TverdyZnakBook

Глава:35 Шлюз за спиной

Промариновали еще суток десять, и на майские выдернули на этап. Опять летучка, узкоколейка, пересылка. Афгана оставили на северах, на строгом, а меня погнали обратно «домой», на мою зону. Срока оставалось чуть больше месяца — видать, закрыли под шумок, чтобы не возиться со мной при освобождении.

Две недели тряски через две пересылки до областной тюрьмы. Сижу на централе, до воли — четыре дня. Вещи, что были, раздал пацанам — тоже детдомовские оказались, им нужнее. Думал, отсюда и вытолкнут за ворота, но нет. Никто не хочет возиться с бумагами. Снова шмон, «собирайся с вещами», этап.

Привезли в лагерь за три дня до звонка. Пока мотался по пересылкам, по сарафанному радио прилетела весточка: брательник двоюродный, внук той самой бабушки-опекуна, тоже заехал.

Ведут нас из карантина в столовую, смотрю — трется в локалке знакомый профиль. Сошлись, чифирнули у него в отряде. Жизнь — сука, крутит как хочет. Брат отхватил восемь годков: заступился за мать, ёбнул отчима. Коротко и ясно. — Езжай к нам в деревню, — говорит он, наливая чифир. — Отдохни. Там мать и дядька Толя.

На том и порешили. Хоть какой-то причал после этой каторги. Даже из карантина выйти в лагерь не успел — выдернули на освобождение.

Последний шмон, роспись в бумагах, справка в кармане. Тяжелый металл шлюза за спиной закрылся с таким звуком, будто точку в деле поставили кувалдой.

Странное чувство. Ты раздаешь вещи пацанам, пьешь последний чифир с братом и выходишь в мир, где у тебя нет ничего, кроме справки и адреса деревни, в которой тебя не ждут.

Сзади осталась тайга, мазут и Косой с его ублюдским баяном. Впереди — тишина. Система выплюнула меня, так и не сумев переварить.Стою у ворот и ловлю дежавю.Инкубатор. Уже проходили.

Планка замерла. Я выжил.Значит, теперь придется жить.

Глава:36 Белее снега

Автовокзал встретил гарью и суетой. Автобус до областного центра, звонок Серому — и вот уже знакомые лица. Серый подкатил на Ауди. Пока я в тайге мазут глотал, пацаны пересели с Ижей на иномарки. Посидели, перетерли, они укатили по своим делам, а я двинул к Вихрю.

Дверь открыла его мать. Посмотрела на меня, как на призрака. — Женился он, — говорит. — Ребенок у него. Не надо его дергать, не ломай человеку жизнь. Мне два раза объяснять не надо. Кивнул и ушел. Заставлять ее нервничать своим присутствием — не мой формат. Прошлое должно оставаться в прошлом.

Электричка до деревни брата, стук колес, мысли вразброд. Встретили нормально, по-людски. Тетка выделила комнату, и я впервые за долгое время почувствовал, что можно просто выдохнуть.

Вечером сидели с дядькой Толей. Он долго молчал, курил, потом спросил: — Ну, чего на поселении-то делал? Кем работал? — Чокеровщиком, — отвечаю. — Троса на себе тягал, лес валил.

Дядька замер, посмотрел на меня как-то странно. — Прямо как Сашка, отец твой...

Мать когда-то вскользь говорила, что родители уехали в Коми за длинным рублем, там я и родился. Сказала только, что отец погиб на лесоповале, когда мне было восемь месяцев. Подробностей я не знал. До этого дня.

— Зачекерил он ствол, — глухо начал дядька Толя. — Трактор лебёдкой натянул, зацепил сухостой, и дерево пошло. Батька твой даже отпрыгнуть не успел. Насмерть сразу.

Он затянулся, выдохнул дым в потолок и добавил: — Не верь, если будут врать, что мозги у человека серые. Мы когда тело забирать приехали... они были белее снега.

Я стоял и молчал. В голове крутилось только одно: я прошел те же тропы, таскал те же троса и дышал тем же хвойным перегаром, что и он. Тайга забрала его, а меня — выплюнула обратно.

Странная штука — жизнь. Она ведет тебя за руку по кругу, и ты даже не подозреваешь об этом. Я поехал «покорять тайгу», думая, что это мой выбор, мой путь. А на самом деле я просто доделывал то, что не успел отец.

Что хотела сказать мне судьба, бросив чокер мне на плечи через столько лет? Может, я должен был выжить там, где не смог он? Или просто прочувствовать на себе тяжесть того самого троса, который оборвал его жизнь?

Я вернулся из леса живым. У него мозги были белее снега, а у меня внутри застыл холодный бетон. Я завершил его миссию или только начал свою — я не знал.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:33 Цена милосердия

Делать нехер. Подцепляем кабушет и попёрли в сторону другой делянки. Кочевники, блядь, вечные странники ледяных пустот. Тащились целый день по уши в грязи. Я проклинал всё на свете: почему каждый наш переход выпадает на весну? Как только начинает таять, так мы в самом эпицентре этой каши.

Ночь застала в пути. Бросили якорь на ночлег прямо в лесу. Сварили пожрать, поужинали. Я покормил щенка — завел себе кореша, маленького такого, черного. Единственное чистое существо во всем этом мазутном аду. Легли спать, а на утро — снова рев мотора. Афган за рычагами, я на капоте, чернявый в кабушете. Прём.

Еду, а сам думу думаю: может, пронесло? Может, не сдал тщедушный? Вторые сутки пошли, а гайдамаков нет. И только я успел примерить на Косую суку ярлык благородства, как оборачиваюсь назад. Просека длинная, прямая, просматривается до горизонта. И там, в самом конце, едва заметная точка. «Шишига» ползет.

— Стой! — ору Афгану. — Приехали! Мусора прут!

Афган, горячая голова, уже ствол тащит из кабушета. Глаза бешеные. — Спрячь! — забираю у него двустволку. — Здесь тебе не Кабул. Начнем палить — нас тут и положат. У них патронов поболее будет, и калаши против нашей пукалки — это приговор.

Расстояние еще приличное, им по этой колее долго до нас ползти. Мы отошли с дороги, стоим, репу чешем.В голове одна мысль: если не съебём сейчас — нам конец. В изоляторе нас живыми не оставят. Будут убивать долго, со вкусом, вспоминая и «мусоровозку», и Косого, и всё наше «нефтяное» величие.Я сплюнул в грязный талый снег горькую «гильзу» «Беломора». Горло саднило, но этот едкий дым был единственным, что еще держало в сознании. «Шишига» перла по колее уверенно, как зверь, почуявший кровь, отрезая нам последние метры к спасению.

Слышь Афган— Если свалим в тайгу — один хер поймают, — я не отводил взгляда от решетки радиатора, которая росла с каждой секундой. — Пристрелят «при попытке к бегству», отпишутся и забудут в тот же вечер.

Внутри всё кипело от ярости на ту гниду, из-за которой мы оказались в этой заснеженной западне. И нахуя надо было оставлять в живых этого Косого стукача? Надо было ёбнуть суку сразу да под выворотень закинуть. Медведь по весне нашёл бы — хоть ему было бы что пожрать после спячки...

Но мы оставили его жить. И теперь эта наша «человечность» хрустела под колесами приближающегося ГАЗа. В тот момент, сжимая в руке холодный металл двустволки, я понял: верить нельзя никому. Только себе. Только своему хребту. Если я выберусь из этой мясорубки, я поставлю на всём этом гребаном мире огромный, жирный Твердый Знак.

В ту минуту, глядя на приближающийся ГАЗ-66, я понял, что милосердие — это самая дорогая роскошь в мире. Мы не убили Косого, потому что хотели остаться людьми. Мы дали ему шанс, а он использовал его, чтобы затянуть петлю на наших шеях.

Говорят, что добро должно быть с кулаками. В тайге добро должно быть с обухом топора и без лишних свидетелей. Но, как ни странно, именно этот выбор — оставить врага в живых — и сделал меня окончательно твердым. Ты ставишь «Ъ» не тогда, когда убиваешь, а тогда, когда принимаешь последствия своего решения.

Мы стояли в грязи, ждали свою судьбу и знали: за эту весну мы заплатим по самому высокому счету. Но даже тогда, сжимая в руках бесполезную двустволку, я знал — я выстою. Потому что валун не боится столкновения с машиной. Он просто ждет.

Глава:34 Утренняя гимнастика и прощальный аккорд

Делать нехуй. Сдаемся. Я запихнул двустволку поглубже в мох, присыпал талым снегом— пусть лес хранит, может, еще пригодится. Стали ждать. Гайдамаки долго рассусоливать не стали: повыскакивали из своей мусоровозки, как бешеные ротвейлеры, и сразу в расход. Месили нас прямо в весенней грязи, с каким-то утробным азартом. Видать, Косой для них был не просто стукачом, а ценным активом. Мы сломали шестерёнку в их системе, а система таких поломок не прощает.

Отпиздошили знатно. Перед тем как закинули в «шишигу», я успел крикнуть: — Щенка хоть заберите! Сдохнет один в лесу! Опер сплюнул: — Ты, блядь, о себе подумай, как бы самому тут не прижмуриться. Гандон,думаю. Позже, когда уже отъехали, один сердобольный проснулся: «Щенка, мол, жалко». Но я знал — выживет малой. Хавка была оставлена, а технику посреди дороги надолго не бросят.

Опять цугундер. Нас раскидали по разным хатам, дали отдышаться до утра, а с рассветом началась «утренняя гимнастика». Сначала выдернули Афгана. Молотили долго, с оттяжкой. Слышу — волокут обратно по галёре. Тяжело волокут, значит, либо в отключке, либо край.Я, зная этот техпроцесс, предусмотрительно набрал полную кружку воды и поставил у самого входа. Чтобы когда меня, поломанного, зашвырнут внутрь, я мог дотянуться. Не ошибся. После экзекуции сил хватило только на то, чтобы доползти до этой кружки. Банально всё, ничего нового.

Дали по 15 суток. Скукота смертная. Сидели по одному, но в соседних камерах — лежали у «кабуры» (отверстия в стене) и целыми днями строили планы мести. Особо хотели спросить с одного оперка — мелкий, рыжий, обиженный жизнью задрот, в котором говна было больше, чем в слоне. Таких в школе даже девчонки пиздят, а тут он власть почуял.

Отсидели пятнашку. Выходим. Я уж грешным делом подумал — воля! Ну, или хотя бы обратно в тайгу, к родному трактору, который заждался нашего веселья. Заходим в барак, а там — картина маслом. Сидят мужики с ЛЗУ, а посреди них — Косой. Сидит, сука, на баяне играет, как ни в чем не бывало.

Я даже сообразить не успел, сон это или явь, как Косой нас увидел. Глаза по пятаку, шмыг в дверь — только его и видели вместе с этим ублюдским баяном. Но свободой мы дышали недолго. Эта гнида, видать, сразу донесла. Прибегает отрядник: — А чего это вы тут делаете? Вы в изоляторе должны быть!

Нас тут же «заполировали» обратно в трюм. Успели только по одной сигарете выкурить, даже чифирнуть не дали. Всё. Курорт закончился. Впереди — этап.

В ту минуту, когда нас вели обратно в камеру после пяти минут «свободы», я понял: система — это не стены и не колючка. Система — это такие вот Косые с баянами и рыжие оперки, которые питаются твоей слабостью. Мы могли бы озлобиться, могли бы сломаться, но вместо этого мы лежали у стены и смеялись, вспоминая, как Косой подпрыгнул со своим баяном.

Нас везли на этап, и я знал: тайга никуда не денется. Она останется в легких вместе с дымом «Беломора», останется в шрамах на спине. Мы проиграли этот раунд, но не войну. Если ты можешь пить воду из кружки после того, как тебя превратили в отбивную, и при этом думать о мести — значит, твой Твердый Знак на месте.

Этап — это просто дорога. А дорогу мы уже проходили.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:31 Ченч на миллион и весенний угар

Ближе к концу зимы мы с Афганом окончательно почувствовали себя хозяевами тайги. Как-то раз забрели в деревню к местным мужикам. Слово за слово, стакан за стаканом — и в синих парах родилась «гениальная» идея. У них был ТДТ-55, подуставший, побитый жизнью, а наш — еще бодрячком. — Слышь, земляк, — говорим, — а давай махнемся не глядя? С вас — доплата и «бонус».

Ударили по рукам. Навели ченч: 55-ку на 55-ку. Деревенские нам сверху бабок накинули и в придачу — двустволку. Вещь в лесу нужная, лишней не будет. Я сейчас вспоминаю и думаю: если бы мусора про этот «бартер» узнали, нас бы прямо в тот торф и закатали бы за хищение и незаконный оборот. Но тогда море было по колено. Прокатило.

Зима выдыхалась. Делянку мы выкосили под ноль, план дали. Все бригады уже потянулись на новые точки, сворачивали лагерь, а мы с Афганом не торопились. Грустно было такое место оставлять: деревня под боком, соляра течет, «бизнес» крутится. Под шумок решили еще на пару дней задержаться, покуражиться напоследок.

И надо же было такому случиться, что Косой — наш повар-стукач — тоже там задержался. Ходил, вынюхивал своими косыми зенками, а мы и в ус не дули. Весна наступала на пятки, солнце жарило, настроение — огонь, в кармане пресс, за спиной ствол. Казалось, жизнь — это один сплошной фарт. Но глубоко внутри, там, где живет тот самый «холодок», я уже чуял: добром этот фестиваль не кончится.

Знаешь, в жизни есть такие моменты, когда ты летишь на полной скорости и кажется, что ты неуязвим. Ты только что обменял государственный трактор на деньги и ружье, ты пьешь с местными и плюешь на режим. Это и есть та самая ловушка «золотого времени».

Когда ты долго живешь на грани, у тебя притупляется чувство опасности. Ты начинаешь путать свободу с вседозволенностью. Мы с Афганом думали, что мы — короли этой объездной дороги, а на самом деле мы просто подставляли шеи под топор, который уже занес Косой или сама судьба.

Весна — обманчивое время. Снег тает, обнажая всё то дерьмо, что накопилось за зиму. И наш «ченч», и наше ружье, и наша наглость — всё это должно было вылезти наружу. Планка была задрана так высоко, что падать оставалось только в бездну. И Косой за спиной был тем самым звоночком, который мы предпочли не заметить за звоном стаканов.

Глава:32 Сто грамм для смертника

Сидим с Афганом в кабушете. На столе спирт, в головах — туман и весенний кураж. Толкуем за жизнь, за волю, и тут — скрип двери. На пороге Косой. Заходит, жалом своим гнилым водит, вынюхивает. У меня внутри аж всё зазбоило — дежавю, сука. Армия, Грек, предательство... всё повторяется по кругу, как заезженная пластинка.

— Чего тебе? — спрашиваю, а голос уже чужой, стальной. — Можно с вами? — лепечет, а сам зенками по углам рыщет. — Налей ему, Афган, — киваю. — На, пей, тварь.

Он берет стакан, опрокидывает. Я смотрю на него, как на покойника, и выдаю: — Перед смертью не надышишься, сука.

До этого тугодума не сразу дошло, что это были его законные сто грамм перед казнью. А когда отдуплился — начал пятиться к выходу. Куда там! Хватаю его за шиворот и со всей дури об печку бошкой — нна, блядюга! Осела крыса. — Афган, давай верёвку!

Привязали эту мразь к буржуйке. Пусть поспит, пока мы решим, что с ним дальше делать. А поводов было — вагон. Мало того что стучал, так еще и продукты у мужиков крысил, когда поваром стал. Сели дальше пить, думу думать. В перерывах между стаканами так нарезались, что в итоге рубануло обоих прямо там, за столом.

Очухиваюсь — в голове колокол, глаза открываю, а веревка пустая. Этой животины след простыл. Херово связали по синьке, недооценили волю крысы к жизни. Вылетаю из кабушета, глядь на дорогу — а он уже прилично так отмахал, к лесу тянет.

Ах ты ж гад! Он одного не учел: в «инкубаторе» я легкой атлетикой и велоспортом не зря занимался. Дыхалка, конечно, уже не та, но на злости пер на второй передаче. Догнал быстро. Сбиваю с ног, он летит в канаву, в самую жижу, и прямо там начинаю его хуячить. Бил за всё: за зиму, за мазут, за его гнилую душонку. Потом за шкирку и волоку его, как тушу сохатого, обратно по грязи на участок.

Захожу — Афган спит как младенец, ему хоть из пушки над ухом пали. Растолкал его: — Вставай, шлецик съебать хотел. Надо решать вопрос.

На этот раз привязали его к дереву на улице, чтоб наверняка. Снова на толковище засели. Афган, недолго думая, выдает: — Давай его ёбнем. Закопаем в торф, и концы в воду.

Я посмотрел на Косого. Тот синий весь, трясется, фиолетовая «лампа»— точь-в-точь как у того Грека. — Нет, — говорю. — Хуй потом в какой церкви отмолишься. Мразота он конченная, но кто мы такие, чтобы решать, жить человеку или нет?

Сжалились. Решили, что получил он свое сполна. Отвязали, объяснили на пальцах, за что отгреб. Он скулит: — Всё понял, мужики! Всё нормально, с ЛЗУ спишусь и больше вы обо мне не услышите, век воли не видать!

Я смотрел на него и понимал:нет в нём того стержня, что был у Коня.Душонка слабая, гнилая насквозь. Отпустили. Он уполз в свой кабушет, а на утро заглядываю — пусто. Свалил ночью, тварь. И путь у него один — до вагончика кубокрада, а там рация. А там — мусора.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:30 Обух для Хама

Зима снова начала скалиться. На ЛЗУ в нашу бригаду пригнали пополнение — новый сучкоруб по кличке Хам. Земляк Дизеля, в прошлом боксер, амбиций — выше сосен. Знаешь, бывают такие люди: еще рот не открыл, а от него уже за версту неприязнью несет, как от тухлой рыбы.

С первого дня между нами искра проскочила, но не та, что костер разжигает, а та, что пороховой погреб взрывает. Как-то утром выхожу из кабушета — мороз прижимает, воздух колючий. А этот придурок уже круги нарезает, орет на всю делянку: все вокруг уроды, жизнь — говно, и мы вместе с ней. — Чего шумишь, болезный? — спрашиваю спокойно.

Слово за слово, и понеслась. Махач. Повозились мы с ним в снегу знатно. Пару ударов я пропустил — техника у него была, хули, боксер. Засветил он мне фингал приличный. Ну, дело житейское, в тайге мордобой — это вместо здрасьте.

Но вечером ко мне Дизель подошел. Посмотрел на мой фонарь под глазом, сплюнул и произнес своим скрипучим голосом: — Смотри, малой... Чтобы больше синяков я у тебя не видел. Коротко и ясно. Дизель своих земляков любил, но справедливость любил больше. Я информацию принял. Это был не совет, это был сигнал к действию.

Проходит недели три. Хам, видать, возомнил себя королем делянки. Опять утро, опять он чего-то там верещит, заводит народ, кровь сворачивает своими претензиями. Слышу его ор через стену кабушета, и чувствую — планка падает. Внутри всё свернулось в тугую пружину.

Выскакиваю на крыльцо. Босиком, шлепки в сторону. В голове тишина, только звон. Из саней, на которых стоял кабушет, торчал топор — верный спутник любого лесоруба. Выдергиваю его одним движением и спрыгиваю вниз, прямо к этому быку маргариновому.

Хам замолчал. Глаза расширились. Он-то думал, мы сейчас опять в «пятнашки» играть будем, по правилам маркиза Куинсберри. А передо мной не боксер стоял, а препятствие, которое надо устранить. Мериться силами с ним я не собирался — в лесу побеждает тот, у кого инструмент длиннее.

В последний момент, когда замах уже пошел, в мозгу что-то щелкнуло — разума хватило. Я перевернул топор в воздухе. Обух прилетел ему прямо в ухо — четко, весомо, как печать на приговоре. «Напечатал» я ему так, что Хам поплыл и осел. Тишина наступила мгновенная. Красота.

Больше концертов не было. Хам затихарился, стал спокойней телёнка. Он понял, что здесь не ринг, здесь тайга и если она дала добро на «лечение», значит, правила изменились навсегда.

Главная ошибка боксеров в жизни — они думают, что конфликт это спорт.
Раунды, судья, гонг.

В мире Твердого Знака ничего этого нет.
Есть только результат.

Когда Дизель сказал: «Чтобы синяков больше не видел», он не просил меня научиться лучше уклоняться. Он дал мне понять что  этот вопрос надо закрыть раз и навсегда. Инструментально. Топор в руке — это не просто железо, это продолжение твоей воли. И когда ты переворачиваешь его обухом, ты проявляешь высшую форму милосердия: ты оставляешь человеку жизнь, но забираешь у него всякое желание портить её тебе.

Тайга быстро учит: если тебя кусает пес, не надо гавкать в ответ. Надо просто сделать так, чтобы кусать ему было нечем. 

В тот день Хам получил главный урок тайги.
Иногда один удар обухом заменяет десять лет воспитания.После этого мы просто продолжили давать кубатуру.

Планка поднялась еще выше.

Глава:31 Наследство Дизеля и лесной фарт

Пришло время провожать Дизеля. Четверть века за колючкой, лицо — как кора старой лиственницы, а уходил на редкость тихо. Вечерком посидели в кабушете, выпили без фанатизма, по-мужски. Никаких соплей и долгих прощаний. Утром он собрал свой нехитрый скарб, посмотрел на меня и протянул гитару. — Держи, малой. Тебе еще чалить, а мне она на воле без надобности.

И отчалил мой «учитель» к своей заочнице, навстречу новой жизни. Я смотрел ему вслед и понимал: этот мужик преподал мне такую школу, которую не купишь ни в одном вузе мира. Он научил меня не просто валить лес — он научил меня валить обстоятельства, какими бы тяжелыми они ни были. Уважуха ему вечная.

Хам после освобождения Дизеля на ЛЗУ не задержался — слился по-тихому, ушел на промку в зону. Оно и к лучшему: воздух чище стал. На место Дизеля пригнали Афгана. Оказался мой земляк, мужик тертый, спокойный. Заселился ко мне в кабушет, и стали мы с ним кубы выдавать — слаженно, без лишних слов.

Как-то раз работаем, и тут из делянки выскакивает вальщик. Глаза по пятаку, орет: — Бросайте всё! Берите топоры, мешки — я там в подсаде лося нашел, подранок!

Долго нас уговаривать не надо. Вооружились чем было и двинули на промысел. Километра три перли по сугробам, проваливаясь по пояс, дыхалка горит, но азарт гонит вперед. Подходим — и точно.  Лежит сохатый.Огромный, килограмм на триста.В шее аккуратная дырка — пуля.Ушёл от охотников… и лёг умирать в нашем лесу. Свежий, даже окоченеть не успел.

Раздербанили мы его по-быстрому, по-лесному. Нарубили на запчасти, утрамбовали мясо по мешкам и на горбу потащили на участок. Две недели всё ЛЗУ жило как в ресторане. Лосятина во всех видах: жареная, вареная, котлеты из чистого мяса... После пустой баланды и бесконечного чая это был настоящий пир. Тайга будто извинилась перед нами за прошлую зиму.

Жизнь в тайге научила меня одной простой истине:. Уходит один—приходит другой. Уходит Дизель — остается гитара. Уходит Хам — приходит Афган. Система всегда стремится к равновесию.

А история с лосем — это про фарт, который надо уметь взять. Можно было махнуть рукой и сказать: «Да ну, три километра по снегу за каким-то трупом...». Но в этом мире выживает тот, кто готов сорваться и пахать ради результата, будь то лишний куб леса или мешок лосятины.

Дизель оставил мне гитару, а тайга — сохатого. Один дал пищу для души и ума, вторая — для тела. И стоя там, над тушей лося с топором в руках, я чувствовал, что я теперь здесь — на своем месте. Я больше не был тем пацаном, который приехал сюда полтора года назад. Я стал частью этого леса, научился принимать его дары и его удары. Планка замерла на высшей точке. Я был готов ко всему.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава:28 Ягодный гоп-стоп и соляровый бизнес

Только мы переползли на новую локацию по колено в грязи, как Фортуна, видать, решила, что с нас хватит испытаний на излом. Глянули на карту — а там кость пожирнее медвежьей берлоги. В двух километрах — объездная грунтовка, по которой фуры режут углы, обходя федералку. А в четырех — деревня. — Ну всё, Дизель, — говорю, — тут мы движуху наведем.

Весна входила в силу, лето дышало в спину, и мы из лесорубов резко переквалифицировались в нефтяных магнатов, ёпта. Схема была простая, как выстрел: затаскиваем бочку соляры на щит, прем к трассе, скидываем в кусты и ждем «клиента». Солярка утекала рекой, карманы начали тяжелеть.

А следом накрыло «пьяным сезоном». Пошла ягода: сначала морошка эта злополучная, потом, брусника,  клюква — на болотах её хоть жопой жри. И тут начался настоящий трэшняк. Вся округа будто с катушек съехала. В сельпо ягоду принимали как валюту, меняли не на кэш, а на «живой товар» — спирт «Жень-шень».

Лес превратился в один сплошной вертеп. Все бухают, все собирают, все меняют. Заготовка древесины для «хозяина»? Да пошла она на хер, когда тут такой карт-бланш. Даже мент наш, бедолага, на всё это поглядел, взял удочку и свалил на реку хариуса долбить от греха подальше.  Против этого безумия закон сдох ещё до того, как родился.

Рябиновая клюква

Лес горел алым — рябина поспела. Прошел слух, что и её принимают. Решил я совместить приятное с полезным: ведро клюквы в кусты для продажи фурам, а пока жду — наберу рябины.

Слышу — гул. Камаз прет. Выскакиваю из кустов, машу рукой,как гаишник на посту.Мужик тормозит, стекло опускает, смотрит на меня.  Привет, земляк, — говорю бодро. — Клюкву возьмешь?

Он смотрит на меня, потом на ведро, и лицо у него начинает медленно вытягиваться. Глаза по пятаку, стекло вверх — и по газам так, что гравий из-под колес. Стою,не отдупляю. Что не так-то? На рожу вроде не страшнее Дизеля... Опускаю глаза на ведро и холодею. Ебутся коты! В руках ведро с рябиной, а я в кураже кричу про клюкву.

Представляю, как у водилы в башке затроило. Вылетает из тайги тип и впаривает рябину под видом клюквы. Это же чистый гоп-стоп в стиле «купи кирпич». Беспредел, как он есть.

«Мы заслужили этот отдых. Но даже в самый разгар этого лесного безумия, глядя на мента с удочкой, я понимал: в тайге халявы не бывает. За каждый литр солярки и каждое ведро клюквы жизнь потом выставит счет.Но тогда нам было плевать.Мы просто жили.И учились не умирать

Глава: 29 Мусоровозка и рыжие комары

Затишье долго длиться не могло. Тайга не прощает расслабона, она всегда требует плату за сытые дни. Началось всё с футбола. Рыжий где-то откопал старый, спущенный мяч, притащил в кабушет и с энтузиазмом заправского тренера сгоношил нас, человек десять, на «чемпионат мира». Мяч набили тряпками — стал тяжелый, как ядро. Нашли более-менее ровную поляну, сколотили ворота из березовых жердей.

Рыжий, сделав морду как у Месси перед финалом, заявляет: — Так, пацаны, давайте два тайма по тридцать минут. По сорок пять не вывезем, сдохнем на поле. На том и порешили. Высшая лига, мать её! Пиздец начался через пять минут: зэки чифирные, легкие забиты табаком и мазутом — мы уже через триста секунд валялись на траве, сипя и задыхаясь. На этом наш «большой спорт» и закончился, не успев начаться. Дыхалка — это не чифирь глотать.

Козья карьера и «мусоровозка»

Снимают нас в зону в очередной раз. Только зашли за шлюз — Косой, сучка, опять прямиком к отряднику нырк. Стучит, копытами землю роет. И снова этот знакомый холодок по холке пробежал. А Косой-то в гору попер: старый повар на ЛЗУ откинулся, и этого гада на его место поставили. Теперь он не просто шестерка, он — хозяин черпака, а значит, у оперов на участке всегда есть свои «уши».

Пока пару дней куковали в лагере, у оперов сломался их ГАЗ-66. Им срочно на вызов куда-то лететь, они — к нашему Рыжему: — Давай, заводи свой 131-й, вези нас на адрес! Рыжий за словом в карман никогда не лез, зэк матерый, гордый. Посмотрел на них, сплюнул и выдает: — У меня, граждане начальники, вахтовая а не мусоровозка. Ох, как они ему дали просраться за эти слова... Но он — кремень, так и не повез. Мужик.

Фестиваль со вторым этажом

Вернулись на ЛЗУ. Косой хавки затарил, мы по пути в паре деревень бухла намутили. Приезжаем на участок и, как водится, нарезаемся в хлам. Я, Рыжий, Дизель и Конь — прибился к нам этот парень, вроде неплохой, но синька — зло. Слово за слово, и Конь отгребает по полной программе. Ебало у него стало даже более фиолетовое, чем у того грека из моего армейского прошлого.

Рыжий, подогретый спиртом, орет: — Погнали в деревню, фестивалить! — А хули нет? — отвечаю. Дизель остался на участке тельняшку на груди рвать, а мы прыгнули в ЗИЛ и по газам. Ночь, тайга, фары режут тьму. Запоролись в какой-то барак двухэтажный, на второй этаж. Сидим, квасим, жизнь — малина. И тут — бах! Дверь с петель, залетают опера-гайдомаки.

Мы с Рыжим, как по команде — он в одно окно, я в другое. Прямо с рамами, со второго этажа — ннна! Думали — ушли. Да куда там... Эти суки всё предусмотрели, засаду под окнами выставили. Приняли нас тепленькими, в наручники — и в кузов нашего же 131-го. Там мы вповалку и уснули мирным сном праведников.

Стратегия «Калачика»

Проснулся я от лютой стужи уже на участке. Гляжу — Дизеля к нам в кузов подкинули, тоже где-то догулялся. Но Дизель не зря четверть века по лагерям чалился: у него в козырьке кепки всегда булавка припрятана. Секунда — и он нас от оков освободил. Наглости — край: пошли в кабушет и давай дальше пить. Опера заходят — и просто челюсти роняют: — Вы совсем ёбнулись?! Короче, погрузили нас в свою «шишигу» и прямым рейсом в лагерь, в ШИЗО.

В карцере переодели в робу, тонкая, как марля. Холод такой, что зубы дробь выбивают. Дуборез полнейший. Спали на полу, спина к спине, передавая друг другу последнее тепло, чтобы просто не околеть к утру. А утром начался настоящий трюмный движ.

Дознание. Рыжего выдернули первым. Господи, как они его хуячили... Стены дрожали. Вспомнили ему всё: и «мусоровозку», и фестиваль. В хату реально закинули. Потом моя очередь.

Тут я включил стратегию. Главное — сгруппироваться: калачиком на полу, колени к подбородку, руками голову закрыть, а локтями — максимально прикрыть почки. Это жизнь. Они лупят, а я слушаю. И тут до смешного доходит, маразм на пике: один мент другому орет: — Слышь, дай мне дубинку! Ты уже бил, теперь моя очередь, я еще не размялся! Пиздец. Стоят в очереди, как за колбасой, чтобы зэка опиздюлить.

Рыжие людоеды и прокурорский цирк

Отволокли меня обратно, закинули в камеру. Дизеля забрали на экзекуцию. А в камере нас ждал спецотряд — комары. Огромные, рыжие, с какими-то доисторическими усами. Они кровь не пьют — они, суки, куски мяса вырывают из тебя. Сидишь синий от побоев, а тебя еще эти твари грызут.

На следующий день — засов клац! На пороге тетя в форме, при погонах: — Я прокурор по надзору. Есть жалобы? Претензии по содержанию? А за её спиной мусора застыли, глазами сверлят и кулаки показывают: «Только вякни, мразь, и живым отсюда не выйдешь». — Нет, гражданин начальник, — хором отвечаем. — Всё отлично. Условия люкс. А у самих на спинах живого места нет, кожа лохмотьями. Попробуй пожалуйся ей — она уедет, ей пару ведер клюквы насыплют для отчетности, а тебя следующей ночью в лес вывезут и «при попытке к бегству» спишут.

Десять суток тянулись как вечность. Но кубы «хозяину» нужны были сильнее, чем наше наказание. Вышли. Конь уже оклемался к тому времени. Оказался мужик достойный: сказал операм, что с местными в деревне закусился, нас не сдал. Красава.

Лежа на ледяном полу в ШИЗО, прикрывая почки от летящей дубинки, я вдруг четко осознал одну вещь. Самое страшное — это не когда тебя бьют. Самое страшное —когда за это право выстраивается очередь.Когда насилие становится обыденностью, как покупка хлеба.

В те моменты ты понимаешь, что система пытается выжечь из тебя всё человеческое, превратить в тот самый «калачик», в кусок мяса для рыжих комаров. Но именно здесь и закаляется твой «Твердый Знак». Если ты можешь встать после этой очереди, если ты можешь выйти и не сломаться, не сдать своих — значит, ты победил.

Мы вышли из карцера не раздавленными. Мы вышли еще более злыми и крепкими. Мы оплатили свой «ягодный отдых» сполна. И снова пошли в тайгу, давать кубатуру. Потому что жизнь в этих краях — это вечный размен: сегодня ты ешь клюкву, а завтра за твоими почками стоят в очереди. И главное здесь — всегда держать спину ровно, даже если она вся в полосах от дубинок.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава: 26 Пробуждение в чистом поле

Зима катилась к закату, но тайга всё еще пробовала нас на зуб. Как-то прилетает «топтун» из соседней бригады, глаза горят: «Нашел берлогу!». Место там было знатное — пятак леса, где почти на каждом стволе медвежьи задиры. Когтистые метки хозяина, чтоб никто не сомневался, кто здесь закон.

Мы уже мысленно мясо делили — на всё ЛЗУ бы хватило. Собрались, чешем репу: как косолапого в спячке принять, чтоб без лишнего шума? И тут Череп, тракторист из соседей, выдает «идею фикс»: — Сейчас, — говорит, — разгонюсь, нож опущу и со всей дури его в берлоге придавлю. Ннна, бля!

Разогнался. Движок взревел, нож пошел вниз, трактор врезается в сугроб... Грохот такой, будто скалу задели. Так оно и вышло. Вместо берлоги под снегом оказался валун-великан. Череп ебальничком в лобаш — бум! Нож у трактора дугой, искры из глаз. Поели, сука, медвежатины. Череп сидит рожа разбита, а валуну посрать.

Делянку мы за ту зиму выкосили под ноль.  Я всё думал: насколько же охерел медведь, когда вылез из спячки? Ложился спать в глухой чаще, в лесу, где каждый ствол помечен, а проснулся — в голом поле. Ни леса, ни меток, только пни да небо. И тишина.

Наступила распутица, пора переходить на новую делянку, километров за сорок. Наши сани под кабушетом стерлись в труху, надо было ладить новые. Процесс этот — отдельное кино,все эти рассказы про то, как закалялась сталь, — детская присыпка по сравнению с тем, как нас закаляла тайга.Сначала искали полозья — два вековых ствола, в обхвате не меньше метра. Мощные, как колонны храма. Связали их стальной проволокой, скрепили тракторными пальцами от гусениц. Но апогеем стали отверстия под трос. Сверла? Забудь. Сверло в тайге — это лом.

Раскаляли лом в костре добела, до красноты. Один держит его специальными ухватками, нацелив в метровое бревно, а второй со всей дури лупит по нему кувалдой. Прожигали дерево раскаленным железом насквозь. На два таких отверстия уходило два дня лютого махалова кувалдой. Руки гудят, спина не разгибается, а ты бьешь и жжешь, бьешь и жжешь.

Через неделю подготовки, когда сани были готовы, мы подцепили кабушеты. Двинули в весеннюю кашу. По уши в грязи, по колено в воде, трактора ревут, троса натягиваются как струны. Шли давать «хозяину» кубатуру на новом месте.

Планка жизни была задрана выше некуда, но мы крепились. Мы просто переезжали в другую делянку.

Глава: 27 Тишина после излома

В тайге есть момент, когда весна еще не наступила, но зима уже сдохла. Снег становится серым, тяжелым, как мокрая вата, а небо опускается так низко, что кажется — задень его верхушкой сосны, и оно лопнет, обдав тебя ледяной водой. В такие минуты, когда мы переезжали с делянки на делянку, во мне что-то замирало.

Я смотрел на свои руки — черные от мазута, с въевшейся в трещины кожей, которую уже не брало ни мыло, ни солярка. Эти руки только что  неделю жгли дерево раскаленным ломом. Они стали твердыми, как те самые полозья наших саней. И в какой-то момент я понял: я больше не чувствую боли. Ни физической, ни той, другой — нудной, человеческой, что тянет за душу, когда вспоминаешь дом.Да и дома нет по сути.

Планка, про которую я всё думал, она ведь не только в тракторах. Она в голове. Там, на гражданке, люди мучаются от того, что им нахамили в очереди или ботинок натер. Здесь, если ты натер ногу — ты идешь, пока мясо не покажется, потому что если встанешь — замерзнешь. Здесь нет полутонов. Или ты тащишь этот трос, или трос тащит тебя в могилу.

Я смотрел на пни, оставшиеся от делянки. Мы выкосили лес, оставив после себя пустоту. Медведь проснется и не узнает свой дом. А узнаю ли я себя, когда выйду отсюда?

Тайга выжигает в тебе всё лишнее. Она как тот раскаленный лом: прожигает дыру в твоем прошлом, чтобы через неё пропустить стальной трос будущего. Я понимал, что никогда уже не буду прежним. Теми ударами кувалды я вбивал в себя новую правду: человек может всё. Вообще всё. Если у него есть цель и если он не боится превратиться в это самое «пшик-пшик», про которое радостно скалился Дизель.

Мы жили, пока двигались. По этой грязи, по пояс в воде, на одних жилах. И эта «закалка сталью» была не про социализм и не про партию. Она была про то, как остаться мужиком там, где сама природа говорит тебе: «Сдохни».

Я закрывал глаза, и в темноте видел не берлогу, а контуры дома. Своего дома. Который я когда-нибудь построю так же крепко, как эти сани. И в этом доме не будет места слабости. Только «Ъ». Только твердость.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 24. Тени на дороге

В лесу всё на виду, но настоящая гниль проявляется, когда нас снимают в зону на выходные. Приезжаем, все мужики — в барак, скинуть сидоры, выдохнуть. А Косой свой мешок даже на шконку не бросил — и сразу, хвостом виляя, к отряднику в кабинет. Первый раз я подумал: может, своё что ? Но когда это повторилось второй раз, третий... Внутри снова проснулось то самое чувство обострённой справедливости. Вспомнилась путяга и сука за кочегаркой, вспомнился Грек в армаде. По спине холодок пробежал от понимания того, что может случиться, если я не сдержусь. Силой затолкал эти мысли поглубже — не время еще было для открытой войны.

Вместе с Орлом на участок прибыл новый парняга — Ярый. Скентовались быстро. В деревню теперь ныряли чуть ли не каждые выходные: за хавкой, за свободой, за куражом. Как-то раз с Ярым загуляли по-взрослому. По «синей бане» идея фикс пришла: дёрнули у местного «Восход», решили — всё, валим на нём на большую землю. Свобода звала. Хорошо, бензин быстро кончился — далеко не уехали. Бросили мотик в кустах и вернулись допивать. Ярый к утру на участок сорвался, а я, верный своему похуизму, ещё денёк пофестивалил.

Обратно побрёл поздним вечером. В потёмках по лесу лезть не захотел, пошёл прямо по дороге. Откуда мне было знать, что на этом тридцати километровом отрезке живет волчара-одиночка? Иду с наглой мордой, тишину нарушаю. Вдруг слышу на обочине — движуха. Параллельно со мной в кустах кто-то идёт. Тёмно, ни хрена не видно, только ветки хрустят — провожает, гад. Потом затих. Оборачиваюсь — вышел, серый. Стоит на дороге, метрах в двадцати, смотрит в упор.

Жутковато стало, врать не буду. Нож достал, спички наготове. Волк снова в кусты нырнул и так и вёл меня до самого участка. Ждал, падла, когда я выдохнусь, оступлюсь или просто присяду покурить. Но хрен тебе, серый, я такой же, как ты, — одиночка и со стержнем. Сжёг я за тот путь целый коробок спичек, чиркая на каждый шорох.

Захожу на участок, смотрю на обочине костерок,  Серёга сидит, чифир варит,не спиться ему. Он высокий такой, в длинном брезентовом плаще. Тишина, только дрова потрескивают. — Чифирнешь?спросил он, не оборачиваясь. Давай, — выдохнул я, присаживаясь рядом.

Он протянул кружку. Горячий, черный как деготь напиток обжег губы, провалился внутрь и выгнал тот ледяной ком, что сидел у меня под ребрами всю дорогу. Мы сидели молча, глядя на огонь. Я рассказал ему про «попутчика». Серый говорю: там твой тёзка по кустам шкерится.  Он только кивнул, подбрасывая ветку в костер. В тот момент этот чифир казался вкуснее любого коньяка — это был вкус жизни.Пошел спать.

А наутро он мне выдает: — Сижу, — говорит, — слышу сзади шум. Оборачиваюсь, встаю, а на меня твой волчара галопом несётся! Увидел  огонь, метнулся в сторону, и тут наша сторожевая Дора выскочила. Героическая сучка, гав-гав... Да куда там. Волк её за холку, на хребет — и в тайгу. Нашли мы на утро  только окровавленный ошейник.

Стоял я и думал: Дора себя в жертву принесла, сама того не зная. Если бы я на той дороге присел перекурить — вместо ошейника нашли бы мои кости.Тайга ещё раз показала простую арифметику: здесь либо идёшь до конца — либо тебя съедают.

Буквально через пару недель сплю в кабушете. Ночь, часа два. Дверь распахивается — залетает Бурлак, бледный как полотно.

— Я ебал в рот! — орёт. — Я три коробка спичек сжёг, пока шёл!

Я спросонья не сразу понял, о чём он. Потом дошло: видимо, мой недавний попутчик его напугал куда сильнее, чем меня. И почему-то именно со мной он решил этим поделиться — в два часа ночи.

Постоял, отдышался, посмотрел на меня и буркнул:

— Его это территория. Ебалом там не торгуй.

Развернулся и ушёл.

Я лежал и смотрел в потолок.
Значит, не показалось. Волчара действительно держал ту дорогу.

Тайга простая.
Если идёшь — иди до конца.
Остановишься — доедят.

Волчара там хозяин.
А мы — гости.

Глава:25 Планка излома

Зимник встал, схватил тайгу за горло мертвой хваткой. Воздух звенел так, что казалось — тронь сосну, и она рассыплется в стеклянную крошку. На ЛЗУ жизнь кипела вопреки здравому смыслу. Вован, мой напарник, откинулся на волю, и на его место пригнали нового тракториста. А у Дизеля тоже убыль — чокеровщик «освободился». Судьба сама нас в один узел завязала — так образовался наш «ударный альянс».

Дизель был мужик матерый, ходячая энциклопедия лагерной жизни — четверть века стажа за колючкой в совокупности. Лицо в глубоких рытвинах, как лесная дорога после лесовоза. Он знал про лес и про людей всё, и учиться у него было чему: и как деляну валить, и как в этой жизни не скурвиться.

Афера с сушняком

Обнаглели мы с ним тогда знатно. Жрать охота, курить охота, а до ближайшей деревни — тридцать верст по замерзшей колее. Решили провернуть аферу. Напилили пакет сушняка, ровненько так, по три метра каждый ствол. Затащили эту гору дров на щит трелевочника, Дизель за рычаги прыгнул, я — на капот, сверху, как на броне.

Мороз под сорок, ветер режет лицо, а нам похеру — мы за «валютой» едем. Доперли до деревни, там этот сушняк мигом на ченч пустили: за дрова выменяли хавку нормальную, самогона и всякой мелочи. Пора обратно, пока опера не прочухали. А как скрыть, что девятитонная дура тридцать верст туда-обратно отпахала?

Дизель ухмыльнулся, врубил передачу и опустил щит в «плавающий режим». Едем обратно, а щит своим весом вминает снег, затирает наши следы, ровняет дорогу до блеска — ни один опер не догадается, что тут трактор в деревню гонял. Замели следы чисто, под ноль.

На обратном пути, уже в потёмках, Дизель вдруг выскакивает из кабины на ходу! Трактор прет, а он вперед него бежит. В свете фар куропатка — замерла, ослепла. Он её в прыжке накрыл, башкой об стальной нож трактора — хрусь! — и обратно в кабину запрыгнул. Оперативно, по-звериному. На ужин был супчик из куропатки.

Байки Рыжего и ковер с секретом

Вечером в кабушет заехал Рыжий — наш водила со 131-го ЗИЛа. У него работа вообще — пиздец: привезет нас на участок и ебланит до следующего нашего съема в лагерь. Сидим, хлебаем суп, Рыжий закуривает. Мужик он был не менее тертый, чем Дизель, опыта — полная пазуха. Рассказывал про свой последний заезд на зону — чистый нонсенс.

— Бухали, — говорит Рыжий, щурясь от дыма, — на хате на отшибе. Слово за слово, а я ж каратэка... Короче, рубанул я того типа, да не подрассчитал силёнок. Наглухо. Ну, думаю, деваться некуда. Завернул труп в ковер, на плечо и попер к реке. Ночь, мороз, сколько тут живу — мусоров в глаза не видел. И что ты думаешь? Только дорогу начал переходить с этим ковром — и тут из темноты, со своим ублюдским скрипом на весь район, уазик мусорской. Приняли с поличным. Восемь годков за ковер...

Дизель слушает, лыбится. Он тоже юморист специфический. Рассказывает, как в последний раз нож в горло совал: — Знаешь, как это заебись — смотреть, как кровь из горла струйками брызгает? Пшик-пшик... И сам на себе показывает, пальцами у кадыка. Рассказывает с удовольствием, вроде как по приколу, а я про себя думаю: «Пиздец ты, Дизель, маньячело». Но в тайге с такими надежнее.

Ремонт на изломе

Но техника шуток не понимает. Посреди зимы у трелевочника поршневая приказала долго жить. Перестал тянуть «кормилец», а работать надо. Заказали запчасти по рации, но чтобы не простаивать, решили добить движок окончательно. На топливном насосе есть такая фишка — обогатитель. Дизель его на всю катушку вытащил. Трактор, бедолага, взвыл нечеловечески, попер как сумасшедший, из трубы столб огня, как из сопла ракеты. Хватило этой ярости на три дня. Сдох кормилец, встал колом.

Привезли запчасти. Мороз — сорокет. Боксов нет, подъемников нет — только сосны да небо. Дизель кричит: «Валим его!». Подогнали другой трактор, зацепили трос и девять тонн нашего железа просто завалили на бочину прямо в сугроб. Сняли защиту — вот он, движок, ковыряйся не хочу.

Притащили пустую бочку на 200 литров, крышку срубили, дров туда набили — получился адский костер. Вокруг этой бочки и крутились неделю. Руки к ключам примерзают, мазут на морозе как пластилин, а мы погреемся у бочки — и снова в холодное «брюхо» трактору. За неделю поставили на ход.

И вот тогда я реально задумался: а насколько высоко можно задирать эту чертову планку жизни для человека, чтобы испытывать его на излом? Оказывается, человек — он покрепче трактора будет. Если внутри есть то, что не замерзает.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.