TverdyZnakBook

Глава 24. Тени на дороге

В лесу всё на виду, но настоящая гниль проявляется, когда нас снимают в зону на выходные. Приезжаем, все мужики — в барак, скинуть сидоры, выдохнуть. А Косой свой мешок даже на шконку не бросил — и сразу, хвостом виляя, к отряднику в кабинет. Первый раз я подумал: может, своё что ? Но когда это повторилось второй раз, третий... Внутри снова проснулось то самое чувство обострённой справедливости. Вспомнилась путяга и сука за кочегаркой, вспомнился Грек в армаде. По спине холодок пробежал от понимания того, что может случиться, если я не сдержусь. Силой затолкал эти мысли поглубже — не время еще было для открытой войны.

Вместе с Орлом на участок прибыл новый парняга — Ярый. Скентовались быстро. В деревню теперь ныряли чуть ли не каждые выходные: за хавкой, за свободой, за куражом. Как-то раз с Ярым загуляли по-взрослому. По «синей бане» идея фикс пришла: дёрнули у местного «Восход», решили — всё, валим на нём на большую землю. Свобода звала. Хорошо, бензин быстро кончился — далеко не уехали. Бросили мотик в кустах и вернулись допивать. Ярый к утру на участок сорвался, а я, верный своему похуизму, ещё денёк пофестивалил.

Обратно побрёл поздним вечером. В потёмках по лесу лезть не захотел, пошёл прямо по дороге. Откуда мне было знать, что на этом тридцати километровом отрезке живет волчара-одиночка? Иду с наглой мордой, тишину нарушаю. Вдруг слышу на обочине — движуха. Параллельно со мной в кустах кто-то идёт. Тёмно, ни хрена не видно, только ветки хрустят — провожает, гад. Потом затих. Оборачиваюсь — вышел, серый. Стоит на дороге, метрах в двадцати, смотрит в упор.

Жутковато стало, врать не буду. Нож достал, спички наготове. Волк снова в кусты нырнул и так и вёл меня до самого участка. Ждал, падла, когда я выдохнусь, оступлюсь или просто присяду покурить. Но хрен тебе, серый, я такой же, как ты, — одиночка и со стержнем. Сжёг я за тот путь целый коробок спичек, чиркая на каждый шорох.

Захожу на участок, смотрю на обочине костерок,  Серёга сидит, чифир варит,не спиться ему. Он высокий такой, в длинном брезентовом плаще. Тишина, только дрова потрескивают. — Чифирнешь?спросил он, не оборачиваясь. Давай, — выдохнул я, присаживаясь рядом.

Он протянул кружку. Горячий, черный как деготь напиток обжег губы, провалился внутрь и выгнал тот ледяной ком, что сидел у меня под ребрами всю дорогу. Мы сидели молча, глядя на огонь. Я рассказал ему про «попутчика». Серый говорю: там твой тёзка по кустам шкерится.  Он только кивнул, подбрасывая ветку в костер. В тот момент этот чифир казался вкуснее любого коньяка — это был вкус жизни.Пошел спать.

А наутро он мне выдает: — Сижу, — говорит, — слышу сзади шум. Оборачиваюсь, встаю, а на меня твой волчара галопом несётся! Увидел  огонь, метнулся в сторону, и тут наша сторожевая Дора выскочила. Героическая сучка, гав-гав... Да куда там. Волк её за холку, на хребет — и в тайгу. Нашли мы на утро  только окровавленный ошейник.

Стоял я и думал: Дора себя в жертву принесла, сама того не зная. Если бы я на той дороге присел перекурить — вместо ошейника нашли бы мои кости.Тайга ещё раз показала простую арифметику: здесь либо идёшь до конца — либо тебя съедают.

Буквально через пару недель сплю в кабушете. Ночь, часа два. Дверь распахивается — залетает Бурлак, бледный как полотно.

— Я ебал в рот! — орёт. — Я три коробка спичек сжёг, пока шёл!

Я спросонья не сразу понял, о чём он. Потом дошло: видимо, мой недавний попутчик его напугал куда сильнее, чем меня. И почему-то именно со мной он решил этим поделиться — в два часа ночи.

Постоял, отдышался, посмотрел на меня и буркнул:

— Его это территория. Ебалом там не торгуй.

Развернулся и ушёл.

Я лежал и смотрел в потолок.
Значит, не показалось. Волчара действительно держал ту дорогу.

Тайга простая.
Если идёшь — иди до конца.
Остановишься — доедят.

Волчара там хозяин.
А мы — гости.

Глава:25 Планка излома

Зимник встал, схватил тайгу за горло мертвой хваткой. Воздух звенел так, что казалось — тронь сосну, и она рассыплется в стеклянную крошку. На ЛЗУ жизнь кипела вопреки здравому смыслу. Вован, мой напарник, откинулся на волю, и на его место пригнали нового тракториста. А у Дизеля тоже убыль — чокеровщик «освободился». Судьба сама нас в один узел завязала — так образовался наш «ударный альянс».

Дизель был мужик матерый, ходячая энциклопедия лагерной жизни — четверть века стажа за колючкой в совокупности. Лицо в глубоких рытвинах, как лесная дорога после лесовоза. Он знал про лес и про людей всё, и учиться у него было чему: и как деляну валить, и как в этой жизни не скурвиться.

Афера с сушняком

Обнаглели мы с ним тогда знатно. Жрать охота, курить охота, а до ближайшей деревни — тридцать верст по замерзшей колее. Решили провернуть аферу. Напилили пакет сушняка, ровненько так, по три метра каждый ствол. Затащили эту гору дров на щит трелевочника, Дизель за рычаги прыгнул, я — на капот, сверху, как на броне.

Мороз под сорок, ветер режет лицо, а нам похеру — мы за «валютой» едем. Доперли до деревни, там этот сушняк мигом на ченч пустили: за дрова выменяли хавку нормальную, самогона и всякой мелочи. Пора обратно, пока опера не прочухали. А как скрыть, что девятитонная дура тридцать верст туда-обратно отпахала?

Дизель ухмыльнулся, врубил передачу и опустил щит в «плавающий режим». Едем обратно, а щит своим весом вминает снег, затирает наши следы, ровняет дорогу до блеска — ни один опер не догадается, что тут трактор в деревню гонял. Замели следы чисто, под ноль.

На обратном пути, уже в потёмках, Дизель вдруг выскакивает из кабины на ходу! Трактор прет, а он вперед него бежит. В свете фар куропатка — замерла, ослепла. Он её в прыжке накрыл, башкой об стальной нож трактора — хрусь! — и обратно в кабину запрыгнул. Оперативно, по-звериному. На ужин был супчик из куропатки.

Байки Рыжего и ковер с секретом

Вечером в кабушет заехал Рыжий — наш водила со 131-го ЗИЛа. У него работа вообще — пиздец: привезет нас на участок и ебланит до следующего нашего съема в лагерь. Сидим, хлебаем суп, Рыжий закуривает. Мужик он был не менее тертый, чем Дизель, опыта — полная пазуха. Рассказывал про свой последний заезд на зону — чистый нонсенс.

— Бухали, — говорит Рыжий, щурясь от дыма, — на хате на отшибе. Слово за слово, а я ж каратэка... Короче, рубанул я того типа, да не подрассчитал силёнок. Наглухо. Ну, думаю, деваться некуда. Завернул труп в ковер, на плечо и попер к реке. Ночь, мороз, сколько тут живу — мусоров в глаза не видел. И что ты думаешь? Только дорогу начал переходить с этим ковром — и тут из темноты, со своим ублюдским скрипом на весь район, уазик мусорской. Приняли с поличным. Восемь годков за ковер...

Дизель слушает, лыбится. Он тоже юморист специфический. Рассказывает, как в последний раз нож в горло совал: — Знаешь, как это заебись — смотреть, как кровь из горла струйками брызгает? Пшик-пшик... И сам на себе показывает, пальцами у кадыка. Рассказывает с удовольствием, вроде как по приколу, а я про себя думаю: «Пиздец ты, Дизель, маньячело». Но в тайге с такими надежнее.

Ремонт на изломе

Но техника шуток не понимает. Посреди зимы у трелевочника поршневая приказала долго жить. Перестал тянуть «кормилец», а работать надо. Заказали запчасти по рации, но чтобы не простаивать, решили добить движок окончательно. На топливном насосе есть такая фишка — обогатитель. Дизель его на всю катушку вытащил. Трактор, бедолага, взвыл нечеловечески, попер как сумасшедший, из трубы столб огня, как из сопла ракеты. Хватило этой ярости на три дня. Сдох кормилец, встал колом.

Привезли запчасти. Мороз — сорокет. Боксов нет, подъемников нет — только сосны да небо. Дизель кричит: «Валим его!». Подогнали другой трактор, зацепили трос и девять тонн нашего железа просто завалили на бочину прямо в сугроб. Сняли защиту — вот он, движок, ковыряйся не хочу.

Притащили пустую бочку на 200 литров, крышку срубили, дров туда набили — получился адский костер. Вокруг этой бочки и крутились неделю. Руки к ключам примерзают, мазут на морозе как пластилин, а мы погреемся у бочки — и снова в холодное «брюхо» трактору. За неделю поставили на ход.

И вот тогда я реально задумался: а насколько высоко можно задирать эту чертову планку жизни для человека, чтобы испытывать его на излом? Оказывается, человек — он покрепче трактора будет. Если внутри есть то, что не замерзает.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 22 Роги на разрыв

С Вованом мы сработались быстро,получился шикарный альянс. Впахивали как прокажённые. В тайге арифметика простая: хочешь, чтобы было что покурить и заварить — ебашь и не скули. Денег на руки нам не давали, заводили спецсчета, куда капала зарплата. Когда на выходные или праздники нас «снимали» в зону, мы шли в лабаз и отоваривались на всё заработанное. На одном хозяйском пайке по волоку ног не потянешь, а работа требовала живой силы.

Наша бригада шла в лидерах, на почетном втором месте. Первое место плотно держала бригада Дизеля — те вообще хуярили так, что «роги на разрыв». Мы не отставали. По летнику давали по 1000–1200 кубов в месяц, а по зимнику, когда болота схватывало, выходили на 1500–2000 кубов. Скучать было некогда, день пролетал в рёве дизеля и грохоте падающих стволов.

Бригада — это механизм из шести единиц: вальщик, толкан, два сучкоруба с топорами, тракторист и я чокеровщик. Зимой в штат добавлялся еще один персонаж — Топтун. Задача у него была дикая: идти впереди вальщика по пояс в снегу и обтаптывать каждый ствол, чтобы был подход. Сейчас вспоминаю — дичь полная, но тогда это было нормой. А пилы? Старые добрые «Уралы». Эта жужелица весит 16 килограмм, и как мужики умудрялись ими по 100 кубов за смену наваливать — до сих пор загадка. Стальные были люди.

Как-то в перерыве решил я витаминами заправиться. Думаю, пойду на болото, морошки пожру. Ушёл в сторону, хожу, хомячу — ягода крупная, вкусная. И тут боковым зрением замечаю что-то белое на кочке. Подхожу ближе, присматриваюсь... Груда костей. Одна — вылитая берцовая, человеческая.

Стою я посреди этого болота, и морошка мне сразу поперек горла встала. Посмотрел на кости, потом на свои руки. Думаю: «Ну его на хер, пока мои мослы вот так же кто-нибудь через тридцать лет не нашёл, пойду-ка я лучше на участок». Похавал, блядь, витаминов. Тайга вежливо напомнила, что здесь копить кальций можно вечно.

Вернулся к своим. На участке мужики прошаренные были — разузнал, что есть тропинка в деревню, километров 25 в один конец. По дороге — на десятку дальше, да и спалиться проще. Решил я, что пора расширять горизонты и осматривать окрестности. Сидеть на месте и ждать, пока лес тебя переварит — не по мне.

Глава 23 Архангельские яблоки

Перепел откинулся, и на его шконку в кабушет заехал парняга по кличке Орёл. Тишина в лесу стояла недолго — мы сговорились с Вованом рвануть в деревню, к цивилизации. Вован-тракторист эти тропы знал как свои пять пальцев: у него там пассия была заведена (он её потом, когда срок кончился, с собой увёз).

Схема была старая, проверенная: вечером идём на отметку к нашему «вечному арестанту»-менту, а потом возвращаемся и сооружаем на шконках макеты из одеял и тряпок. Если ночью кум решит заглянуть в окно — увидит мирно спящих работяг. А работяги в это время уже ломились медвежьими тропами через чащу. 25 километров — не крюк, когда впереди маячит свобода и нормальная еда.

В деревне пути разошлись: Вован ушёл к своей, а мы с Орлом отправились изучать местный колорит. Народ на Севере гостеприимный, души не чающий. Познакомились с парой, те сразу — за стол, в гости. Хозяйка, женщина с юмором, спрашивает: — Хотите архангельских яблок? Мы, городские дураки, радостно киваем: «Давай!». Она выходит в огород, возвращается и протягивает нам... репу. Мы стоим, хлопаем глазами, и тут доходит — какие, к черту, яблоки в архангельской тайге? Ржали долго, репа зашла за милую душу.

Дальше всё по классике: самогон, душевные разговоры и местная дискотека. Удивительно, но факт: на «большой земле» чужака на танцах сразу бы определили в замес с вероятностью девяносто процентов. А тут — все братаны, все свои. Видимо, близость тайги делает людей чище и проще.

Наутро Орёл, как человек ответственный, похмелился и двинул на участок — впахивать. Я же, со свойственным мне похуизмом, зажигал в деревне ещё три дня. Гулял на все деньги, пока похмелье не привело с собой умную мысль: пора возвращаться, а то ведь и искать начнут. Попрощался с гостеприимным народом и пошёл обратно полями-лесами.

Обратный путь дался тяжелее. Сушняк дикий, воды нет, ручьи как назло пересохли. Наткнулся на какую-то подозрительную лужу, напился из неё, вспоминая сказку про копытце и козлёночка, усмехнулся своей доле и попёр дальше. На участок зашёл тише воды — а там тишина. Вован, золотой человек, меня отмазывал всё это время: ходил на отметку к менту и втирал, что я в делянке на дальнем кордоне вкалываю, времени дойти нет. Прокатило. Так я пробил свою первую «дорогу жизни» в цивилизацию.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 20. Портал в ГУЛАГ

Привезли нас по узкоколейке на какой-то дребезжащей «летучке». Высадили в липкую сырость и повели в лагерь. Конвоя уже не было  бежать отсюда можно было только в пасть медведю или в болото, которое переварит тебя за пять минут. Первое, что ударило по глазам ахуй от местной «архитектуры». Вместо дорог везде настелены гнилые деревянные трапы. Ступишь мимо — и ты по колено в вечной архангельской жиже.

Подводят к зоне. Я стою, смотрю на это всё и чувствую, как волосы на загривке шевелятся. Такое я видел только в чёрно-белых фильмах про ГУЛАГ. Реальный портал в сороковые годы: деревянные заборы, обвитые ржавой колючкой, косые сторожевые вышки из брёвен, почерневшие от дождей бараки с печным отоплением. И трапы... бесконечные, скользкие трапы, уходящие в никуда.

«Ништяк,  думаю про себя,  выехал, блядь, на вольное поселение». Ощущение было такое, что сейчас из-за угла выйдет вертухай в папахе, переоденет меня в полосатую робу и выдаст кайло.  В бараке пахло прелой одеждой, махоркой и чем-то сладковато-гнилым — так пахнет безнадёга, когда она въедается в дерево за полвека. Я лёг на нары и закрыл глаза. Дерево подо мной помнило тысячи спин. Моя стала следующей.Каждой клеткой кожи, через поры, я впитывал этот дух: сколько здесь было выстрадано, сколько судеб перемолото в щепу и сколько жизней просто сгнило под этими самыми трапами. Это место не жило, оно догорало.Первую ночь я не спал. Лежал, слушал, как храпят соседи, как ветер дует в щели, как где-то скребётся мышь. Или не мышь. Под утро забылся — и сразу комиссия в администрации. Здание под стать всему остальному: унылое, серое, двухэтажное. Внутри пахнет старой бумагой и дешёвым табаком. Мент берёт мою делюгу, лениво листает.  О, тракторно-балетное оканчивал? Трактористы нам нужны. Техника есть, людей нет. Листает дальше. Доходит до страницы, где расписан мой год в бегах. Глаза на лоб, поднимает на меня тяжёлый взгляд, чешет репу под фуражкой:  Слышь,  молвит, а на солнышко-то тебя опять не потянет? Опять в бега ударишься? Я посмотрел на него спокойно:  Нет. Отпетлял я своё. Хватит.

Мент хмыкнул, что-то черкнул в деле.  Хорошо. Тогда пойдёшь на ЛЗУ  лесозаготовительный участок. В лесу ты, я смотрю, ориентируешься неплохо.

Так я оказался в тайге. Это была не та «зелёнка», где я прятался от оперов. Это был край света, где тишина звенела в ушах, а лес стоял плотной стеной, будто ждал, когда я сделаю первый неверный шаг. Комары, которые встретили меня на перроне, оказались лишь почётным караулом. Настоящая жизнь начиналась на делянке.Тайга быстро объяснила правила.Без сантиментов.

Глава 21. Повелитель тросов и крюков.

Посидели в лагере ещё пару дней, пока с ЛЗУ не пришёл 131-й ЗИЛ за продуктами. Со мной на участок попали двое: мужик в летах, под шестьдесят, и пацанчик, с которым мы вместе тянули лямку ещё от самого первого лагеря.

Наконец, из леса вывалились мужики. Заходят в барак — суровые, лица выветрены архангельскими ветрами до состояния дублёной кожи. Смотрю на них и думаю: «Вот она, кузница, где закаляется сталь». Грек-судьба выдал мне билет в это пекло, ну что ж — будем лупить по наковальне, пока искры не полетят. Познакомились, чифирнули. Контингент вроде ровный, без лишней гнили.

Повар забил кузов хавкой, мы дружно запрыгнули под тент и похерачили по бетонке в самую глубь тайги. 120 километров от лагеря. Когда вытряхнулся из ЗИЛа на участке, произошло странное — я кожей почувствовал запах свободы. Лето, бескрайняя хвоя, тишина, которая не давит, а принимает. Я почувствовал, как сливаюсь с этой дикостью воедино. Тайга — она такая: если один раз в кровь попала, будет тянуть до конца жизни.

Картина маслом: посреди леса стоит «хуторок» из десяти кабушетов. Каждый такой домик — это сруб на огромных санях. Схема простая: выпилили делянку, подцепили кабушет к трелёвочнику и потащили в следующую локацию. Кочевая жизнь лесных пиратов.

На всю нашу разношёрстную толпу был всего один мент. Обитал он в своём отдельном кабушете, и мы заходили к нему отмечаться дважды в день — утром и вечером. Смотрю я на него, на его заёбанный вид в этой глуши, и думаю: «Ёбаный в рот, начальник, а кто из нас тут на самом деле сидит? У меня срок кончится, я уйду. А у тебя здесь — пожизненное».

Поселился я к земляку по кличке Перепел. Тот был тёртый калач — каким-то чудом умудрился соскочить с особого режима на посёлок. Видимо, лес умеет прощать тех, кто умеет работать.

Меня определили чокеровщиком к Вовану на ТДТ-55.Вован ткнул пальцем в трактор: «Твоя кормушка. Не сломаешь — сыт будешь». Я залез в кабину, вдохнул запах соляры и вдруг — как током — вспомнил путягу. Дэн тогда на «ДТ-75» гусеницу порвал на полигоне. Мы полдня её обували, руки в грязи, мат через слово, а потом сидели на траве, курили и ржали над Краснокожим. Эх, Дэн... Тряхнул головой. Здесь другая жизнь.С этого дня я начал постигать все прелести лесозаготовительного промысла. Грязь по пояс, рев дизеля, мат и вечная борьба с хлыстами. Так я стал повелителем тросов и крюков. В этой игре правил всего два: не подставляйся под балан и держи трос крепко.Либо ты держишь трос крепко ,либо трос тащит тебя в могилу.

Тайга проверяла меня каждый день. Я отвечал тем же.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 18. Срок и Нева

Через неделю лязгнули колёса «столыпинского» вагона. Путь в областную тюрьму был недолгим, но в этом железном ящике время течет иначе. Пару недель перекантовался там, а потом  снова вагон и конечная: легендарные «Кресты».

Питер встретил не парадными фасадами, а переполненными хатами. В «четверку» нас заталкивали человек по двенадцать-пятнадцать. Воздух густой, как кисель. Спали в две смены по графику, а те, кому не досталось места на шконке, вязали между ярусами самодельные гамаки. Настоящий человеческий муравейник, где каждый выживает сам.

Система выделила мне «положенного» адвоката. Пришла девчонка  чистая «мокрощелка», будто вчера из-за парты юридического. Видимо, на мне решили потренироваться.На первую встречу принесла две пачки сигарет  аттракцион неслыханной щедрости. Слово за слово, начала прощупывать почву:  Есть кому заплатить? Родственники, связи?

Я смотрел на неё и понимал: она ждет, что я сейчас начну скулить. Но я никогда ни у кого ничего не просил. Это был мой путь и мой выбор.  Нет никого,  отрезал я.  Работай с тем, что есть. Когда до неё дошло, что «бабок» здесь не выморозишь, интерес в глазах потух. На вторую свиданку она пришла уже без сигарет. Ну и черт с ней. Сами вывезем.

Суда ждал пару месяцев. Конвоировать меня приехали «свои»  старшина из части и двое офицеров. Увидел знакомые рожи, спросил сразу:  Где подельники мои? Как они? Старшина сплюнул: По три Дизеля дали. Но им фортануло. Под 50-летие Победы амнистия вышла  и их смыло волной.

А я заезжал аккурат после прилива.Внутри что-то кольнуло. Снова сам по себе, снова против течения.

Офицеры смотрели на тюрьму, как на зоопарк. Дикие люди. Один, самый любопытный, шепчет: — Слышь,  а бандитов-то много сидит? Настоящих? Я на него посмотрел как на идиота:  Заедь, узнаешь. Заткнулся сразу. После этого дорога прошла молча.

Самый острый момент случился, когда меня вывели за ворота, прямо на Арсенальную набережную. Вот она  Нева, через дорогу. Ветер в лицо, запах воды. В голове коротнуло: «А если сейчас рвануть? Прямо через парапет, в воду... Начнут они стрелять или зассут?» Это не был страх. Это была воля к свободе, которая требовала еще одного рывка. Но я стоял. Я понимал, что в этом раунде я не проиграл — я просто сделал выбор. Бегать бесконечно нельзя, нужно было зайти в эту клетку, чтобы выйти из неё другим человеком.

Судили военным судом. Прокурор запросил семь лет общего режима. Моя «защитница» выступила так, что даже я ничего не расслышал. Единственное, что она выдала — это легенду про мое «серьезное заболевание». Я-то знал, откуда ноги растут: на медкомиссии я исполнил старый фокус с батарейкой под язык, чтобы приборы сошли с ума и выдали аритмию. Надеялся, что спишут.Но суду было по хер на мои «сердечные» заскоки. — Четыре года общего режима, — зачитал судья.

Ну, думаю, четыре не семь. Выживем. Тогда я еще не знал, что это только начало.

  Глава 19. Сбор бомонда и билет в Архару

Месяц в «Крестах» после суда пролетел как один бесконечный серый день. А потом — снова знакомый лязг. Как в той песне: «Вагон Столыпинский, кругом решёточки, конвой из Вологды — не до чечёточки…»

Этапный паёк — это особый вид издевательства, придуманный каким-то изощрённым садистом. Везти могут дня три, «столыпин» постоянно отцепляют в тупиках, где ты можешь сутки проторчать, изучая ржавчину на стенах. На весь этот марафон тебе выдают: буханку «черняги», 20 грамм сахара и, как финальный плевок в душу, солёную кильку. Эту рыбу никто в здравом уме не трогал. Сожрать её — значит подписать себе смертный приговор от жажды, а воды у конвоя допроситься сложнее, чем амнистии у прокурора. Видел я, как люди в голодные обмороки падали, пока эта килька в углу скалилась. Система не кормит — она проверяет твой желудок и гордость на излом.

На пересылке, в этапке, завёлся один «артист» — грузин. Ходил, распушив хвост, причёсывал всем, что он вор. Мы слушали этот порожняк молча. В нашем мире за базар спрашивают быстро и без прелюдий. Приехали в лагерь, и в первый же день, прямо в карантине, с этого «вора» спросили за пиздабольство. Зашли «торпеды» и устроили ему режим «земля-воздух». Объяснили коротко — за что. Вопросов не осталось. За свой базар отвечать надо всегда, даже если у тебя очень красивый акцент.

А потом началось то, что я называю «встреча выпускников». Повели нас в столовую на обед. Захожу — ба, знакомые всё лица! Навстречу чешет парняга, с которым на воле не раз куражили. — Ящик? Ты?! — Вот так встреча! Пошли, говорит, в барак, там Индеец сидит.

Зашли, чифирнули, гоняя «зэчку» по кругу. Повспоминали былые подвиги, от которых у прокурора бы волосы дыбом встали. Ящик заехал на трёшку за грабёж, Индеец — на шесть с половиной за разбой. Сидело в то время народу — тьма. У системы даже денег на робу не было, каждый ходил в своём — кто в кожанке, кто в чём заехал. Настоящий вольный стиль за колючей проволокой. Мода 90-х, коллекция «Осень–Этап».

Я подтянулся к пацанам. В один из дней тусуемся с Ящиком в локалке, крутимся на брусьях, железо тягаем — форму надо держать, в тюрьме слабых не любят. Смотрим, ведут новый этап в столовку. Глядь — рожа до боли знакомая. Котяра! Чешет сечку жрать, усами шевелит. «Бомонд собирается», — подумал я тогда. Котяра тоже отличился: бабки с продажи хаты пропил, залез куда-то не туда, дёрнул чужое и поехал к «хозяину» на три года отдыхать.

Короче, по итогу полгорода знакомых заехало. Жизнь за забором закипела, как в старые добрые времена, только декорации сменились на вышки и колючку. Но даже здесь я понимал: пацаны — это шум. Судьба — тишина. И вывозить её мне самому.

Потянулись будни. Полтора года скукоты: спортзал, нарды, книги. Работы никакой — сиди и тупей, пока мозг не превратится в кашу. После моих лесных движей эта лагерная тишина была невыносимой, тоска смертная. И тут  движуха: по всему лагерю расклеили объявления. Мол, кто желает на колонию-поселение  пишите заяву.«Хозяину», видать, нужно было лагерь подразгрузить. Люди — тяжёлый инвентарь.

Я прикинул расклад. Посылки и передачки мне никто не шлёт. Пацаны, конечно, ничего не говорили, делились по-братски, но мне самому стало не в жилу у них харчеваться. Тянуть с чужого кармана  не моё. Я привык добиваться всего сам. А тут в объявлении ещё и приписка: поселение где-то рядом с домом. «Ништяк»,  думаю.

Катаю заявление. Прихожу на комиссию. Отрядник листает дело, кривится: -Так, взыскания есть... пару раз в изоляторе грелся.  Поедешь за пределы области.

Ну, а хули делать? Собрался снова на этап. Только обещанное «рядом с домом» обернулось классическим маршрутом «через Тихвин на Валдай». Погнали меня в самую Архару- Архангельскую область. Добирался месяца полтора через кучу пересылок, где время замирает, а конвой звереет.

И вот, наконец, я на месте. Высадился. Знал бы я тогда, что эти архангельские леса станут моей главной школой, а «поселение» превратится в такую жесть, по сравнению с которой «Кресты»- оздоровительный лагерь.

Комары встретили меня первыми. Остальным я был не так интересен.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 16. Сага Павлов и театр абсурда

На горизонте нарисовался ещё один персонаж — Раф. Прибился к нам с Жорой. Тип бегал по двум фронтам сразу: и от военкомата, и от ментов за какую-то кражу. Жил он на своей нычке, а я всё так же кантовался у Жоры.

Как-то копошимся во дворе, заняты делом. Вдруг — визг тормозов. Старая «копейка», из неё опера вылетают, как черти из табакерки. Я — на рывок к соседнему дому, у меня там в сарае запасная нычка была присмотрена. Долетаю, замок дергаю — не успел. Опер вылетает из-за угла и хватает меня за руку.

Всё, думаю. Приплыли. Отыграл своё. — Ты Раф? — тяжело дыша, спрашивает мент. Я мгновенно соображаю: ищут не меня. — Нет, я не Раф. — А где Раф? — Не знаю я такого. — А ты кто?

И тут из глубин подсознания вылетает первое, что пришло в голову: — Я? Сага Павлов.

Опер смотрит на меня секунду, верит и отпускает. — А чего убегал? — Да не убегал я, работаем тут просто.

Он разворачивается и уходит. Я стою, рука, которую он держал, еще горит, и думаю: «Как вы, блядь, работаете?» У тебя на меня ориентировка в каждом кабинете, ты меня за руку держишь — и веришь в «Сагу Павлова»? Театр абсурда. В тот момент я понял — они не всевидящие. Они такие же уставшие, как и мы.

Думаю что-бы Жору не подставить, решили мы с Рафом объединиться. Перебрались в мой дедов дом, он на самом краю стоял — удобно. На парадную дверь замок повесили для вида, а сами со стороны леса через окно заходили.

Раз встречаю племяша. Тот глазами вращает: — Дядь, я сегодня с опером одним тер, он сказал — до них слухи дошли, что вы в доме деда сидите. Вечером приедут брать.

Ну, дебилы, честное слово. Предупредили считай. Вечером мы с Рафом ушли в лес, засели в кустах и наблюдаем. Точняк — катит «копейка». Вылезли те же лица, походили вокруг дома, подергали двери, в окна постучали. Постояли, покурили — и уехали. Нычка спалена, ловить тут больше нечего.

Той же ночью подламываем магаз. Затариваемся хавкой, пойлом и идем к одному чуваку — тот только откинулся, знал места. — Есть, — говорит, — глухомань, к деду одному поедем.

Взяли трофеи, уехали к деду Киряю. Три недели тишины, водки и скуки. Глушь такая, что выть охота. В итоге запасы кончились, и гостеприимного деда мы покинули. Раф свалил к дядьке, тот ему тоже в уши настал чего-то. Выпал из обоймы так-же как и Вихрь. А я аккуратно вернулся к себе.

Жил так недели две. Вечер, подхожу к окну — и снова она. Ебучая «копейка» уже у крыльца. Прыгать в окно поздно, подставлюсь. Я заскочил в дальнюю комнату и вжался в нишу за старым шкафом, в самую черноту. Слышу — дверь открывается. Понял сразу: кто-то сдал, ключ у них был. Видимо, отчим не выдержал регулярных пиздюлей. И один ключ не сдал мне.

Стою тихо. Трое ходят по дому, половицы скрипят. Заглядывают везде. Один заходит в комнату, где я в нише за шкафом стою. Нет никого,  кричит своим.

Потом возвращается во второй раз.  Выходи!

Я понимаю: он меня не видит. Блефует. Сейчас развернется и уйдет. Но тут в голове что-то щелкнуло. Резко, как затвор. Не страх. Усталость.Эта бесконечная гонка, морковка на полях, баулы в 40 кило, Сага Павлов... Заебало. Отсижу своё  и начну жить. Хватит быть призраком. Мент уже шагнул к двери. И тут я понял если сейчас промолчу, всё продолжится. Лес, нычки, чужие имена. По хуй.Я вышел.

Глава 17. Из тени в клетку

Опер подпрыгнул так, будто под ним сработала противопехотная мина. Пять секунд мы просто смотрели друг на друга в полумраке комнаты. В его глазах читалось: «Твою мать, шкаф ожил». В моих — только глухая усталость и точка.

Я видел, как в его голове медленно проворачиваются шестеренки. Он стоял, не убирая руку от кобуры, и вдруг его рожа начала медленно менять цвет. До него доперло. Это был тот самый опер, который пару месяцев назад держал меня за рукав у Жориного сарая и слушал мои басни про Сагу Павлова.

Его лицо перекосило от осознания собственного полета: он ведь тогда сам меня отпустил! Он держал в руках свою премию, свою звездочку и свой отчет, а в итоге «съел» историю про колхозника и пошел дальше. Вид у него в этот момент был такой, будто ему в кашу плюнули, а он добавки попросил. Охуевшее выражение лица, в котором смешались злость, стыд и полное непонимание, как так-то?

— Так ты... — начал он, но слова застряли в горле. — Да, — обрезал я. — Работаем тут просто. Помнишь?

На крыльце у «копейки» замерли двое других. Видели бы вы их рожи. Они только что прочесали весь дом, заглянули в каждую щель и вынесли вердикт: «Пусто». А тут из двери выходит их коллега, красный как рак от злости на самого себя, и ведет под локоток «невидимку», которого они год не могли выцепить.

Щелчок наручников на запястьях отозвался где-то в позвоночнике. Металл был холодным и непривычно тяжелым. Хлопнула дверь «копейки», выбив облако пыли из старых сидений, и машина, издав свой фирменный ублюдский скрип, рванула с места.

Повезли в отдел. На этот раз никакой вежливости и «Василичей». Пока ехали, в салоне стоял густой штын дешевого табака и тяжелое молчание. Опер, который меня «выцепил», всю дорогу косился в зеркало заднего вида, его аж подбрасывало от мысли, каким идиотом он выглядел всё это время. А я смотрел в окно на пролетающие огни и чувствовал, как внутри затихает многомесячный гул.

В отделе началась скучная канцелярская классика. Пыльные папки, пожелтевшие ориентировки, бесконечные звонки в часть. Маховик системы, который я год тормозил палками, наконец-то провернулся и начал затягивать меня внутрь.

— Ну что, боец, — сказал начальник смены, сверяя мою фамилию с базой. — Год в бегах? Хороший кросс. Жаль только, финиш всегда один — в клетке.

Меня закрыли. Железная дверь захлопнулась, и этот звук поставил жирную точку в моей вольной жизни. В камере было сыро, воняло хлоркой и чужим отчаянием, но, как ни странно, в ту ночь я спал крепче, чем весь этот год в лесных нычках и чужих домах. Нервы-канаты наконец-то расслабились. Ни куда больше бежать не нужно.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 14. Церковная крыша и картофельный бизнес

До деревни бабули Вихря добирались окольными путями, как диверсанты в тылу врага. В саму деревню заходить побоялись — мало ли кто увидит. Выбрали позицию на окраине: старая, полуразрушенная церковь. Забрались на полуобвалившуюся крышу. Лежим над алтарём, греемся на солнце.Бог, видимо, был не против временных квартирантов. Сами, как коршуны, высматриваем добычу среди прохожих — ищем знакомые лица.

Смотрю — пацан какой-то бодро шагает по тропе. — Вихрь, смотри, твой? — Да, знаю его.

Вихрь свистнул, тот замер, огляделся. Заманили его к себе наверх. — Чего в деревне? Движухи не было? Про нас не спрашивали? — Да нет, — говорит, — тихо всё.

Выдохнули. Жратвы, говорим, притаракань. Он принес хавки, мы набили утробу, и на сытое пузо пришло решение: после такой прожарки надо заслуженно отдохнуть.

И начался в деревне движ. Ночью мы выходим на «дело» — копаем колхозную картошку мешками. Днем отправляем гонцов в город на рынок. Вечером они возвращаются с деньгами и затаркой, и начинается кутёж. Три недели пролетели как в сказке: рыбалка, водка, деревенский воздух и полный расслабон.

Но когда отдых начал надоедать, а спирт перестал радовать, решили двигать дальше. Вихрь предложил заскочить в город к его матери: шмотки нормальные взять, переодеться и обстановку разведать. Мать встретила в слезах, сказала, что из части только звонили, но никто не приезжал. Значит, в розыск по линии МВД нас еще не подали.

Дня три она капала нам на мозги: «Чего вы бегать будете всю жизнь? Идите сдавайтесь, пока не поздно». В итоге Вихрь сломался. Решил сдаться. И, как ни странно, правильно сделал — на той самой медкомиссии у него реально нашли какую-то болячку и комиссовали под чистую. Для него эта история закончилась.

А я? А что я. Я не Вихрь. Попылил дальше по дорогам в сторону своей родины. Снова старый добрый автостоп, снова обочины и ночные попутки.

Добрался до своих. Встречаю Жору. Тот смотрит очумелыми глазами: — Ты как? Что было-то после той самоволки? Дал ему весь расклад. Жора только головой покачал: — Да, въебался ты нормально. Домой тебе сейчас нельзя, палевно. Давай ко мне, у меня перекантуешься, а там подумаем.

Так я кинул свои кости на хате у Жоры. Почти на год. Жизнь превратилась в игру в прятки с государством, где призом была свобода, а ставкой уже не «дизель» а лагеря.

Глава 15. Проверка на излом: Нервы-канаты

Наступили времена тотальной разрухи. Страна трещала по швам, всё, что можно было спиздить, пиздилось без зазрения совести. А чем мы хуже? Крутились как могли. Цветнину с фабрик вытаскивали тоннами по ночам, магазины вскрывались так, что только шуба заворачивалась. Хаос был повсюду, и в этом хаосе я чувствовал себя как рыба в воде. От осознания того, что я вне закона, чердак снесло окончательно — стало на всё похуй.Сижу как-то ночью в ларьке у знакомой. Стук в окошко. Смотрю — тип не местный, прикинут справно, на руке «котлы» не плохие блестят. Купил водку нормальную, сигареты, бабками светанул небрежно. «Мой клиент», — мелькнула мысль.

Выждал, пока он отойдет подальше, чтобы продавщицу не подставлять. Догоняю его в тени. Руку — в нагрудный карман куртки «Аляска», и два пальца сквозь ткань в его сторону наставил. — Давай сюда, что купил, — говорю глухо. — Мне похуй, я в бегах, давай всё выгребай из карманов.

Бедолагу заколотило так, что я думал, он в обморок прямо там рухнет. — На, всё, что есть, забирай, только не стреляй! На вот, часы еще есть, забирай, только не стреляй! Выгреб я его полностью. Напоследок снял с его головы шляпу — понтовая такая была, фетровая — и растворился во мраке.Страшно было не ему.Страшно было то, что мне уже не было страшно.

Захожу как-то по темняку проведать, как там мой дом и отчим поживают. По темняку — потому что мусора уже землю носом рыли, ориентировка на меня по району гуляла вовсю. Захожу — а там картина маслом. Отчим уже кралю какую-то притащил с целым табором детей. — Нихуя ты тут семейную жизнь устроил, — говорю. — Хоть бы годовщины смерти матери дождался. Обида тогда внутри засела лютая, но сдержался.

Буквально через пару недель захожу снова — а там уже шалман, пиздец. У соседа через пару домов крыша сгорела, ну отчим его и приютил. Я не против, беда у человека, но тут уже за гранью было. Захожу — толпа: отчим, сосед-погорелец, кура эта ебаная и еще каких-то два типа. Сидят, бухают, ор, гам, дым коромыслом.

Ну, суки, не для того мой дед с бабкой на горбу по бревну таскали, строя этот дом, чтобы вы тут вертеп устроили. Первым об печку полетел отчим. Погорелец встал с лавки заступиться — и снова этот знакомый хруст сломанной ветки. Готов. Третий сам съебал, а последнего я просто за шкирку на улицу вытащил. — Всё, лавочка прикрыта. Сдаём ключи, и больше я вас здесь не наблюдаю. С ключами от дома забрал в качестве компенсации ключи от его мотоцикла «Восход» и бензопилу «Дружба». Ариведерчи.

Тут появилась тема свалить в ближнее зарубежье. У Жоры батя в первопрестольной продал бизнес, бабки — в банк, и переехал жить в союзную республику на проценты. Жил неплохо, каждый квартал приезжал в Москву, снимал набежавшие проценты и обратно. Появилась возможность свалить с ним.

Поехали мы в столицу встречать его. Приезжаем, время еще есть. — Пойдем, — говорит Жора, — на Красную площадь погуляем. — Пойдем. Нахуя поперлись — до сих пор не знаю. Идем, ебальниками расторговываем по сторонам. И тут — визг тормозов «Уазика». Этот скрип ни с чем не спутаешь. Вылетают гайдамаки с калашами и дубинами, окружили как стая шакалов. — Документы! У Жоры всё ровно, а у меня — откуда они? Ну, думаю, добегался. А у Жоры еще и ствол на кармане. Пиздец, приплыли.

Шмонают нас. Смотрю на Жору и охуеваю — нет ствола! Обыскивают меня — пусто. — Почему без паспорта ходишь? — спрашивает мент. Включаю «тупого колхозана»: — Да я не знаю... В Питер всё время ездил, там никогда не спрашивали. Мент важно так отвечает: — В Питере свой мэр, а у нас — свой. — И что дальше? — спрашиваю. — В отделение. Выясним личность, заплатишь штраф и отпустим.

Ну, мы же не идиоты, сразу всё поняли. Жора расчехлил лопатник, отслюнявил им купюр. Те сразу отдали честь, пожелали удачи и так же быстро исчезли, как появились. — Жора, где ствол? Как ты его умудрился скинуть, что я даже рядом не заметил? Он улыбается, рожа довольная. Смотрим — уехали гайдамаки. Разворачиваемся, подходим к газону, мимо которого шли. Глядь — лежит «Бульдожек», ждет хозяина. Ну, Жора, ну красава.

Встретили батю его, пару дней погудели. Но выяснилось, что без паспорта нынче сложно добраться до зарубежья. В итоге Жора с батей на самолете улетели дела утрясать, а я взял баул с формами от бывшего батиного производства — там металл какой-то дорогущий был, тяжелый пиздец, килограммов сорок весил. И на паровоз — обратно на родину.

Приехал уже ночью. Тащусь с этим баулом ебучим по пустым улицам. Навстречу — ментовский «Уазик». Поднапрягся изрядно: на меня ведь ориентировка есть, сразу упакуют. Проезжают мимо. Выдохнул. Но рано — снова слышу этот ублюдский скрип. Тормознули и задом едут, со мной поравнялись и в окна пялятся. А хули: полночь, тип в куртке с капюшоном баул еле прет — а вдруг труп в сторону плотины?

Иду, рожа кирпичом, нервы как пружина сжаты. Уже на старте, смотрю, куда дёргать, если что. С минуту они меня так испытывали, катясь рядом. Тоже, наверное, ждали, когда рвану — может, пострелять им хотелось. Но кто-то там ,на верху видимо был на моей стороне. Остановились, дали по коробке и уехали.

Я шел дальше и думал что-же у меня нервы то как канаты что-ли?Только канаты ведь тоже когда-то рвутся.
И никто не предупреждает — на каком именно узле.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 12. Последняя ночь в сапогах и рывок в никуда

Заслали гонца за «шилом» по проторенной тропе. Засели в каптёрке, разливаем. Только кружки брякнули дверь нараспашку. На пороге капитан, дежурный по части. «Палево»,  мелькнула мысль, но рука даже не дрогнула.

Товарищ капитан,  говорю, глядя ему прямо в глаза,  давайте с нами. Нас один хер завтра в один конец увезут. Терять уже нечего.

Повёлся кэп. Жизнь их, по ходу, ничему не учит. Один прапор уже въебался в жир ногами, связавшись с нами, а этот следом руку за кружкой тянет, рожа довольная. После пары кружек «Василич» уже не капитан, а братан: «Ты меня уважаешь?». Накидали его в мясо, до состояния ветоши. Пацаны тоже потихоньку рубанулись.

Остались мы вдвоем с Вихрем. Сидим, толкуем под тусклой лампочкой.  Заполируют ведь на дизель, Вихрь,  говорю я тихо.  А там жопа. Наш прапор там служил, рассказывал: жизни нет. Все команды либо строевым, либо бегом, пока легкие на плац не выплюнешь.

Решили надо дёргать. Сейчас или никогда.

Зашли в кубрик. Сделали из шинелей макеты под одеялами  скрутили поплотнее, чтобы до проверки или до самого подъема была фора. Если дежурный заглянет  вроде спят бойцы, мордой к стенке.

Вылезли через форточку. Ночной воздух сразу ударил в легкие, вышибая остатки спирта. Рядом с казармой стоял тентованный КрАЗ. В него сваливали гражданское шмотье  наше, в котором приехали. Старшина всё собирался вывезти его и сжечь, но руки не доходили. Эта армейская лень нас и спасла.

Нырнули под тент, начали рыться в куче тряпья. Нашёл даже свои брюки те самые, из прошлой жизни. Переоделись быстро, скидывая афганку как старую кожу.

И всё, лесами, через темноту, рванули в сторону трассы. Уходили быстро, стараясь не шуметь. Ноги по хвое, ветки в лицо, а внутри колотит. И вот он — запах свободы. Не кирза, не вакса, не казарменный штын, а запах мокрого леса и близкой дороги.

Мы вышли на трассу. Назад пути не было. Завтра утром в части начнется вой, а пока была только ночь и бесконечное шоссе.

Глава 13. Витамин «А» и причастие на обочине

По обочине пылили недолго. Слышу рокот — «Камаз» идет. По логике, в части еще должны дрыхнуть, Василич еще не протрезвел, а макеты под одеялами честно несут службу. Значит, за нами еще не чухнули.

Вылетаем на дорогу, машем. Скрежет тормозов, пыль в лицо. — Подкинешь, земляк, до Питера? Водила кивает: — Садитесь, пацаны, а то скукота, глаза уже закрываются. Хоть за жизнь потрещим.

Запрыгнули в кабину, мотор взревел. — Чего как тут оказались-то? — спрашивает водила, косясь на наш помятый вид. — Да к бабам ездили, — вру я, не моргнув глазом. — Проебали всё, теперь вот на попутках добираемся.

Довёз он нас до Питера, а нам оттуда еще триста верст пылить. Решили у Вихря бабули в деревне пока загаситься, «под корягу» залезть. Но была проблема: денег ни хрена, жрать охота так, что желудок к позвоночнику прилип. Наскребли по карманам последние тридцать рублей, купили один «Сникерс» на двоих. Зашли в какой-то подъезд, чтобы на улице не отсвечивать, пока маршрут строим. Заточили этот батончик, как самую дорогую икру в жизни, и двинули дальше на трассу — в сторону своей области.

Но фарт кончился. Среди бела дня попутка не шла. Ни одна блядь не останавливалась. Идем, ноги уже гудят, в животе пусто. Смотрю — вдоль дороги поле с морковью. — Вихрь, — говорю, — витамин «А» — это тоже топливо.

Залезли в борозду, надергали морковки, обтерли об траву и начали хомячить, как кролики переростки. Вроде и смешно, а зубы об землю скрипят. И вот тогда я понял странную вещь,когда бежишь, гордость быстро худеет первой.Остальное держится дольше.

Прошли  так километров шестьдесят. Ноль эмоций от пролетающих мимо тачек.

И тут на стоянке вижу «Волгу». Семья стоит, на багажнике скатерть разложили, обедают. Домашнее, пахнет настоящей едой. Мы подошли, вид стараемся поприличнее сделать, насколько это возможно после морковного поля. — Не докинете до областного?  спрашиваю. Ограбили нас, вот пешком идем, сил нет.

Люди попались добрые. Посмотрели на нас, пожалели:  Да конечно, сейчас покушаем и двинем.

Мы скромно отошли в сторонку. Сидели, ждали, пока они закончат своё таинство причащения домашними котлетами.Они ели медленно, по-домашнему.
Как будто жизнь — это просто дорога и термос с чаем.А мы стояли в стороне, как чужие на этом празднике нормальности.

Внутри всё клокотало от голода, но мы держали марку — не попрошайки ведь, а воины в бегах. Наконец, они сложились, и мы двинули в путь. В «Волге» было мягко, и на мгновение показалось, что дисбат — это просто страшный сон.Но дорога не любит иллюзий.Передышка, это тоже часть пути.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.