, с таким человеком можно идти хоть через тайгу, хоть через штыки.

Прошлое тянуло за рукав. Решил зайти к отчиму — просто посмотреть в глаза. Зашел. По взгляду увидел — шуганулся он знатно. Видать, совесть всё-таки где-то ворочалась, или просто страх перед тем, кто вернулся с Северов. Но я пришел не долги выбивать и не выяснять, кто меня тогда сдал. Это дело прошлое, перегорело.

Он, чтобы сменить тему, начал рассказывать про работу: — В Москве сейчас бригадой кабель тянем вдоль железки. Платят нормально. Хочешь — давай с нами?

Я прикинул: на первое время пойдет. Сидеть в пустых стенах и ждать маны небесной — не мой вариант. Надо закладывать первый кирпич в то самое «наживем». — Поеду, — говорю. — Посмотрим, что там за Москва.

Точка Ноль — самое честное состояние. Когда у тебя ничего нет, тебе нечего терять и не за что прятаться. Ты стоишь перед женщиной голый, как те стены в доме, и если она остается — значит, это по-настоящему.

Я уезжал в Москву тянуть кабель, зная, что за спиной теперь есть кто-то, ради кого стоит не просто выживать, а строить. Отец не успел зачекерить свою жизнь, его дерево свалило. Моя задача была — вытянуть свой трос до конца. И на этот раз я не собирался давать сухостою ни единого шанса.

Глава 38. Московский тупик и «лепила»

Работа — дрянь. Весь день кирка, лопата и бесконечная траншея. Я смотрел на этот кабель и понимал: это путь в никуда. Деградация. Жили в общаге всей толпой — очередной ебучий инкубатор, из которого я так мечтал вырваться. Но судьба-сучка приготовила другой сценарий.

Отчим простудился. Оставили его отлеживаться, уехали на объект. Вечером заходим — картина маслом: сидит на шконке, уставился в окно и несет какую-то дичь. Глаза пустые, ловит каких-то чертей. Понимаю — крыша потекла. Вызываю скорую.

Приезжает не врач, а какое-то хуйло в белом халате. Посмотрел брезгливо, вкатил два укола и свалил. Отчим уснул. А утром не проснулся. Ноль эмоций на крики и тряску. Кома.

Ну, ебаный в рот, думаю. Только выдохнул — и опять по уши в дерьме. Вызвал вторую бригаду, увезли под ИВЛ. Врачи выкатывают список лекарств: там ценник такой, что проще почку продать. Плазма крови, дефицитные препараты... Где мне, работяге с лопатой, взять такие бабки?

Решил — хватит. Буду играть по своим правилам. Вычислил того первого «лепилу», что на вызов приезжал и человека в коме бросил. Узнал, кто у них там главный, и поехал на разбор полётов. Захожу к главврачу скорой. Спокойно так, но с тем самым «северным» холодком в глазах, объясняю ситуацию:

— Как вопрос решать будем? По вине вашего сотрудника человек одной ногой в могиле. Список лекарств видели? Так вот, либо вы сейчас обеспечиваете полное лечение, либо я начинаю спрашивать с вас по законам тайги.

Понял он меня быстро. Видимо, в глазах моих прочитал, что мне терять особо нечего. Сошлись на том, что больница берет всё на себя. Лекарства нашлись мгновенно. Дежурили у кровати по очереди: я и брат отчима. День через день. Я смотрел на него, подключенного к аппаратам, и не чувствовал ни злобы, ни жалости. Через пару недель была очередь брата. Я вернулся с работы, захожу в комнату, он сидит на шконке. — Ну, как он? — спрашиваю. Брат просто скрестил руки на груди и сухо, без лишних слов: — Всё.

Теперь надо было везти тело на родину — 600 километров. Удовольствие не из дешевых, а денег — голяк. Я снова беру за ноздри того «лепилу»: «Отвечай, — говорю, — до конца за свой косяк». В итоге за его счет оформили всё: морг, ритуальные услуги, даже шмотки отчиму купили такие, каких он при жизни не носил. Еще и бабки на поминки вытряс. И главное — выделили «скорую», чтобы довезти гроб до самого дома.

Пока шла эта карусель, выхожу как-то с электрички — менты. «Документы предъявите». Денег на штраф с собой не было, они паспорт забрали: «Завтра принесешь — отдадим». Прихожу на следующий день в мусарню — концов не найти. Один мент сам шепнул: «Езжай ты к себе, парень. Легче новый паспорт дома сделать, чем этот тут выцарапать».

Короче, плюнул я на них. Погрузили гроб в «карету» и рванули. Привез его на родину, похоронил по-человечески. Все долги перед прошлым были закрыты.

Странное было зрелище: скорая помощь летит через две области, а внутри — гроб с человеком, который когда-то меня предал. Я ехал рядом и чувствовал только одно — я дожал эту ситуацию до конца.

В Москве я оставил свой паспорт и старые обиды.
У отчима теперь был лучший костюм в его жизни и место в родной земле.А у меня — пустота и чистый горизонт.Я вписался в эту историю.И закрыл её.По-мужски.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:35 Шлюз за спиной

Промариновали еще суток десять, и на майские выдернули на этап. Опять летучка, узкоколейка, пересылка. Афгана оставили на северах, на строгом, а меня погнали обратно «домой», на мою зону. Срока оставалось чуть больше месяца — видать, закрыли под шумок, чтобы не возиться со мной при освобождении.

Две недели тряски через две пересылки до областной тюрьмы. Сижу на централе, до воли — четыре дня. Вещи, что были, раздал пацанам — тоже детдомовские оказались, им нужнее. Думал, отсюда и вытолкнут за ворота, но нет. Никто не хочет возиться с бумагами. Снова шмон, «собирайся с вещами», этап.

Привезли в лагерь за три дня до звонка. Пока мотался по пересылкам, по сарафанному радио прилетела весточка: брательник двоюродный, внук той самой бабушки-опекуна, тоже заехал.

Ведут нас из карантина в столовую, смотрю — трется в локалке знакомый профиль. Сошлись, чифирнули у него в отряде. Жизнь — сука, крутит как хочет. Брат отхватил восемь годков: заступился за мать, ёбнул отчима. Коротко и ясно. — Езжай к нам в деревню, — говорит он, наливая чифир. — Отдохни. Там мать и дядька Толя.

На том и порешили. Хоть какой-то причал после этой каторги. Даже из карантина выйти в лагерь не успел — выдернули на освобождение.

Последний шмон, роспись в бумагах, справка в кармане. Тяжелый металл шлюза за спиной закрылся с таким звуком, будто точку в деле поставили кувалдой.

Странное чувство. Ты раздаешь вещи пацанам, пьешь последний чифир с братом и выходишь в мир, где у тебя нет ничего, кроме справки и адреса деревни, в которой тебя не ждут.

Сзади осталась тайга, мазут и Косой с его ублюдским баяном. Впереди — тишина. Система выплюнула меня, так и не сумев переварить.Стою у ворот и ловлю дежавю.Инкубатор. Уже проходили.

Планка замерла. Я выжил.Значит, теперь придется жить.

Глава:36 Белее снега

Автовокзал встретил гарью и суетой. Автобус до областного центра, звонок Серому — и вот уже знакомые лица. Серый подкатил на Ауди. Пока я в тайге мазут глотал, пацаны пересели с Ижей на иномарки. Посидели, перетерли, они укатили по своим делам, а я двинул к Вихрю.

Дверь открыла его мать. Посмотрела на меня, как на призрака. — Женился он, — говорит. — Ребенок у него. Не надо его дергать, не ломай человеку жизнь. Мне два раза объяснять не надо. Кивнул и ушел. Заставлять ее нервничать своим присутствием — не мой формат. Прошлое должно оставаться в прошлом.

Электричка до деревни брата, стук колес, мысли вразброд. Встретили нормально, по-людски. Тетка выделила комнату, и я впервые за долгое время почувствовал, что можно просто выдохнуть.

Вечером сидели с дядькой Толей. Он долго молчал, курил, потом спросил: — Ну, чего на поселении-то делал? Кем работал? — Чокеровщиком, — отвечаю. — Троса на себе тягал, лес валил.

Дядька замер, посмотрел на меня как-то странно. — Прямо как Сашка, отец твой...

Мать когда-то вскользь говорила, что родители уехали в Коми за длинным рублем, там я и родился. Сказала только, что отец погиб на лесоповале, когда мне было восемь месяцев. Подробностей я не знал. До этого дня.

— Зачекерил он ствол, — глухо начал дядька Толя. — Трактор лебёдкой натянул, зацепил сухостой, и дерево пошло. Батька твой даже отпрыгнуть не успел. Насмерть сразу.

Он затянулся, выдохнул дым в потолок и добавил: — Не верь, если будут врать, что мозги у человека серые. Мы когда тело забирать приехали... они были белее снега.

Я стоял и молчал. В голове крутилось только одно: я прошел те же тропы, таскал те же троса и дышал тем же хвойным перегаром, что и он. Тайга забрала его, а меня — выплюнула обратно.

Странная штука — жизнь. Она ведет тебя за руку по кругу, и ты даже не подозреваешь об этом. Я поехал «покорять тайгу», думая, что это мой выбор, мой путь. А на самом деле я просто доделывал то, что не успел отец.

Что хотела сказать мне судьба, бросив чокер мне на плечи через столько лет? Может, я должен был выжить там, где не смог он? Или просто прочувствовать на себе тяжесть того самого троса, который оборвал его жизнь?

Я вернулся из леса живым. У него мозги были белее снега, а у меня внутри застыл холодный бетон. Я завершил его миссию или только начал свою — я не знал.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:33 Цена милосердия

Делать нехер. Подцепляем кабушет и попёрли в сторону другой делянки. Кочевники, блядь, вечные странники ледяных пустот. Тащились целый день по уши в грязи. Я проклинал всё на свете: почему каждый наш переход выпадает на весну? Как только начинает таять, так мы в самом эпицентре этой каши.

Ночь застала в пути. Бросили якорь на ночлег прямо в лесу. Сварили пожрать, поужинали. Я покормил щенка — завел себе кореша, маленького такого, черного. Единственное чистое существо во всем этом мазутном аду. Легли спать, а на утро — снова рев мотора. Афган за рычагами, я на капоте, чернявый в кабушете. Прём.

Еду, а сам думу думаю: может, пронесло? Может, не сдал тщедушный? Вторые сутки пошли, а гайдамаков нет. И только я успел примерить на Косую суку ярлык благородства, как оборачиваюсь назад. Просека длинная, прямая, просматривается до горизонта. И там, в самом конце, едва заметная точка. «Шишига» ползет.

— Стой! — ору Афгану. — Приехали! Мусора прут!

Афган, горячая голова, уже ствол тащит из кабушета. Глаза бешеные. — Спрячь! — забираю у него двустволку. — Здесь тебе не Кабул. Начнем палить — нас тут и положат. У них патронов поболее будет, и калаши против нашей пукалки — это приговор.

Расстояние еще приличное, им по этой колее долго до нас ползти. Мы отошли с дороги, стоим, репу чешем.В голове одна мысль: если не съебём сейчас — нам конец. В изоляторе нас живыми не оставят. Будут убивать долго, со вкусом, вспоминая и «мусоровозку», и Косого, и всё наше «нефтяное» величие.Я сплюнул в грязный талый снег горькую «гильзу» «Беломора». Горло саднило, но этот едкий дым был единственным, что еще держало в сознании. «Шишига» перла по колее уверенно, как зверь, почуявший кровь, отрезая нам последние метры к спасению.

Слышь Афган— Если свалим в тайгу — один хер поймают, — я не отводил взгляда от решетки радиатора, которая росла с каждой секундой. — Пристрелят «при попытке к бегству», отпишутся и забудут в тот же вечер.

Внутри всё кипело от ярости на ту гниду, из-за которой мы оказались в этой заснеженной западне. И нахуя надо было оставлять в живых этого Косого стукача? Надо было ёбнуть суку сразу да под выворотень закинуть. Медведь по весне нашёл бы — хоть ему было бы что пожрать после спячки...

Но мы оставили его жить. И теперь эта наша «человечность» хрустела под колесами приближающегося ГАЗа. В тот момент, сжимая в руке холодный металл двустволки, я понял: верить нельзя никому. Только себе. Только своему хребту. Если я выберусь из этой мясорубки, я поставлю на всём этом гребаном мире огромный, жирный Твердый Знак.

В ту минуту, глядя на приближающийся ГАЗ-66, я понял, что милосердие — это самая дорогая роскошь в мире. Мы не убили Косого, потому что хотели остаться людьми. Мы дали ему шанс, а он использовал его, чтобы затянуть петлю на наших шеях.

Говорят, что добро должно быть с кулаками. В тайге добро должно быть с обухом топора и без лишних свидетелей. Но, как ни странно, именно этот выбор — оставить врага в живых — и сделал меня окончательно твердым. Ты ставишь «Ъ» не тогда, когда убиваешь, а тогда, когда принимаешь последствия своего решения.

Мы стояли в грязи, ждали свою судьбу и знали: за эту весну мы заплатим по самому высокому счету. Но даже тогда, сжимая в руках бесполезную двустволку, я знал — я выстою. Потому что валун не боится столкновения с машиной. Он просто ждет.

Глава:34 Утренняя гимнастика и прощальный аккорд

Делать нехуй. Сдаемся. Я запихнул двустволку поглубже в мох, присыпал талым снегом— пусть лес хранит, может, еще пригодится. Стали ждать. Гайдамаки долго рассусоливать не стали: повыскакивали из своей мусоровозки, как бешеные ротвейлеры, и сразу в расход. Месили нас прямо в весенней грязи, с каким-то утробным азартом. Видать, Косой для них был не просто стукачом, а ценным активом. Мы сломали шестерёнку в их системе, а система таких поломок не прощает.

Отпиздошили знатно. Перед тем как закинули в «шишигу», я успел крикнуть: — Щенка хоть заберите! Сдохнет один в лесу! Опер сплюнул: — Ты, блядь, о себе подумай, как бы самому тут не прижмуриться. Гандон,думаю. Позже, когда уже отъехали, один сердобольный проснулся: «Щенка, мол, жалко». Но я знал — выживет малой. Хавка была оставлена, а технику посреди дороги надолго не бросят.

Опять цугундер. Нас раскидали по разным хатам, дали отдышаться до утра, а с рассветом началась «утренняя гимнастика». Сначала выдернули Афгана. Молотили долго, с оттяжкой. Слышу — волокут обратно по галёре. Тяжело волокут, значит, либо в отключке, либо край.Я, зная этот техпроцесс, предусмотрительно набрал полную кружку воды и поставил у самого входа. Чтобы когда меня, поломанного, зашвырнут внутрь, я мог дотянуться. Не ошибся. После экзекуции сил хватило только на то, чтобы доползти до этой кружки. Банально всё, ничего нового.

Дали по 15 суток. Скукота смертная. Сидели по одному, но в соседних камерах — лежали у «кабуры» (отверстия в стене) и целыми днями строили планы мести. Особо хотели спросить с одного оперка — мелкий, рыжий, обиженный жизнью задрот, в котором говна было больше, чем в слоне. Таких в школе даже девчонки пиздят, а тут он власть почуял.

Отсидели пятнашку. Выходим. Я уж грешным делом подумал — воля! Ну, или хотя бы обратно в тайгу, к родному трактору, который заждался нашего веселья. Заходим в барак, а там — картина маслом. Сидят мужики с ЛЗУ, а посреди них — Косой. Сидит, сука, на баяне играет, как ни в чем не бывало.

Я даже сообразить не успел, сон это или явь, как Косой нас увидел. Глаза по пятаку, шмыг в дверь — только его и видели вместе с этим ублюдским баяном. Но свободой мы дышали недолго. Эта гнида, видать, сразу донесла. Прибегает отрядник: — А чего это вы тут делаете? Вы в изоляторе должны быть!

Нас тут же «заполировали» обратно в трюм. Успели только по одной сигарете выкурить, даже чифирнуть не дали. Всё. Курорт закончился. Впереди — этап.

В ту минуту, когда нас вели обратно в камеру после пяти минут «свободы», я понял: система — это не стены и не колючка. Система — это такие вот Косые с баянами и рыжие оперки, которые питаются твоей слабостью. Мы могли бы озлобиться, могли бы сломаться, но вместо этого мы лежали у стены и смеялись, вспоминая, как Косой подпрыгнул со своим баяном.

Нас везли на этап, и я знал: тайга никуда не денется. Она останется в легких вместе с дымом «Беломора», останется в шрамах на спине. Мы проиграли этот раунд, но не войну. Если ты можешь пить воду из кружки после того, как тебя превратили в отбивную, и при этом думать о мести — значит, твой Твердый Знак на месте.

Этап — это просто дорога. А дорогу мы уже проходили.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:31 Ченч на миллион и весенний угар

Ближе к концу зимы мы с Афганом окончательно почувствовали себя хозяевами тайги. Как-то раз забрели в деревню к местным мужикам. Слово за слово, стакан за стаканом — и в синих парах родилась «гениальная» идея. У них был ТДТ-55, подуставший, побитый жизнью, а наш — еще бодрячком. — Слышь, земляк, — говорим, — а давай махнемся не глядя? С вас — доплата и «бонус».

Ударили по рукам. Навели ченч: 55-ку на 55-ку. Деревенские нам сверху бабок накинули и в придачу — двустволку. Вещь в лесу нужная, лишней не будет. Я сейчас вспоминаю и думаю: если бы мусора про этот «бартер» узнали, нас бы прямо в тот торф и закатали бы за хищение и незаконный оборот. Но тогда море было по колено. Прокатило.

Зима выдыхалась. Делянку мы выкосили под ноль, план дали. Все бригады уже потянулись на новые точки, сворачивали лагерь, а мы с Афганом не торопились. Грустно было такое место оставлять: деревня под боком, соляра течет, «бизнес» крутится. Под шумок решили еще на пару дней задержаться, покуражиться напоследок.

И надо же было такому случиться, что Косой — наш повар-стукач — тоже там задержался. Ходил, вынюхивал своими косыми зенками, а мы и в ус не дули. Весна наступала на пятки, солнце жарило, настроение — огонь, в кармане пресс, за спиной ствол. Казалось, жизнь — это один сплошной фарт. Но глубоко внутри, там, где живет тот самый «холодок», я уже чуял: добром этот фестиваль не кончится.

Знаешь, в жизни есть такие моменты, когда ты летишь на полной скорости и кажется, что ты неуязвим. Ты только что обменял государственный трактор на деньги и ружье, ты пьешь с местными и плюешь на режим. Это и есть та самая ловушка «золотого времени».

Когда ты долго живешь на грани, у тебя притупляется чувство опасности. Ты начинаешь путать свободу с вседозволенностью. Мы с Афганом думали, что мы — короли этой объездной дороги, а на самом деле мы просто подставляли шеи под топор, который уже занес Косой или сама судьба.

Весна — обманчивое время. Снег тает, обнажая всё то дерьмо, что накопилось за зиму. И наш «ченч», и наше ружье, и наша наглость — всё это должно было вылезти наружу. Планка была задрана так высоко, что падать оставалось только в бездну. И Косой за спиной был тем самым звоночком, который мы предпочли не заметить за звоном стаканов.

Глава:32 Сто грамм для смертника

Сидим с Афганом в кабушете. На столе спирт, в головах — туман и весенний кураж. Толкуем за жизнь, за волю, и тут — скрип двери. На пороге Косой. Заходит, жалом своим гнилым водит, вынюхивает. У меня внутри аж всё зазбоило — дежавю, сука. Армия, Грек, предательство... всё повторяется по кругу, как заезженная пластинка.

— Чего тебе? — спрашиваю, а голос уже чужой, стальной. — Можно с вами? — лепечет, а сам зенками по углам рыщет. — Налей ему, Афган, — киваю. — На, пей, тварь.

Он берет стакан, опрокидывает. Я смотрю на него, как на покойника, и выдаю: — Перед смертью не надышишься, сука.

До этого тугодума не сразу дошло, что это были его законные сто грамм перед казнью. А когда отдуплился — начал пятиться к выходу. Куда там! Хватаю его за шиворот и со всей дури об печку бошкой — нна, блядюга! Осела крыса. — Афган, давай верёвку!

Привязали эту мразь к буржуйке. Пусть поспит, пока мы решим, что с ним дальше делать. А поводов было — вагон. Мало того что стучал, так еще и продукты у мужиков крысил, когда поваром стал. Сели дальше пить, думу думать. В перерывах между стаканами так нарезались, что в итоге рубануло обоих прямо там, за столом.

Очухиваюсь — в голове колокол, глаза открываю, а веревка пустая. Этой животины след простыл. Херово связали по синьке, недооценили волю крысы к жизни. Вылетаю из кабушета, глядь на дорогу — а он уже прилично так отмахал, к лесу тянет.

Ах ты ж гад! Он одного не учел: в «инкубаторе» я легкой атлетикой и велоспортом не зря занимался. Дыхалка, конечно, уже не та, но на злости пер на второй передаче. Догнал быстро. Сбиваю с ног, он летит в канаву, в самую жижу, и прямо там начинаю его хуячить. Бил за всё: за зиму, за мазут, за его гнилую душонку. Потом за шкирку и волоку его, как тушу сохатого, обратно по грязи на участок.

Захожу — Афган спит как младенец, ему хоть из пушки над ухом пали. Растолкал его: — Вставай, шлецик съебать хотел. Надо решать вопрос.

На этот раз привязали его к дереву на улице, чтоб наверняка. Снова на толковище засели. Афган, недолго думая, выдает: — Давай его ёбнем. Закопаем в торф, и концы в воду.

Я посмотрел на Косого. Тот синий весь, трясется, фиолетовая «лампа»— точь-в-точь как у того Грека. — Нет, — говорю. — Хуй потом в какой церкви отмолишься. Мразота он конченная, но кто мы такие, чтобы решать, жить человеку или нет?

Сжалились. Решили, что получил он свое сполна. Отвязали, объяснили на пальцах, за что отгреб. Он скулит: — Всё понял, мужики! Всё нормально, с ЛЗУ спишусь и больше вы обо мне не услышите, век воли не видать!

Я смотрел на него и понимал:нет в нём того стержня, что был у Коня.Душонка слабая, гнилая насквозь. Отпустили. Он уполз в свой кабушет, а на утро заглядываю — пусто. Свалил ночью, тварь. И путь у него один — до вагончика кубокрада, а там рация. А там — мусора.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:30 Обух для Хама

Зима снова начала скалиться. На ЛЗУ в нашу бригаду пригнали пополнение — новый сучкоруб по кличке Хам. Земляк Дизеля, в прошлом боксер, амбиций — выше сосен. Знаешь, бывают такие люди: еще рот не открыл, а от него уже за версту неприязнью несет, как от тухлой рыбы.

С первого дня между нами искра проскочила, но не та, что костер разжигает, а та, что пороховой погреб взрывает. Как-то утром выхожу из кабушета — мороз прижимает, воздух колючий. А этот придурок уже круги нарезает, орет на всю делянку: все вокруг уроды, жизнь — говно, и мы вместе с ней. — Чего шумишь, болезный? — спрашиваю спокойно.

Слово за слово, и понеслась. Махач. Повозились мы с ним в снегу знатно. Пару ударов я пропустил — техника у него была, хули, боксер. Засветил он мне фингал приличный. Ну, дело житейское, в тайге мордобой — это вместо здрасьте.

Но вечером ко мне Дизель подошел. Посмотрел на мой фонарь под глазом, сплюнул и произнес своим скрипучим голосом: — Смотри, малой... Чтобы больше синяков я у тебя не видел. Коротко и ясно. Дизель своих земляков любил, но справедливость любил больше. Я информацию принял. Это был не совет, это был сигнал к действию.

Проходит недели три. Хам, видать, возомнил себя королем делянки. Опять утро, опять он чего-то там верещит, заводит народ, кровь сворачивает своими претензиями. Слышу его ор через стену кабушета, и чувствую — планка падает. Внутри всё свернулось в тугую пружину.

Выскакиваю на крыльцо. Босиком, шлепки в сторону. В голове тишина, только звон. Из саней, на которых стоял кабушет, торчал топор — верный спутник любого лесоруба. Выдергиваю его одним движением и спрыгиваю вниз, прямо к этому быку маргариновому.

Хам замолчал. Глаза расширились. Он-то думал, мы сейчас опять в «пятнашки» играть будем, по правилам маркиза Куинсберри. А передо мной не боксер стоял, а препятствие, которое надо устранить. Мериться силами с ним я не собирался — в лесу побеждает тот, у кого инструмент длиннее.

В последний момент, когда замах уже пошел, в мозгу что-то щелкнуло — разума хватило. Я перевернул топор в воздухе. Обух прилетел ему прямо в ухо — четко, весомо, как печать на приговоре. «Напечатал» я ему так, что Хам поплыл и осел. Тишина наступила мгновенная. Красота.

Больше концертов не было. Хам затихарился, стал спокойней телёнка. Он понял, что здесь не ринг, здесь тайга и если она дала добро на «лечение», значит, правила изменились навсегда.

Главная ошибка боксеров в жизни — они думают, что конфликт это спорт.
Раунды, судья, гонг.

В мире Твердого Знака ничего этого нет.
Есть только результат.

Когда Дизель сказал: «Чтобы синяков больше не видел», он не просил меня научиться лучше уклоняться. Он дал мне понять что  этот вопрос надо закрыть раз и навсегда. Инструментально. Топор в руке — это не просто железо, это продолжение твоей воли. И когда ты переворачиваешь его обухом, ты проявляешь высшую форму милосердия: ты оставляешь человеку жизнь, но забираешь у него всякое желание портить её тебе.

Тайга быстро учит: если тебя кусает пес, не надо гавкать в ответ. Надо просто сделать так, чтобы кусать ему было нечем. 

В тот день Хам получил главный урок тайги.
Иногда один удар обухом заменяет десять лет воспитания.После этого мы просто продолжили давать кубатуру.

Планка поднялась еще выше.

Глава:31 Наследство Дизеля и лесной фарт

Пришло время провожать Дизеля. Четверть века за колючкой, лицо — как кора старой лиственницы, а уходил на редкость тихо. Вечерком посидели в кабушете, выпили без фанатизма, по-мужски. Никаких соплей и долгих прощаний. Утром он собрал свой нехитрый скарб, посмотрел на меня и протянул гитару. — Держи, малой. Тебе еще чалить, а мне она на воле без надобности.

И отчалил мой «учитель» к своей заочнице, навстречу новой жизни. Я смотрел ему вслед и понимал: этот мужик преподал мне такую школу, которую не купишь ни в одном вузе мира. Он научил меня не просто валить лес — он научил меня валить обстоятельства, какими бы тяжелыми они ни были. Уважуха ему вечная.

Хам после освобождения Дизеля на ЛЗУ не задержался — слился по-тихому, ушел на промку в зону. Оно и к лучшему: воздух чище стал. На место Дизеля пригнали Афгана. Оказался мой земляк, мужик тертый, спокойный. Заселился ко мне в кабушет, и стали мы с ним кубы выдавать — слаженно, без лишних слов.

Как-то раз работаем, и тут из делянки выскакивает вальщик. Глаза по пятаку, орет: — Бросайте всё! Берите топоры, мешки — я там в подсаде лося нашел, подранок!

Долго нас уговаривать не надо. Вооружились чем было и двинули на промысел. Километра три перли по сугробам, проваливаясь по пояс, дыхалка горит, но азарт гонит вперед. Подходим — и точно.  Лежит сохатый.Огромный, килограмм на триста.В шее аккуратная дырка — пуля.Ушёл от охотников… и лёг умирать в нашем лесу. Свежий, даже окоченеть не успел.

Раздербанили мы его по-быстрому, по-лесному. Нарубили на запчасти, утрамбовали мясо по мешкам и на горбу потащили на участок. Две недели всё ЛЗУ жило как в ресторане. Лосятина во всех видах: жареная, вареная, котлеты из чистого мяса... После пустой баланды и бесконечного чая это был настоящий пир. Тайга будто извинилась перед нами за прошлую зиму.

Жизнь в тайге научила меня одной простой истине:. Уходит один—приходит другой. Уходит Дизель — остается гитара. Уходит Хам — приходит Афган. Система всегда стремится к равновесию.

А история с лосем — это про фарт, который надо уметь взять. Можно было махнуть рукой и сказать: «Да ну, три километра по снегу за каким-то трупом...». Но в этом мире выживает тот, кто готов сорваться и пахать ради результата, будь то лишний куб леса или мешок лосятины.

Дизель оставил мне гитару, а тайга — сохатого. Один дал пищу для души и ума, вторая — для тела. И стоя там, над тушей лося с топором в руках, я чувствовал, что я теперь здесь — на своем месте. Я больше не был тем пацаном, который приехал сюда полтора года назад. Я стал частью этого леса, научился принимать его дары и его удары. Планка замерла на высшей точке. Я был готов ко всему.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.