TverdyZnakBook

Глава:30 Обух для Хама

Зима снова начала скалиться. На ЛЗУ в нашу бригаду пригнали пополнение — новый сучкоруб по кличке Хам. Земляк Дизеля, в прошлом боксер, амбиций — выше сосен. Знаешь, бывают такие люди: еще рот не открыл, а от него уже за версту неприязнью несет, как от тухлой рыбы.

С первого дня между нами искра проскочила, но не та, что костер разжигает, а та, что пороховой погреб взрывает. Как-то утром выхожу из кабушета — мороз прижимает, воздух колючий. А этот придурок уже круги нарезает, орет на всю делянку: все вокруг уроды, жизнь — говно, и мы вместе с ней. — Чего шумишь, болезный? — спрашиваю спокойно.

Слово за слово, и понеслась. Махач. Повозились мы с ним в снегу знатно. Пару ударов я пропустил — техника у него была, хули, боксер. Засветил он мне фингал приличный. Ну, дело житейское, в тайге мордобой — это вместо здрасьте.

Но вечером ко мне Дизель подошел. Посмотрел на мой фонарь под глазом, сплюнул и произнес своим скрипучим голосом: — Смотри, малой... Чтобы больше синяков я у тебя не видел. Коротко и ясно. Дизель своих земляков любил, но справедливость любил больше. Я информацию принял. Это был не совет, это был сигнал к действию.

Проходит недели три. Хам, видать, возомнил себя королем делянки. Опять утро, опять он чего-то там верещит, заводит народ, кровь сворачивает своими претензиями. Слышу его ор через стену кабушета, и чувствую — планка падает. Внутри всё свернулось в тугую пружину.

Выскакиваю на крыльцо. Босиком, шлепки в сторону. В голове тишина, только звон. Из саней, на которых стоял кабушет, торчал топор — верный спутник любого лесоруба. Выдергиваю его одним движением и спрыгиваю вниз, прямо к этому быку маргариновому.

Хам замолчал. Глаза расширились. Он-то думал, мы сейчас опять в «пятнашки» играть будем, по правилам маркиза Куинсберри. А передо мной не боксер стоял, а препятствие, которое надо устранить. Мериться силами с ним я не собирался — в лесу побеждает тот, у кого инструмент длиннее.

В последний момент, когда замах уже пошел, в мозгу что-то щелкнуло — разума хватило. Я перевернул топор в воздухе. Обух прилетел ему прямо в ухо — четко, весомо, как печать на приговоре. «Напечатал» я ему так, что Хам поплыл и осел. Тишина наступила мгновенная. Красота.

Больше концертов не было. Хам затихарился, стал спокойней телёнка. Он понял, что здесь не ринг, здесь тайга и если она дала добро на «лечение», значит, правила изменились навсегда.

Главная ошибка боксеров в жизни — они думают, что конфликт это спорт.
Раунды, судья, гонг.

В мире Твердого Знака ничего этого нет.
Есть только результат.

Когда Дизель сказал: «Чтобы синяков больше не видел», он не просил меня научиться лучше уклоняться. Он дал мне понять что  этот вопрос надо закрыть раз и навсегда. Инструментально. Топор в руке — это не просто железо, это продолжение твоей воли. И когда ты переворачиваешь его обухом, ты проявляешь высшую форму милосердия: ты оставляешь человеку жизнь, но забираешь у него всякое желание портить её тебе.

Тайга быстро учит: если тебя кусает пес, не надо гавкать в ответ. Надо просто сделать так, чтобы кусать ему было нечем. 

В тот день Хам получил главный урок тайги.
Иногда один удар обухом заменяет десять лет воспитания.После этого мы просто продолжили давать кубатуру.

Планка поднялась еще выше.

Глава:31 Наследство Дизеля и лесной фарт

Пришло время провожать Дизеля. Четверть века за колючкой, лицо — как кора старой лиственницы, а уходил на редкость тихо. Вечерком посидели в кабушете, выпили без фанатизма, по-мужски. Никаких соплей и долгих прощаний. Утром он собрал свой нехитрый скарб, посмотрел на меня и протянул гитару. — Держи, малой. Тебе еще чалить, а мне она на воле без надобности.

И отчалил мой «учитель» к своей заочнице, навстречу новой жизни. Я смотрел ему вслед и понимал: этот мужик преподал мне такую школу, которую не купишь ни в одном вузе мира. Он научил меня не просто валить лес — он научил меня валить обстоятельства, какими бы тяжелыми они ни были. Уважуха ему вечная.

Хам после освобождения Дизеля на ЛЗУ не задержался — слился по-тихому, ушел на промку в зону. Оно и к лучшему: воздух чище стал. На место Дизеля пригнали Афгана. Оказался мой земляк, мужик тертый, спокойный. Заселился ко мне в кабушет, и стали мы с ним кубы выдавать — слаженно, без лишних слов.

Как-то раз работаем, и тут из делянки выскакивает вальщик. Глаза по пятаку, орет: — Бросайте всё! Берите топоры, мешки — я там в подсаде лося нашел, подранок!

Долго нас уговаривать не надо. Вооружились чем было и двинули на промысел. Километра три перли по сугробам, проваливаясь по пояс, дыхалка горит, но азарт гонит вперед. Подходим — и точно.  Лежит сохатый.Огромный, килограмм на триста.В шее аккуратная дырка — пуля.Ушёл от охотников… и лёг умирать в нашем лесу. Свежий, даже окоченеть не успел.

Раздербанили мы его по-быстрому, по-лесному. Нарубили на запчасти, утрамбовали мясо по мешкам и на горбу потащили на участок. Две недели всё ЛЗУ жило как в ресторане. Лосятина во всех видах: жареная, вареная, котлеты из чистого мяса... После пустой баланды и бесконечного чая это был настоящий пир. Тайга будто извинилась перед нами за прошлую зиму.

Жизнь в тайге научила меня одной простой истине:. Уходит один—приходит другой. Уходит Дизель — остается гитара. Уходит Хам — приходит Афган. Система всегда стремится к равновесию.

А история с лосем — это про фарт, который надо уметь взять. Можно было махнуть рукой и сказать: «Да ну, три километра по снегу за каким-то трупом...». Но в этом мире выживает тот, кто готов сорваться и пахать ради результата, будь то лишний куб леса или мешок лосятины.

Дизель оставил мне гитару, а тайга — сохатого. Один дал пищу для души и ума, вторая — для тела. И стоя там, над тушей лося с топором в руках, я чувствовал, что я теперь здесь — на своем месте. Я больше не был тем пацаном, который приехал сюда полтора года назад. Я стал частью этого леса, научился принимать его дары и его удары. Планка замерла на высшей точке. Я был готов ко всему.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:28 Ягодный гоп-стоп и соляровый бизнес

Только мы переползли на новую локацию по колено в грязи, как Фортуна, видать, решила, что с нас хватит испытаний на излом. Глянули на карту — а там кость пожирнее медвежьей берлоги. В двух километрах — объездная грунтовка, по которой фуры режут углы, обходя федералку. А в четырех — деревня. — Ну всё, Дизель, — говорю, — тут мы движуху наведем.

Весна входила в силу, лето дышало в спину, и мы из лесорубов резко переквалифицировались в нефтяных магнатов, ёпта. Схема была простая, как выстрел: затаскиваем бочку соляры на щит, прем к трассе, скидываем в кусты и ждем «клиента». Солярка утекала рекой, карманы начали тяжелеть.

А следом накрыло «пьяным сезоном». Пошла ягода: сначала морошка эта злополучная, потом, брусника,  клюква — на болотах её хоть жопой жри. И тут начался настоящий трэшняк. Вся округа будто с катушек съехала. В сельпо ягоду принимали как валюту, меняли не на кэш, а на «живой товар» — спирт «Жень-шень».

Лес превратился в один сплошной вертеп. Все бухают, все собирают, все меняют. Заготовка древесины для «хозяина»? Да пошла она на хер, когда тут такой карт-бланш. Даже мент наш, бедолага, на всё это поглядел, взял удочку и свалил на реку хариуса долбить от греха подальше.  Против этого безумия закон сдох ещё до того, как родился.

Рябиновая клюква

Лес горел алым — рябина поспела. Прошел слух, что и её принимают. Решил я совместить приятное с полезным: ведро клюквы в кусты для продажи фурам, а пока жду — наберу рябины.

Слышу — гул. Камаз прет. Выскакиваю из кустов, машу рукой,как гаишник на посту.Мужик тормозит, стекло опускает, смотрит на меня.  Привет, земляк, — говорю бодро. — Клюкву возьмешь?

Он смотрит на меня, потом на ведро, и лицо у него начинает медленно вытягиваться. Глаза по пятаку, стекло вверх — и по газам так, что гравий из-под колес. Стою,не отдупляю. Что не так-то? На рожу вроде не страшнее Дизеля... Опускаю глаза на ведро и холодею. Ебутся коты! В руках ведро с рябиной, а я в кураже кричу про клюкву.

Представляю, как у водилы в башке затроило. Вылетает из тайги тип и впаривает рябину под видом клюквы. Это же чистый гоп-стоп в стиле «купи кирпич». Беспредел, как он есть.

«Мы заслужили этот отдых. Но даже в самый разгар этого лесного безумия, глядя на мента с удочкой, я понимал: в тайге халявы не бывает. За каждый литр солярки и каждое ведро клюквы жизнь потом выставит счет.Но тогда нам было плевать.Мы просто жили.И учились не умирать

Глава: 29 Мусоровозка и рыжие комары

Затишье долго длиться не могло. Тайга не прощает расслабона, она всегда требует плату за сытые дни. Началось всё с футбола. Рыжий где-то откопал старый, спущенный мяч, притащил в кабушет и с энтузиазмом заправского тренера сгоношил нас, человек десять, на «чемпионат мира». Мяч набили тряпками — стал тяжелый, как ядро. Нашли более-менее ровную поляну, сколотили ворота из березовых жердей.

Рыжий, сделав морду как у Месси перед финалом, заявляет: — Так, пацаны, давайте два тайма по тридцать минут. По сорок пять не вывезем, сдохнем на поле. На том и порешили. Высшая лига, мать её! Пиздец начался через пять минут: зэки чифирные, легкие забиты табаком и мазутом — мы уже через триста секунд валялись на траве, сипя и задыхаясь. На этом наш «большой спорт» и закончился, не успев начаться. Дыхалка — это не чифирь глотать.

Козья карьера и «мусоровозка»

Снимают нас в зону в очередной раз. Только зашли за шлюз — Косой, сучка, опять прямиком к отряднику нырк. Стучит, копытами землю роет. И снова этот знакомый холодок по холке пробежал. А Косой-то в гору попер: старый повар на ЛЗУ откинулся, и этого гада на его место поставили. Теперь он не просто шестерка, он — хозяин черпака, а значит, у оперов на участке всегда есть свои «уши».

Пока пару дней куковали в лагере, у оперов сломался их ГАЗ-66. Им срочно на вызов куда-то лететь, они — к нашему Рыжему: — Давай, заводи свой 131-й, вези нас на адрес! Рыжий за словом в карман никогда не лез, зэк матерый, гордый. Посмотрел на них, сплюнул и выдает: — У меня, граждане начальники, вахтовая а не мусоровозка. Ох, как они ему дали просраться за эти слова... Но он — кремень, так и не повез. Мужик.

Фестиваль со вторым этажом

Вернулись на ЛЗУ. Косой хавки затарил, мы по пути в паре деревень бухла намутили. Приезжаем на участок и, как водится, нарезаемся в хлам. Я, Рыжий, Дизель и Конь — прибился к нам этот парень, вроде неплохой, но синька — зло. Слово за слово, и Конь отгребает по полной программе. Ебало у него стало даже более фиолетовое, чем у того грека из моего армейского прошлого.

Рыжий, подогретый спиртом, орет: — Погнали в деревню, фестивалить! — А хули нет? — отвечаю. Дизель остался на участке тельняшку на груди рвать, а мы прыгнули в ЗИЛ и по газам. Ночь, тайга, фары режут тьму. Запоролись в какой-то барак двухэтажный, на второй этаж. Сидим, квасим, жизнь — малина. И тут — бах! Дверь с петель, залетают опера-гайдомаки.

Мы с Рыжим, как по команде — он в одно окно, я в другое. Прямо с рамами, со второго этажа — ннна! Думали — ушли. Да куда там... Эти суки всё предусмотрели, засаду под окнами выставили. Приняли нас тепленькими, в наручники — и в кузов нашего же 131-го. Там мы вповалку и уснули мирным сном праведников.

Стратегия «Калачика»

Проснулся я от лютой стужи уже на участке. Гляжу — Дизеля к нам в кузов подкинули, тоже где-то догулялся. Но Дизель не зря четверть века по лагерям чалился: у него в козырьке кепки всегда булавка припрятана. Секунда — и он нас от оков освободил. Наглости — край: пошли в кабушет и давай дальше пить. Опера заходят — и просто челюсти роняют: — Вы совсем ёбнулись?! Короче, погрузили нас в свою «шишигу» и прямым рейсом в лагерь, в ШИЗО.

В карцере переодели в робу, тонкая, как марля. Холод такой, что зубы дробь выбивают. Дуборез полнейший. Спали на полу, спина к спине, передавая друг другу последнее тепло, чтобы просто не околеть к утру. А утром начался настоящий трюмный движ.

Дознание. Рыжего выдернули первым. Господи, как они его хуячили... Стены дрожали. Вспомнили ему всё: и «мусоровозку», и фестиваль. В хату реально закинули. Потом моя очередь.

Тут я включил стратегию. Главное — сгруппироваться: калачиком на полу, колени к подбородку, руками голову закрыть, а локтями — максимально прикрыть почки. Это жизнь. Они лупят, а я слушаю. И тут до смешного доходит, маразм на пике: один мент другому орет: — Слышь, дай мне дубинку! Ты уже бил, теперь моя очередь, я еще не размялся! Пиздец. Стоят в очереди, как за колбасой, чтобы зэка опиздюлить.

Рыжие людоеды и прокурорский цирк

Отволокли меня обратно, закинули в камеру. Дизеля забрали на экзекуцию. А в камере нас ждал спецотряд — комары. Огромные, рыжие, с какими-то доисторическими усами. Они кровь не пьют — они, суки, куски мяса вырывают из тебя. Сидишь синий от побоев, а тебя еще эти твари грызут.

На следующий день — засов клац! На пороге тетя в форме, при погонах: — Я прокурор по надзору. Есть жалобы? Претензии по содержанию? А за её спиной мусора застыли, глазами сверлят и кулаки показывают: «Только вякни, мразь, и живым отсюда не выйдешь». — Нет, гражданин начальник, — хором отвечаем. — Всё отлично. Условия люкс. А у самих на спинах живого места нет, кожа лохмотьями. Попробуй пожалуйся ей — она уедет, ей пару ведер клюквы насыплют для отчетности, а тебя следующей ночью в лес вывезут и «при попытке к бегству» спишут.

Десять суток тянулись как вечность. Но кубы «хозяину» нужны были сильнее, чем наше наказание. Вышли. Конь уже оклемался к тому времени. Оказался мужик достойный: сказал операм, что с местными в деревне закусился, нас не сдал. Красава.

Лежа на ледяном полу в ШИЗО, прикрывая почки от летящей дубинки, я вдруг четко осознал одну вещь. Самое страшное — это не когда тебя бьют. Самое страшное —когда за это право выстраивается очередь.Когда насилие становится обыденностью, как покупка хлеба.

В те моменты ты понимаешь, что система пытается выжечь из тебя всё человеческое, превратить в тот самый «калачик», в кусок мяса для рыжих комаров. Но именно здесь и закаляется твой «Твердый Знак». Если ты можешь встать после этой очереди, если ты можешь выйти и не сломаться, не сдать своих — значит, ты победил.

Мы вышли из карцера не раздавленными. Мы вышли еще более злыми и крепкими. Мы оплатили свой «ягодный отдых» сполна. И снова пошли в тайгу, давать кубатуру. Потому что жизнь в этих краях — это вечный размен: сегодня ты ешь клюкву, а завтра за твоими почками стоят в очереди. И главное здесь — всегда держать спину ровно, даже если она вся в полосах от дубинок.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава: 26 Пробуждение в чистом поле

Зима катилась к закату, но тайга всё еще пробовала нас на зуб. Как-то прилетает «топтун» из соседней бригады, глаза горят: «Нашел берлогу!». Место там было знатное — пятак леса, где почти на каждом стволе медвежьи задиры. Когтистые метки хозяина, чтоб никто не сомневался, кто здесь закон.

Мы уже мысленно мясо делили — на всё ЛЗУ бы хватило. Собрались, чешем репу: как косолапого в спячке принять, чтоб без лишнего шума? И тут Череп, тракторист из соседей, выдает «идею фикс»: — Сейчас, — говорит, — разгонюсь, нож опущу и со всей дури его в берлоге придавлю. Ннна, бля!

Разогнался. Движок взревел, нож пошел вниз, трактор врезается в сугроб... Грохот такой, будто скалу задели. Так оно и вышло. Вместо берлоги под снегом оказался валун-великан. Череп ебальничком в лобаш — бум! Нож у трактора дугой, искры из глаз. Поели, сука, медвежатины. Череп сидит рожа разбита, а валуну посрать.

Делянку мы за ту зиму выкосили под ноль.  Я всё думал: насколько же охерел медведь, когда вылез из спячки? Ложился спать в глухой чаще, в лесу, где каждый ствол помечен, а проснулся — в голом поле. Ни леса, ни меток, только пни да небо. И тишина.

Наступила распутица, пора переходить на новую делянку, километров за сорок. Наши сани под кабушетом стерлись в труху, надо было ладить новые. Процесс этот — отдельное кино,все эти рассказы про то, как закалялась сталь, — детская присыпка по сравнению с тем, как нас закаляла тайга.Сначала искали полозья — два вековых ствола, в обхвате не меньше метра. Мощные, как колонны храма. Связали их стальной проволокой, скрепили тракторными пальцами от гусениц. Но апогеем стали отверстия под трос. Сверла? Забудь. Сверло в тайге — это лом.

Раскаляли лом в костре добела, до красноты. Один держит его специальными ухватками, нацелив в метровое бревно, а второй со всей дури лупит по нему кувалдой. Прожигали дерево раскаленным железом насквозь. На два таких отверстия уходило два дня лютого махалова кувалдой. Руки гудят, спина не разгибается, а ты бьешь и жжешь, бьешь и жжешь.

Через неделю подготовки, когда сани были готовы, мы подцепили кабушеты. Двинули в весеннюю кашу. По уши в грязи, по колено в воде, трактора ревут, троса натягиваются как струны. Шли давать «хозяину» кубатуру на новом месте.

Планка жизни была задрана выше некуда, но мы крепились. Мы просто переезжали в другую делянку.

Глава: 27 Тишина после излома

В тайге есть момент, когда весна еще не наступила, но зима уже сдохла. Снег становится серым, тяжелым, как мокрая вата, а небо опускается так низко, что кажется — задень его верхушкой сосны, и оно лопнет, обдав тебя ледяной водой. В такие минуты, когда мы переезжали с делянки на делянку, во мне что-то замирало.

Я смотрел на свои руки — черные от мазута, с въевшейся в трещины кожей, которую уже не брало ни мыло, ни солярка. Эти руки только что  неделю жгли дерево раскаленным ломом. Они стали твердыми, как те самые полозья наших саней. И в какой-то момент я понял: я больше не чувствую боли. Ни физической, ни той, другой — нудной, человеческой, что тянет за душу, когда вспоминаешь дом.Да и дома нет по сути.

Планка, про которую я всё думал, она ведь не только в тракторах. Она в голове. Там, на гражданке, люди мучаются от того, что им нахамили в очереди или ботинок натер. Здесь, если ты натер ногу — ты идешь, пока мясо не покажется, потому что если встанешь — замерзнешь. Здесь нет полутонов. Или ты тащишь этот трос, или трос тащит тебя в могилу.

Я смотрел на пни, оставшиеся от делянки. Мы выкосили лес, оставив после себя пустоту. Медведь проснется и не узнает свой дом. А узнаю ли я себя, когда выйду отсюда?

Тайга выжигает в тебе всё лишнее. Она как тот раскаленный лом: прожигает дыру в твоем прошлом, чтобы через неё пропустить стальной трос будущего. Я понимал, что никогда уже не буду прежним. Теми ударами кувалды я вбивал в себя новую правду: человек может всё. Вообще всё. Если у него есть цель и если он не боится превратиться в это самое «пшик-пшик», про которое радостно скалился Дизель.

Мы жили, пока двигались. По этой грязи, по пояс в воде, на одних жилах. И эта «закалка сталью» была не про социализм и не про партию. Она была про то, как остаться мужиком там, где сама природа говорит тебе: «Сдохни».

Я закрывал глаза, и в темноте видел не берлогу, а контуры дома. Своего дома. Который я когда-нибудь построю так же крепко, как эти сани. И в этом доме не будет места слабости. Только «Ъ». Только твердость.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 24. Тени на дороге

В лесу всё на виду, но настоящая гниль проявляется, когда нас снимают в зону на выходные. Приезжаем, все мужики — в барак, скинуть сидоры, выдохнуть. А Косой свой мешок даже на шконку не бросил — и сразу, хвостом виляя, к отряднику в кабинет. Первый раз я подумал: может, своё что ? Но когда это повторилось второй раз, третий... Внутри снова проснулось то самое чувство обострённой справедливости. Вспомнилась путяга и сука за кочегаркой, вспомнился Грек в армаде. По спине холодок пробежал от понимания того, что может случиться, если я не сдержусь. Силой затолкал эти мысли поглубже — не время еще было для открытой войны.

Вместе с Орлом на участок прибыл новый парняга — Ярый. Скентовались быстро. В деревню теперь ныряли чуть ли не каждые выходные: за хавкой, за свободой, за куражом. Как-то раз с Ярым загуляли по-взрослому. По «синей бане» идея фикс пришла: дёрнули у местного «Восход», решили — всё, валим на нём на большую землю. Свобода звала. Хорошо, бензин быстро кончился — далеко не уехали. Бросили мотик в кустах и вернулись допивать. Ярый к утру на участок сорвался, а я, верный своему похуизму, ещё денёк пофестивалил.

Обратно побрёл поздним вечером. В потёмках по лесу лезть не захотел, пошёл прямо по дороге. Откуда мне было знать, что на этом тридцати километровом отрезке живет волчара-одиночка? Иду с наглой мордой, тишину нарушаю. Вдруг слышу на обочине — движуха. Параллельно со мной в кустах кто-то идёт. Тёмно, ни хрена не видно, только ветки хрустят — провожает, гад. Потом затих. Оборачиваюсь — вышел, серый. Стоит на дороге, метрах в двадцати, смотрит в упор.

Жутковато стало, врать не буду. Нож достал, спички наготове. Волк снова в кусты нырнул и так и вёл меня до самого участка. Ждал, падла, когда я выдохнусь, оступлюсь или просто присяду покурить. Но хрен тебе, серый, я такой же, как ты, — одиночка и со стержнем. Сжёг я за тот путь целый коробок спичек, чиркая на каждый шорох.

Захожу на участок, смотрю на обочине костерок,  Серёга сидит, чифир варит,не спиться ему. Он высокий такой, в длинном брезентовом плаще. Тишина, только дрова потрескивают. — Чифирнешь?спросил он, не оборачиваясь. Давай, — выдохнул я, присаживаясь рядом.

Он протянул кружку. Горячий, черный как деготь напиток обжег губы, провалился внутрь и выгнал тот ледяной ком, что сидел у меня под ребрами всю дорогу. Мы сидели молча, глядя на огонь. Я рассказал ему про «попутчика». Серый говорю: там твой тёзка по кустам шкерится.  Он только кивнул, подбрасывая ветку в костер. В тот момент этот чифир казался вкуснее любого коньяка — это был вкус жизни.Пошел спать.

А наутро он мне выдает: — Сижу, — говорит, — слышу сзади шум. Оборачиваюсь, встаю, а на меня твой волчара галопом несётся! Увидел  огонь, метнулся в сторону, и тут наша сторожевая Дора выскочила. Героическая сучка, гав-гав... Да куда там. Волк её за холку, на хребет — и в тайгу. Нашли мы на утро  только окровавленный ошейник.

Стоял я и думал: Дора себя в жертву принесла, сама того не зная. Если бы я на той дороге присел перекурить — вместо ошейника нашли бы мои кости.Тайга ещё раз показала простую арифметику: здесь либо идёшь до конца — либо тебя съедают.

Буквально через пару недель сплю в кабушете. Ночь, часа два. Дверь распахивается — залетает Бурлак, бледный как полотно.

— Я ебал в рот! — орёт. — Я три коробка спичек сжёг, пока шёл!

Я спросонья не сразу понял, о чём он. Потом дошло: видимо, мой недавний попутчик его напугал куда сильнее, чем меня. И почему-то именно со мной он решил этим поделиться — в два часа ночи.

Постоял, отдышался, посмотрел на меня и буркнул:

— Его это территория. Ебалом там не торгуй.

Развернулся и ушёл.

Я лежал и смотрел в потолок.
Значит, не показалось. Волчара действительно держал ту дорогу.

Тайга простая.
Если идёшь — иди до конца.
Остановишься — доедят.

Волчара там хозяин.
А мы — гости.

Глава:25 Планка излома

Зимник встал, схватил тайгу за горло мертвой хваткой. Воздух звенел так, что казалось — тронь сосну, и она рассыплется в стеклянную крошку. На ЛЗУ жизнь кипела вопреки здравому смыслу. Вован, мой напарник, откинулся на волю, и на его место пригнали нового тракториста. А у Дизеля тоже убыль — чокеровщик «освободился». Судьба сама нас в один узел завязала — так образовался наш «ударный альянс».

Дизель был мужик матерый, ходячая энциклопедия лагерной жизни — четверть века стажа за колючкой в совокупности. Лицо в глубоких рытвинах, как лесная дорога после лесовоза. Он знал про лес и про людей всё, и учиться у него было чему: и как деляну валить, и как в этой жизни не скурвиться.

Афера с сушняком

Обнаглели мы с ним тогда знатно. Жрать охота, курить охота, а до ближайшей деревни — тридцать верст по замерзшей колее. Решили провернуть аферу. Напилили пакет сушняка, ровненько так, по три метра каждый ствол. Затащили эту гору дров на щит трелевочника, Дизель за рычаги прыгнул, я — на капот, сверху, как на броне.

Мороз под сорок, ветер режет лицо, а нам похеру — мы за «валютой» едем. Доперли до деревни, там этот сушняк мигом на ченч пустили: за дрова выменяли хавку нормальную, самогона и всякой мелочи. Пора обратно, пока опера не прочухали. А как скрыть, что девятитонная дура тридцать верст туда-обратно отпахала?

Дизель ухмыльнулся, врубил передачу и опустил щит в «плавающий режим». Едем обратно, а щит своим весом вминает снег, затирает наши следы, ровняет дорогу до блеска — ни один опер не догадается, что тут трактор в деревню гонял. Замели следы чисто, под ноль.

На обратном пути, уже в потёмках, Дизель вдруг выскакивает из кабины на ходу! Трактор прет, а он вперед него бежит. В свете фар куропатка — замерла, ослепла. Он её в прыжке накрыл, башкой об стальной нож трактора — хрусь! — и обратно в кабину запрыгнул. Оперативно, по-звериному. На ужин был супчик из куропатки.

Байки Рыжего и ковер с секретом

Вечером в кабушет заехал Рыжий — наш водила со 131-го ЗИЛа. У него работа вообще — пиздец: привезет нас на участок и ебланит до следующего нашего съема в лагерь. Сидим, хлебаем суп, Рыжий закуривает. Мужик он был не менее тертый, чем Дизель, опыта — полная пазуха. Рассказывал про свой последний заезд на зону — чистый нонсенс.

— Бухали, — говорит Рыжий, щурясь от дыма, — на хате на отшибе. Слово за слово, а я ж каратэка... Короче, рубанул я того типа, да не подрассчитал силёнок. Наглухо. Ну, думаю, деваться некуда. Завернул труп в ковер, на плечо и попер к реке. Ночь, мороз, сколько тут живу — мусоров в глаза не видел. И что ты думаешь? Только дорогу начал переходить с этим ковром — и тут из темноты, со своим ублюдским скрипом на весь район, уазик мусорской. Приняли с поличным. Восемь годков за ковер...

Дизель слушает, лыбится. Он тоже юморист специфический. Рассказывает, как в последний раз нож в горло совал: — Знаешь, как это заебись — смотреть, как кровь из горла струйками брызгает? Пшик-пшик... И сам на себе показывает, пальцами у кадыка. Рассказывает с удовольствием, вроде как по приколу, а я про себя думаю: «Пиздец ты, Дизель, маньячело». Но в тайге с такими надежнее.

Ремонт на изломе

Но техника шуток не понимает. Посреди зимы у трелевочника поршневая приказала долго жить. Перестал тянуть «кормилец», а работать надо. Заказали запчасти по рации, но чтобы не простаивать, решили добить движок окончательно. На топливном насосе есть такая фишка — обогатитель. Дизель его на всю катушку вытащил. Трактор, бедолага, взвыл нечеловечески, попер как сумасшедший, из трубы столб огня, как из сопла ракеты. Хватило этой ярости на три дня. Сдох кормилец, встал колом.

Привезли запчасти. Мороз — сорокет. Боксов нет, подъемников нет — только сосны да небо. Дизель кричит: «Валим его!». Подогнали другой трактор, зацепили трос и девять тонн нашего железа просто завалили на бочину прямо в сугроб. Сняли защиту — вот он, движок, ковыряйся не хочу.

Притащили пустую бочку на 200 литров, крышку срубили, дров туда набили — получился адский костер. Вокруг этой бочки и крутились неделю. Руки к ключам примерзают, мазут на морозе как пластилин, а мы погреемся у бочки — и снова в холодное «брюхо» трактору. За неделю поставили на ход.

И вот тогда я реально задумался: а насколько высоко можно задирать эту чертову планку жизни для человека, чтобы испытывать его на излом? Оказывается, человек — он покрепче трактора будет. Если внутри есть то, что не замерзает.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 22 Роги на разрыв

С Вованом мы сработались быстро,получился шикарный альянс. Впахивали как прокажённые. В тайге арифметика простая: хочешь, чтобы было что покурить и заварить — ебашь и не скули. Денег на руки нам не давали, заводили спецсчета, куда капала зарплата. Когда на выходные или праздники нас «снимали» в зону, мы шли в лабаз и отоваривались на всё заработанное. На одном хозяйском пайке по волоку ног не потянешь, а работа требовала живой силы.

Наша бригада шла в лидерах, на почетном втором месте. Первое место плотно держала бригада Дизеля — те вообще хуярили так, что «роги на разрыв». Мы не отставали. По летнику давали по 1000–1200 кубов в месяц, а по зимнику, когда болота схватывало, выходили на 1500–2000 кубов. Скучать было некогда, день пролетал в рёве дизеля и грохоте падающих стволов.

Бригада — это механизм из шести единиц: вальщик, толкан, два сучкоруба с топорами, тракторист и я чокеровщик. Зимой в штат добавлялся еще один персонаж — Топтун. Задача у него была дикая: идти впереди вальщика по пояс в снегу и обтаптывать каждый ствол, чтобы был подход. Сейчас вспоминаю — дичь полная, но тогда это было нормой. А пилы? Старые добрые «Уралы». Эта жужелица весит 16 килограмм, и как мужики умудрялись ими по 100 кубов за смену наваливать — до сих пор загадка. Стальные были люди.

Как-то в перерыве решил я витаминами заправиться. Думаю, пойду на болото, морошки пожру. Ушёл в сторону, хожу, хомячу — ягода крупная, вкусная. И тут боковым зрением замечаю что-то белое на кочке. Подхожу ближе, присматриваюсь... Груда костей. Одна — вылитая берцовая, человеческая.

Стою я посреди этого болота, и морошка мне сразу поперек горла встала. Посмотрел на кости, потом на свои руки. Думаю: «Ну его на хер, пока мои мослы вот так же кто-нибудь через тридцать лет не нашёл, пойду-ка я лучше на участок». Похавал, блядь, витаминов. Тайга вежливо напомнила, что здесь копить кальций можно вечно.

Вернулся к своим. На участке мужики прошаренные были — разузнал, что есть тропинка в деревню, километров 25 в один конец. По дороге — на десятку дальше, да и спалиться проще. Решил я, что пора расширять горизонты и осматривать окрестности. Сидеть на месте и ждать, пока лес тебя переварит — не по мне.

Глава 23 Архангельские яблоки

Перепел откинулся, и на его шконку в кабушет заехал парняга по кличке Орёл. Тишина в лесу стояла недолго — мы сговорились с Вованом рвануть в деревню, к цивилизации. Вован-тракторист эти тропы знал как свои пять пальцев: у него там пассия была заведена (он её потом, когда срок кончился, с собой увёз).

Схема была старая, проверенная: вечером идём на отметку к нашему «вечному арестанту»-менту, а потом возвращаемся и сооружаем на шконках макеты из одеял и тряпок. Если ночью кум решит заглянуть в окно — увидит мирно спящих работяг. А работяги в это время уже ломились медвежьими тропами через чащу. 25 километров — не крюк, когда впереди маячит свобода и нормальная еда.

В деревне пути разошлись: Вован ушёл к своей, а мы с Орлом отправились изучать местный колорит. Народ на Севере гостеприимный, души не чающий. Познакомились с парой, те сразу — за стол, в гости. Хозяйка, женщина с юмором, спрашивает: — Хотите архангельских яблок? Мы, городские дураки, радостно киваем: «Давай!». Она выходит в огород, возвращается и протягивает нам... репу. Мы стоим, хлопаем глазами, и тут доходит — какие, к черту, яблоки в архангельской тайге? Ржали долго, репа зашла за милую душу.

Дальше всё по классике: самогон, душевные разговоры и местная дискотека. Удивительно, но факт: на «большой земле» чужака на танцах сразу бы определили в замес с вероятностью девяносто процентов. А тут — все братаны, все свои. Видимо, близость тайги делает людей чище и проще.

Наутро Орёл, как человек ответственный, похмелился и двинул на участок — впахивать. Я же, со свойственным мне похуизмом, зажигал в деревне ещё три дня. Гулял на все деньги, пока похмелье не привело с собой умную мысль: пора возвращаться, а то ведь и искать начнут. Попрощался с гостеприимным народом и пошёл обратно полями-лесами.

Обратный путь дался тяжелее. Сушняк дикий, воды нет, ручьи как назло пересохли. Наткнулся на какую-то подозрительную лужу, напился из неё, вспоминая сказку про копытце и козлёночка, усмехнулся своей доле и попёр дальше. На участок зашёл тише воды — а там тишина. Вован, золотой человек, меня отмазывал всё это время: ходил на отметку к менту и втирал, что я в делянке на дальнем кордоне вкалываю, времени дойти нет. Прокатило. Так я пробил свою первую «дорогу жизни» в цивилизацию.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 20. Портал в ГУЛАГ

Привезли нас по узкоколейке на какой-то дребезжащей «летучке». Высадили в липкую сырость и повели в лагерь. Конвоя уже не было  бежать отсюда можно было только в пасть медведю или в болото, которое переварит тебя за пять минут. Первое, что ударило по глазам ахуй от местной «архитектуры». Вместо дорог везде настелены гнилые деревянные трапы. Ступишь мимо — и ты по колено в вечной архангельской жиже.

Подводят к зоне. Я стою, смотрю на это всё и чувствую, как волосы на загривке шевелятся. Такое я видел только в чёрно-белых фильмах про ГУЛАГ. Реальный портал в сороковые годы: деревянные заборы, обвитые ржавой колючкой, косые сторожевые вышки из брёвен, почерневшие от дождей бараки с печным отоплением. И трапы... бесконечные, скользкие трапы, уходящие в никуда.

«Ништяк,  думаю про себя,  выехал, блядь, на вольное поселение». Ощущение было такое, что сейчас из-за угла выйдет вертухай в папахе, переоденет меня в полосатую робу и выдаст кайло.  В бараке пахло прелой одеждой, махоркой и чем-то сладковато-гнилым — так пахнет безнадёга, когда она въедается в дерево за полвека. Я лёг на нары и закрыл глаза. Дерево подо мной помнило тысячи спин. Моя стала следующей.Каждой клеткой кожи, через поры, я впитывал этот дух: сколько здесь было выстрадано, сколько судеб перемолото в щепу и сколько жизней просто сгнило под этими самыми трапами. Это место не жило, оно догорало.Первую ночь я не спал. Лежал, слушал, как храпят соседи, как ветер дует в щели, как где-то скребётся мышь. Или не мышь. Под утро забылся — и сразу комиссия в администрации. Здание под стать всему остальному: унылое, серое, двухэтажное. Внутри пахнет старой бумагой и дешёвым табаком. Мент берёт мою делюгу, лениво листает.  О, тракторно-балетное оканчивал? Трактористы нам нужны. Техника есть, людей нет. Листает дальше. Доходит до страницы, где расписан мой год в бегах. Глаза на лоб, поднимает на меня тяжёлый взгляд, чешет репу под фуражкой:  Слышь,  молвит, а на солнышко-то тебя опять не потянет? Опять в бега ударишься? Я посмотрел на него спокойно:  Нет. Отпетлял я своё. Хватит.

Мент хмыкнул, что-то черкнул в деле.  Хорошо. Тогда пойдёшь на ЛЗУ  лесозаготовительный участок. В лесу ты, я смотрю, ориентируешься неплохо.

Так я оказался в тайге. Это была не та «зелёнка», где я прятался от оперов. Это был край света, где тишина звенела в ушах, а лес стоял плотной стеной, будто ждал, когда я сделаю первый неверный шаг. Комары, которые встретили меня на перроне, оказались лишь почётным караулом. Настоящая жизнь начиналась на делянке.Тайга быстро объяснила правила.Без сантиментов.

Глава 21. Повелитель тросов и крюков.

Посидели в лагере ещё пару дней, пока с ЛЗУ не пришёл 131-й ЗИЛ за продуктами. Со мной на участок попали двое: мужик в летах, под шестьдесят, и пацанчик, с которым мы вместе тянули лямку ещё от самого первого лагеря.

Наконец, из леса вывалились мужики. Заходят в барак — суровые, лица выветрены архангельскими ветрами до состояния дублёной кожи. Смотрю на них и думаю: «Вот она, кузница, где закаляется сталь». Грек-судьба выдал мне билет в это пекло, ну что ж — будем лупить по наковальне, пока искры не полетят. Познакомились, чифирнули. Контингент вроде ровный, без лишней гнили.

Повар забил кузов хавкой, мы дружно запрыгнули под тент и похерачили по бетонке в самую глубь тайги. 120 километров от лагеря. Когда вытряхнулся из ЗИЛа на участке, произошло странное — я кожей почувствовал запах свободы. Лето, бескрайняя хвоя, тишина, которая не давит, а принимает. Я почувствовал, как сливаюсь с этой дикостью воедино. Тайга — она такая: если один раз в кровь попала, будет тянуть до конца жизни.

Картина маслом: посреди леса стоит «хуторок» из десяти кабушетов. Каждый такой домик — это сруб на огромных санях. Схема простая: выпилили делянку, подцепили кабушет к трелёвочнику и потащили в следующую локацию. Кочевая жизнь лесных пиратов.

На всю нашу разношёрстную толпу был всего один мент. Обитал он в своём отдельном кабушете, и мы заходили к нему отмечаться дважды в день — утром и вечером. Смотрю я на него, на его заёбанный вид в этой глуши, и думаю: «Ёбаный в рот, начальник, а кто из нас тут на самом деле сидит? У меня срок кончится, я уйду. А у тебя здесь — пожизненное».

Поселился я к земляку по кличке Перепел. Тот был тёртый калач — каким-то чудом умудрился соскочить с особого режима на посёлок. Видимо, лес умеет прощать тех, кто умеет работать.

Меня определили чокеровщиком к Вовану на ТДТ-55.Вован ткнул пальцем в трактор: «Твоя кормушка. Не сломаешь — сыт будешь». Я залез в кабину, вдохнул запах соляры и вдруг — как током — вспомнил путягу. Дэн тогда на «ДТ-75» гусеницу порвал на полигоне. Мы полдня её обували, руки в грязи, мат через слово, а потом сидели на траве, курили и ржали над Краснокожим. Эх, Дэн... Тряхнул головой. Здесь другая жизнь.С этого дня я начал постигать все прелести лесозаготовительного промысла. Грязь по пояс, рев дизеля, мат и вечная борьба с хлыстами. Так я стал повелителем тросов и крюков. В этой игре правил всего два: не подставляйся под балан и держи трос крепко.Либо ты держишь трос крепко ,либо трос тащит тебя в могилу.

Тайга проверяла меня каждый день. Я отвечал тем же.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 18. Срок и Нева

Через неделю лязгнули колёса «столыпинского» вагона. Путь в областную тюрьму был недолгим, но в этом железном ящике время течет иначе. Пару недель перекантовался там, а потом  снова вагон и конечная: легендарные «Кресты».

Питер встретил не парадными фасадами, а переполненными хатами. В «четверку» нас заталкивали человек по двенадцать-пятнадцать. Воздух густой, как кисель. Спали в две смены по графику, а те, кому не досталось места на шконке, вязали между ярусами самодельные гамаки. Настоящий человеческий муравейник, где каждый выживает сам.

Система выделила мне «положенного» адвоката. Пришла девчонка  чистая «мокрощелка», будто вчера из-за парты юридического. Видимо, на мне решили потренироваться.На первую встречу принесла две пачки сигарет  аттракцион неслыханной щедрости. Слово за слово, начала прощупывать почву:  Есть кому заплатить? Родственники, связи?

Я смотрел на неё и понимал: она ждет, что я сейчас начну скулить. Но я никогда ни у кого ничего не просил. Это был мой путь и мой выбор.  Нет никого,  отрезал я.  Работай с тем, что есть. Когда до неё дошло, что «бабок» здесь не выморозишь, интерес в глазах потух. На вторую свиданку она пришла уже без сигарет. Ну и черт с ней. Сами вывезем.

Суда ждал пару месяцев. Конвоировать меня приехали «свои»  старшина из части и двое офицеров. Увидел знакомые рожи, спросил сразу:  Где подельники мои? Как они? Старшина сплюнул: По три Дизеля дали. Но им фортануло. Под 50-летие Победы амнистия вышла  и их смыло волной.

А я заезжал аккурат после прилива.Внутри что-то кольнуло. Снова сам по себе, снова против течения.

Офицеры смотрели на тюрьму, как на зоопарк. Дикие люди. Один, самый любопытный, шепчет: — Слышь,  а бандитов-то много сидит? Настоящих? Я на него посмотрел как на идиота:  Заедь, узнаешь. Заткнулся сразу. После этого дорога прошла молча.

Самый острый момент случился, когда меня вывели за ворота, прямо на Арсенальную набережную. Вот она  Нева, через дорогу. Ветер в лицо, запах воды. В голове коротнуло: «А если сейчас рвануть? Прямо через парапет, в воду... Начнут они стрелять или зассут?» Это не был страх. Это была воля к свободе, которая требовала еще одного рывка. Но я стоял. Я понимал, что в этом раунде я не проиграл — я просто сделал выбор. Бегать бесконечно нельзя, нужно было зайти в эту клетку, чтобы выйти из неё другим человеком.

Судили военным судом. Прокурор запросил семь лет общего режима. Моя «защитница» выступила так, что даже я ничего не расслышал. Единственное, что она выдала — это легенду про мое «серьезное заболевание». Я-то знал, откуда ноги растут: на медкомиссии я исполнил старый фокус с батарейкой под язык, чтобы приборы сошли с ума и выдали аритмию. Надеялся, что спишут.Но суду было по хер на мои «сердечные» заскоки. — Четыре года общего режима, — зачитал судья.

Ну, думаю, четыре не семь. Выживем. Тогда я еще не знал, что это только начало.

  Глава 19. Сбор бомонда и билет в Архару

Месяц в «Крестах» после суда пролетел как один бесконечный серый день. А потом — снова знакомый лязг. Как в той песне: «Вагон Столыпинский, кругом решёточки, конвой из Вологды — не до чечёточки…»

Этапный паёк — это особый вид издевательства, придуманный каким-то изощрённым садистом. Везти могут дня три, «столыпин» постоянно отцепляют в тупиках, где ты можешь сутки проторчать, изучая ржавчину на стенах. На весь этот марафон тебе выдают: буханку «черняги», 20 грамм сахара и, как финальный плевок в душу, солёную кильку. Эту рыбу никто в здравом уме не трогал. Сожрать её — значит подписать себе смертный приговор от жажды, а воды у конвоя допроситься сложнее, чем амнистии у прокурора. Видел я, как люди в голодные обмороки падали, пока эта килька в углу скалилась. Система не кормит — она проверяет твой желудок и гордость на излом.

На пересылке, в этапке, завёлся один «артист» — грузин. Ходил, распушив хвост, причёсывал всем, что он вор. Мы слушали этот порожняк молча. В нашем мире за базар спрашивают быстро и без прелюдий. Приехали в лагерь, и в первый же день, прямо в карантине, с этого «вора» спросили за пиздабольство. Зашли «торпеды» и устроили ему режим «земля-воздух». Объяснили коротко — за что. Вопросов не осталось. За свой базар отвечать надо всегда, даже если у тебя очень красивый акцент.

А потом началось то, что я называю «встреча выпускников». Повели нас в столовую на обед. Захожу — ба, знакомые всё лица! Навстречу чешет парняга, с которым на воле не раз куражили. — Ящик? Ты?! — Вот так встреча! Пошли, говорит, в барак, там Индеец сидит.

Зашли, чифирнули, гоняя «зэчку» по кругу. Повспоминали былые подвиги, от которых у прокурора бы волосы дыбом встали. Ящик заехал на трёшку за грабёж, Индеец — на шесть с половиной за разбой. Сидело в то время народу — тьма. У системы даже денег на робу не было, каждый ходил в своём — кто в кожанке, кто в чём заехал. Настоящий вольный стиль за колючей проволокой. Мода 90-х, коллекция «Осень–Этап».

Я подтянулся к пацанам. В один из дней тусуемся с Ящиком в локалке, крутимся на брусьях, железо тягаем — форму надо держать, в тюрьме слабых не любят. Смотрим, ведут новый этап в столовку. Глядь — рожа до боли знакомая. Котяра! Чешет сечку жрать, усами шевелит. «Бомонд собирается», — подумал я тогда. Котяра тоже отличился: бабки с продажи хаты пропил, залез куда-то не туда, дёрнул чужое и поехал к «хозяину» на три года отдыхать.

Короче, по итогу полгорода знакомых заехало. Жизнь за забором закипела, как в старые добрые времена, только декорации сменились на вышки и колючку. Но даже здесь я понимал: пацаны — это шум. Судьба — тишина. И вывозить её мне самому.

Потянулись будни. Полтора года скукоты: спортзал, нарды, книги. Работы никакой — сиди и тупей, пока мозг не превратится в кашу. После моих лесных движей эта лагерная тишина была невыносимой, тоска смертная. И тут  движуха: по всему лагерю расклеили объявления. Мол, кто желает на колонию-поселение  пишите заяву.«Хозяину», видать, нужно было лагерь подразгрузить. Люди — тяжёлый инвентарь.

Я прикинул расклад. Посылки и передачки мне никто не шлёт. Пацаны, конечно, ничего не говорили, делились по-братски, но мне самому стало не в жилу у них харчеваться. Тянуть с чужого кармана  не моё. Я привык добиваться всего сам. А тут в объявлении ещё и приписка: поселение где-то рядом с домом. «Ништяк»,  думаю.

Катаю заявление. Прихожу на комиссию. Отрядник листает дело, кривится: -Так, взыскания есть... пару раз в изоляторе грелся.  Поедешь за пределы области.

Ну, а хули делать? Собрался снова на этап. Только обещанное «рядом с домом» обернулось классическим маршрутом «через Тихвин на Валдай». Погнали меня в самую Архару- Архангельскую область. Добирался месяца полтора через кучу пересылок, где время замирает, а конвой звереет.

И вот, наконец, я на месте. Высадился. Знал бы я тогда, что эти архангельские леса станут моей главной школой, а «поселение» превратится в такую жесть, по сравнению с которой «Кресты»- оздоровительный лагерь.

Комары встретили меня первыми. Остальным я был не так интересен.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.