TverdyZnakBook

Глава7.«Два года форы»

Путяга закончилась, и вместе с ней в небытие канула стипендия — те жалкие копейки, которые хоть как-то создавали иллюзию стабильности. На дворе стояло начало девяностых. Время, когда огромная страна рушилась с грохотом сносимой многоэтажки, а на её обломках начиналась настоящая грызня за место под солнцем.

Вчерашние лозунги про «труд на благо Родины» выцвели и пошли трещинами. Всем стало резко плевать, какой ты там «машинист широкого профиля», если у тебя нет хватки или зубов, чтобы вырвать свой кусок. Старые правила сдохли, а новые писались на ходу — на рынках, в подворотнях и в кабинетах, где вчерашние партийцы переобувались в коммерсантов.

Я стоял с дипломом в руках и понимал: государство мне больше ничего не должно, но и я ему задолжать не торопился. Армия маячила где-то на горизонте, но две отсрочки подряд дали мне те самые два года форы. Жить надо было здесь и сейчас. А «жить» в то время означало одно — крутиться так, чтобы искры летели.

Это был не просто отдых от учебы — это был реванш. Я начал наверстывать всё то, чего был лишен в интернатовских застенках и за что пахал на стройке. Кураж в чистом виде.Девяностые подливали масла в огонь. Вокруг всё менялось: музыка, шмотки, понятия. А я просто летел на этом кураже, не особо выбирая дорогу.

Эпизод 1. Мент-угонщик и два барана

Деньги в те годы обладали мистическим свойством: они возникали из ниоткуда и испарялись в никуда. Днем можно было вкалывать на стройке, ворочая бетонные блоки с «черепами», а вечером осесть в прокуренной сторожке, где под тусклой лампой метали «секу» или «двадцать одно». Жизнь бурлила в мутных водах: то цветнину где-нибудь подрежем, то на шабашке копейку выцепим. На кураж хватало, а о завтрашнем дне думать было не по понятиям.

Как-то вечером, когда дома стены начали давить, решил проветриться до кореша — жил тут рядом, через улицу. Тот только из армии вернулся и устроился в ментовку. Мент недоделанный, погоны еще не обмялись, а гонора — на целого генерала. Выходит он на крыльцо, уже плотно «на стакане», рожа довольная. Стоим, трем за жизнь, и тут он выдает: — Слышь, хочешь на тачке покататься?

Прикинул: у его брата «восьмерка» в гараже томится. Думаю, сейчас ключи вынесет. Но этот страж порядка лишь криво усмехнулся: — Чужая тачка всегда лучше едет. Пошли, тут во дворе «жига» бесхозная грустит, надо проветрить.

Приходим на место — «жиги» и след простыл. Кто-то оказался шустрее. Но азарт уже врубился, шкура ходуном заходила. Назад пути нет — кураж требует жертву. Пошли шакалить по темным дворам. Смотрим — стоит «Москвич» за невысоким забором, спит. Тихо зашли, вскрыли замок, выкатили этот гроб на нейтралке на дорогу, уже предвкушая ночной полет... и тут «клац»! На руле срабатывает противоугонка. Руль колом, колеса в сторону. Подергали, поматерились — если ломать силой, шума будет как от обвала в шахте. Плюнули, раздербанили из салона какую-то мелочевку, чтоб совсем уж не с пустыми руками уходить, и бросили это недоразумение прямо посреди улицы.

Расплата прилетела через неделю, прямо на фабрику, где вкалывал во вторую смену. Мастер с вытянутым лицом говорит: «Там на проходной милиция ждет». Шел к ним на расслабоне — думал, пацаны с работы что-то накосячили и меня в свидетели тянут. А на выходе приняли под белы рученьки и без лишних сантиментов упаковали в «бобик». Видимо, кто-то из «своих» сдал со всеми потрохами.

В отделе принимал опер по кличке Скворец. Редкостное говно и натуральный псих. Он метался по кабинету, брызгая слюной: — Такие, как твой дружок, мундир позорят! Честь офицера в грязь втаптывают! — орал он, заходясь в истерике. В какой-то момент его окончательно переклинило, он схватил со стола тяжеленную стеклянную пепельницу, полную окурков, и с диким замахом захуячил её в меня. Едва успел качнуть головой — эта дура провизжала в паре сантиметров от виска и с грохотом разлетелась о стену.

В протоколе рисовали «расстрельную» статью: и магнитофон «Сони» там якобы был, и три косаря денег в бардачке лежали. Столько в жизни не видел, сколько за тот гнилой «Москвич» приписали.

Но ирония девяностых в том, что закон — штука гибкая. Оказалось, корыто это принадлежало какому-то дальнему родственнику того самого кореша-мента. В итоге всё решили по-соседски: за угон и дебош выставили выкуп в два барана. Кореша с позором попёрли из органов, а меня, как несовершеннолетнего, поставили на учёт в детскую комнату милиции. Всего-то на пару месяцев — до восемнадцатилетия.

Первый серьезный «заход» закончился запахом бараньего шашлыка и клеймом в личном деле. Понял тогда одно: в этой жизни даже менты воруют, но отвечают за это всегда бараны.

Эпизод 2 Сон про «люксовку»

Как-то раз ко мне прибился одноклассник по «инкубатору» — интернатовское прошлое просто так не отпускает. Звали его Кулак. Завис он у меня месяца на три. Была у него одна идея-фикс, которая зудела в башке похлеще малярии: он приметил где-то «Яву-старуху» и твердо решил её приватизировать без спроса.

В один прекрасный день Кулак заявил: «Всё, пиздец, покой потерял, жить без неё не могу». Собрался и укатил на «промысел» куда-то на другой край области. Три дня о нем ни слуху ни духу.

Просыпаюсь я на четвертое утро от того, что меня кто-то неистово трясет за плечи. Глаза открываю — стоит Кулак. Рожа довольная, как у бегемота, в глазах — искры. — Вставай! Вставай, там «люксовка»! — орет. Я спросонья вообще не вдупляю, какая еще «люксовка». Думаю, парень окончательно перегрелся на трассе, пока за своей «старухой» охотился.

Подхожу к окну, тру глаза. А во дворе стоит она. Красавица. Нулевая, блестящая, красная «Ява-люкс». Таких на всю область по пальцам пересчитать. — Ни хера ты, Кулак, за «старушкой» сгонял... — только и смог выдать я.

Погоняли мы на ней пару месяцев. На пизженной технике долго ездить — всё равно что с гранатой без чеки в кармане гулять: рано или поздно рванет. Тут-то и выплыл наш старый знакомый — тот самый мент . Увидел аппарат и поплыл. Все уши прожужжал: «Продайте да продайте». В итоге втюхали мы ему эту «красаву» за шесть косариков.

Дальше судьба у мотоцикла пошла по рукам, как у вокзальной девки. Мент, почуяв палево, быстро перепродал её какому-то фанатику-коллекционеру. Тот над ней дрожал, пылинки сдувал, но мозгов бог не дал.

Финал у «Люксовки» вышел позорный и короткий. Этот фанатик припарковал её где-то в промышленной зоне — крайне неудачно, прямо на пути рабочего маршрута. В тот день по площадке шел ДТ-75. Тот самый гусеничный монстр, устройство которого я зубрил в путяге. Тракторист, не заметив красного глянца в зеркалах, просто проехал верхом. Лязг гусениц, хруст чехословацкого пластика — и от мечты Кулака остался ровный блин из металла и резины, впрессованный в грязный бетон.

Символично получилось: то, что мы учили пахать и сеять, в итоге похоронило наш «кураж». Шесть косарей мы давно прокутили, а «Ява» ушла в небытие под траками советского дизеля. Железо к железу, маразм к маразму.

Иконы и «тракторно-балетный»

Приходит как-то Кулак, рожа загадочная: — Слышь, нас тут на вечер встречи выпускников зовут. В наш родной «инкубатор». Я на него посмотрел, как на больного: — Кулак, ты в своём уме? Нас оттуда с позором выставили в «прекрасное далёко», а ты хочешь в актовом зале чаёк пить? — По хер, — говорит, — поехали, поглядим на эти лица.

Приезжаем. Всё как положено: актовый зал, пыльные занавески, видеокассета с нашего выпускного. Сидим, смотрим на свои юные и ещё не обременённые статьями физиономии. После кино начался допрос с пристрастием: кто где осел, кто чего добился. Подходит ко мне пионервожатая, улыбка до ушей: — Ну, рассказывай, где грызёшь гранит науки? Я, не моргнув глазом, выдаю: — В тракторно-балетном учусь. На стыке специальностей. Она аж просияла: — Это хорошо! Нам водители нужны, они у нас часто меняются… «Ага», — думаю я про себя, — «знаем мы, почему они у вас меняются. Мы же вездесущими были, все гаражи облазили и не раз слышали, как Гусь вас там на капотах „драл“». Но вслух, конечно, промолчал. Манеры, мать их.

Там же, на вечере, разговорились с одним одноклассником. Тот весь из себя деловой, мутит тему с «досками» — старыми иконами. А у меня как раз кореш был, дядька его — Дикобраз — тоже в этой теме плотно сидел. Решил я их свести, помочь «старому другу». Благородство — оно ведь до добра не доводит.

Через неделю эта троица «иконописцев» прилетает к Дикобразу. Начинаются качели: трёшь-мнёшь, экспертные мины. Дикобраз выносит вещь. Те смотрят с умными рожами, бабки в кармане светят, создают иллюзию сделки. И тут в моменте — резкий выпад! Толкают Дикобраза, хватают доску и на хода. Съебали, короче.

Я когда узнал — чуть не присел. Ни хрена себе подстава! Свёл человека с говнорылами, теперь перед Дикобразом отвечать. Но пацаны не учли одного нюанса: они свои рога не в ту розетку засунули. У Дикобраза друзья были из тех, чьи имена в криминальном мире шепчут с уважением.

Нашли этих гавриков быстрее, чем те успели икону перепродать. Спросили с них по всей строгости, «как с понимающих». Мораль истории проста: если идешь на дело с одноклассниками, убедись, что твои «понты» не закончатся там, где начинаются интересы серьезных людей.

Эпизод 3. Стратегический запас и спирт «Рояль»

В то время в ларьках начал появляться всякий яркий импорт, и мы с друганом  Дедом решили: этот Новый год встретим по-царски. За месяц до праздника, пока карманы еще приятно тянули бабки, закупились под завязку: импортные ликеры всех цветов радуги, водка, понтовые сигареты «More» в длинных пачках... Короче, собрали комплект «красивой жизни». Спрятали всё это добро и поклялись — до тридцать первого ни-ни.

Но месяц — это, сука, слишком долго для такой выдержки.

Как-то вечером возвращаюсь из бани. Расслабленный, чистый. Иду мимо нашей сторожки, заглядываю — а там Дед в карты шпилит. Глаза горят, азарт прет. — Слышь, Дед, — говорю, — хорош тут сидеть. Пойдем ко мне, после баньки по стопочке ликера чисто попробуем? Для аппетита. Деда два раза просить не надо. В нем этот «аристократ» проснулся мгновенно. — Только по одной стопке! — строго сказал он. — Чисто для дегустации.

Заваливаем, откупориваем первую бутылку. Накатили. Сидим, ждем прихода «элитной жизни». — Хрень какая-то, — выносит вердикт Дед. — Не распробовал. Давай по сигаретке «More» жахнем, закрепим эффект.

Распечатали пачку. Сидим, дымим длинными сигаретами, пальцы веером — элита, ёпта. Но ликер в стопке как-то подозрительно быстро закончился. — Ну, давай еще по одной? И всё, завязываем. — Давай, — соглашается Дед.

Очнулись мы под утро. Весь стратегический запас на Новый год был уничтожен под ноль. В процессе дегустации откуда-то взялись бабы, дискотека, безумный угар и кураж на всю катушку. Утром смотрю — голь перекатная. Бабок нет, ликера нет, «More» скурено, а Новый год уже стучится в двери своим костлявым кулаком.

Ну, горевать долго не в наших правилах. Если нет качества — возьмем количеством. Решение пришло само собой: вместо изящных бутылок с яркими наклейками взяли две литровые бутылки спирта «Рояль». Жестко, дешево и гарантированно в хлам.

В итоге праздник удался на славу. С «Роялем» в голове Новый год заиграл такими красками, которые никакому импортному ликеру и не снились. Эстетика сменилась практичностью, а кураж — тяжелым похмельем, но мы были довольны. Мы были живы.

Эпизод 4.Вокзальный спринт и Таллинский «брат»

В отрочестве тормозов не было вообще. Стою как-то на вокзале, тусуюсь, скукота смертная. Идёт Пиночет: — В техникум еду, — говорит. — Поехали со мной? — Говно вопрос!

До дома — одна затяжка бегом. Залетел, бабки схватил — и на поезд. Ехать целую ночь. В вагоне познакомились с каким-то кадром, и начался гудёж. Вагон ходуном, всю водку у проводницы выгребли, все деньги просадили под стук колёс. Гуляли на всю катушку, как в последний раз.

На утро выкатываемся на перрон — в головах колокола, в карманах ветер. Пацаны синие, по стенке сползают. — Ждите, — говорю, — сейчас пивка принесу, опохмелимся.

В те годы вокзальные площади были как восточный базар — торгаши на каждом углу, пиво, сиги, лабуда всякая. Подхожу к типу, который пивом банчит. Лицо кирпичом, два пальца в нагрудный карман, будто ствол там держу: — Пиво сюда гони, а то завалю прямо здесь.

Барыга поплыл, уже бутылки протягивает, но тут бабка рядом — торговка семечками — как заорёт на весь вокзал: «Милиция! Грабят!». Глядь — из-за угла омоновец вылетает. Ну, я и включил вторую передачу.

На площади скамейки в асфальт вмурованы — рядами, как барьеры на стадионе. Секция лёгкой атлетики не зря прошла: лечу через эти лавки, как на чемпионате Европы. Бег с препятствиями в чистом виде. Омоновец в своём обмундировании быстро сдулся, отстал метров на двадцать. И надо же было так... Вылетаю на финишную прямую, ноги на ровном месте заплетаются — и я рожей в асфальт. Привет, приехали.

Мент на спокойняках подошёл, браслеты защёлкнул — и в дежурку. Но пацаны не бросили: нашли того барыгу, как-то по-своему объяснили ему расклад, привели в отдел. Тот претензии забрал, и меня выпихнули на волю.

Припёрлись к Пиночету в общагу. Тот коменде в уши льёт: — Это брат мой родной, из Таллина приехал! Можно поживёт пару дней? Добрая душа пустила. Но «родство» длилось недолго. Через неделю нас обоих выставили с вещами на мороз. Ну а хули? Водка рекой, из-под двери дым шмали коромыслом, драка на дискотеке... Попросили освободить помещение.

Так закончились мои «таллинские гастроли».

Эпизод 5. Отсрочка ценой в кожанку

Отсрочки не покупались за деньги — их выписывала сама судьба, иногда предварительно съездив тебе по зубам.

Первый «заход» случился классически для тех лет. Прихожу домой — отчим в процессе, самогон течет, первач искушает. Отчим, как главный дегустатор, быстро ушел «в дрова», а я, недолго думая, сгреб весь улов — литра три бодрящего сэма — и рванул к пацанам. В ту ночь план был один: дискотека в соседнем поселке и полный бесконтрольный угар.

Мы «убрались» в мясо так, что память просто выключила камеру. Вспышка сознания: сижу на лавке у клуба, башка гудит. Подходит какой-то тип: «Там тебя твои зовут». Встаю, иду за ним. Свет фонаря резко обрывается тенью угла клуба. Шаг в темноту — и всё. Удар чем-то тяжелым, свет гаснет, титры.

Очнулся я уже без модной кожанки, отхуяченный так, что родная мать не узнала бы. Кое-как выполз на дорогу, поймал знакомых на «Яве» и дотянул до кровати. Утром — сквозь вату в голове — голос матери: «Вставай, повестка пришла, в военкомат пора». Я одеяло откидываю, рожу свою опухшую всовываю: «Ты серьезно? Посмотри на меня, какой на хер военкомат?». Мать только охнула.

Тут во дворе рокот — «Иж Планета» подкатил. Серый, кореш мой, глянул на этот «пейзаж» и сразу смекнул: — Слышь, раз такой расклад, давай косить на сотряс. Ща в больничку поедем, я научу, что петь.

И поехал «спектакль». Серый меня на «Планете» до приемного покоя доставил, там пацаны меня с двух сторон под белы рученьки подхватили, ведут — а я ноги волочу, спотыкаюсь, глаза закатываю. Актер без Оскара, но с реальными синяками. Уложили на кушетку, и я выдал всё по инструкции: «Тошнит, свет режет, ноги задираю — мир кружится».

Вердикт: сотрясение мозга. Две недели на больничной койке, капельницы, покой. А потом визит к неврологу. Та смотрит в карту, спрашивает: «Работаешь?». — Нет, — говорю, — в армию повестка пришла. — Нет, мил человек, — качает она головой. — С такой травмой тебе в армию сейчас никак нельзя. Лови отсрочку на полгода.

Так я получил свои первые шесть месяцев форы. Цена вопроса — кожаная куртка и пара недель головной боли. Кураж продолжался, но теперь я знал: если надо будет, «Планета» снова довезет меня до нужного диагноза.

Ирония была в том, что те, кто меня отоварил за клубом, думали, что подрезали у пацана кожанку и «победили». На деле же они, сами того не зная, подарили мне полгода вольной жизни. Кожанка — дело наживное, а вот время в девяностые стоило дороже любого золота. Я вышел из больнички с чистой совестью и официальной бумагой, понимая: пока у меня есть такие «режиссеры» как Серый и «Иж Планета» под задницей, мы еще повоюем с этой системой.

Эпизод 6. Траектория «Рояля» и трипперный заслон

Полгода пролетели как один день, и вот она — снова повестка. «Зануды», — подумал я. Видимо, у военкомата на меня были свои планы, но у меня на жизнь — свои. Решили делать отвальную. Денег — шаром покати, но праздник требовал размаха. Мой взгляд упал на старый добрый «Романтик-306». Оставлять его дома было нельзя: эти синеботы либо разъебали бы его в пьяном угаре, либо пропили за чекушку. Магнитофон ушел Коляну по честному курсу — за два литра спирта «Рояль». Это было серьезное подспорье.

На озеро! На наше место.Набрали хавки,бухла. Попрыгали по мотоциклам и рванули. Нас было человек десять. Был среди нас Буба — единственный, кто в тот день не пил. Мы торжественно сдали ему все ключи от техники и строго-настрого наказали: «Буба, что бы мы ни орали, как бы ни просили — ключи не отдавай. Мы будем в мясо».

Но музыка играла недолго. Через пару часов, когда два литра «Рояля» уже жгли нутро, «элита» потребовала колес. — Буба, давай ключи! Мы по деревням поедем, баб искать! Буба посмотрел на эту пьяную,  массу и понял: если не отдаст — затопчут. Ключи вернулись к хозяевам, и приключения начались.

Геха, Дед и я прыгаем на Гехин «Урал» с коляской. Геха за рулем, в глазах — туман, в башке — ветер. Несемся через деревню как чумные. — Геха, аккуратно, курицы! — ору я. А Геха, придурок, только коляску выше задирает и специально метит в пернатых. Давил их как в тире. Покуражились, вернулись на базу, влупили еще, и тут Гендос окончательно обмяк.  Сползая в траву, он протянул ключи: — Только... ик... не разбейте. — Да что ты, Геха, всё ровно будет!

Тут Серый выплывает на авансцену. Грудь колесом, физиономия сияет. Достает из футляра очки — складные, «Феррари», золотистые дужки. — Глядите, пацаны, что наковырял! Очки — пиздец каких денег стоят! — хвастается, крутит их перед нашими мутными глазами. Дед, увидев такую роскошь, сразу преобразился. Ему же в деревню ехать, баб цеплять — модник, ёпта. — Дай померить! Дай погазовать в них!

Садимся на этот несчастный «Урал». Дед за рулем в этих «Феррари», я в люльке. Несемся — пыль столбом. В какой-то момент мне стало мало места в коляске: «Дед, дай я за руль!». Пересаживаемся на ходу. И вот я топлю в сторону приключений. В одном из поворотов коляску задирает так, что она встает почти вертикально. Я и так, и сяк — не идет обратно, хоть ты тресни.

В башке вспышка: «Да и похуй!». Отпускаю руль, и мы на полном ходу летим под трехметровый кряж. А внизу, как назло, валун — охуенный такой, каменный монолит. Прямо в него и вошли.

Я вылетел через руль метров на пять. Дед, бедолага, так вцепился в ручку пассажирскую, что вырвал трос как шнурок от ботинка и улетел еще дальше меня. Тишина. Пыль оседает. Лежу и понимаю — живой. И тут меня накрывает такая истерика, что ржу, остановиться не могу. А из кустов кряхтение и голос Деда, полный мировой скорби: — Сука... за очки... ты  платить будешь...

Очухались. Смотрим на «Урал» — это больше не транспорт, это груда металлолома. Пацаны, почуяв неладное, примчались на своих мотах. — Во... а как вы туда съехали? — Не спрашивай, как съехали. Спроси, как живые остались!

Вернулись на базу. Геха спит без задних ног. Мы первым делом попрятали по кустам все топоры и ножи, мало ли что. Будим его аккуратно: — Геха... мы тебе тачку разбили. — Угу... — буркнул Гендос, даже не шевельнувшись. Утро для него было тяжелым, но предъявить не чего— сам ведь ключи отдал.

Время икс. Приезжаю в районный военкомат. Черепа даже не пришли проводить — бухали где-то в очередном тумане. Оказывается, я один со всего района еду Родину защищать. Приставили ко мне прапора, чтобы довез до областного сборного пункта. Прапору хотелось побыстрее со мной разделаться, и он меня по всем врачам в области без очереди протащил.

Самым последним был дерматовенеролог. Как западло,нет-бы первым был. Врач мужик тертый, херопатолог со стажем. — Венерические заболевания знаешь? — Да, — говорю, — триппер, сифилис... — Молодец. Снимай трусы.

Скидываю труханы. Я и сам не знал, что там что-то не так, но у врача на это дело чуйка была звериная. — Ооо, дружок... да у тебя триппер.

Твою ж мать! Я когда-нибудь доберусь до этой армии или нет? Надо было видеть рожу того прапора. Он стоял и обтекал, представляя, как будет объяснять начальству, почему не смог доставить одного-единственного бойца на рубежи.

А я что? Я поехал по старому маршруту: две недели в «триппербаре» и снова полгода отсрочки. В тот момент я искренне верил, что мы бессмертны. Девяностые внушали это лучше любой религии: ты можешь лететь в обрыв, травить организм «Роялем» или получать битой по бошке, но пока кураж не кончился — ты в игре.

Возвращаюсь  домой  а там гульба на всю ивановскую, черепа празднуют мое «отбытие». Захожу в комнату, кидаю сумку на стол и говорю:  Рановато расслабились, родичи. Я еще побуду.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9

Глава 5. Кирпичный загар

Лето после «Кузницы» выдалось жарким не от солнца, а от осознания простого факта: если я не найду способ кормить себя сам, то либо сдохну с голоду, либо стану таким же «пляжником», высчитывающим миллилитры в чужой бутылке.

Я не стал ждать у моря погоды, а припёрся прямиком на фабрику в отдел кадров. Устроился подсобником в строительный отдел. Тогда, в конце восьмидесятых, детский труд никого не смущал — это было в порядке вещей. В отделе работало до хера моих ровесников, таких же ершистых пацанов, искавших копейку.

Пиздец нас эксплуатировали — это я сейчас, спустя годы, понимаю. А тогда казалось нормой, что три пятнадцатилетних пацана хуячат вручную целый вагон кирпича, перетаскивая его на поддоны. Спина ныла, ладони превращались в сплошную мозоль, но мы не скулили.

Мы работали на растворном узле. Целыми днями лопатами, до седьмого пота, замешивали бетон и раствор для таких вот «дельцов», как мои черепа.

Была в этом какая-то высшая ирония. Я, пацан, которого они считали «лишним ртом», стоял у самого истока их ремесла. Я готовил ту самую массу, которую они потом лениво мазали по стенам в перерывах между перекурами и похмелками. Я был фундаментом, на котором держалась их штукатурная жизнь.

Работа была грязная, тяжелая, выматывающая. Но зато вечером, когда я возвращался домой, в моем кармане лежали честно заработанные деньги. И когда отчим в очередной раз заводил свою волынку про «тяжелую долю маляра», я просто смотрел на свои руки, въевшуюся в поры цементную пыль и свой «кирпичный загар».

Я знал цену каждому кирпичу в этом мире. А они знали только цену пол-литровки.

Это лето окончательно выбило из меня остатки детской наивности. Я понял: чтобы не стать «маляром» по жизни, нужно уметь самому замешивать свой бетон и строить свои стены. И желательно — повыше, чтобы вся эта хитроглупая шушера не смогла через них перелезть.

Работа на растворном узле и разгрузка вагонов давали не только мозоли, но и лютую уверенность в своих силах. В пятнадцать лет, когда ты пашешь наравне с мужиками, у тебя внутри вырастает стержень, который хрен согнешь.

В один из выходных я решил заглянуть на «пятак» — летнюю дискотеку в парке. Просто постоять, выкурить сигарету. Вижу — сидит тип, взрослый, приблатненный, рядом баба. Я нормально подошел, без наезда, попросил прикурить. А этот хмырь решил перед своей соской альфа-самца включить. — Иди на хуй, — говорит, и ногой мне по голени — н-на!

Меня перемкнуло мгновенно. Семь лет «Кузницы» научили одному: если бьют — убивай. Я выхватываю нож, пацаны местные навалились, оттащили... Хмырь этот, почуяв, что пахнет жареным, быстро растворился в темноте. Но я уже закусил удила. Узнаю, где живет — в общаге прямо рядом с парком. Иду туда на куражах, выбиваю дверь с ноги — бах! Прошелся по комнатам, проверил углы — пусто. Свалил крысеныш.

Я тогда еще не знал, что судьба — та еще сука с чувством юмора. Она любит сводить людей в самых неподходящих местах, особенно когда у тебя в руках есть что-то тяжелое.

Через пару дней нас с корешем отправляют укладывать кирпич на поддоны. И надо же, блядь, прямо под окна той самой общаги! Стоим мы, рожи серьезные, складываем этот кирпич, который уже по ночам снится. И тут — откуда ни возьмись — нарисовывается этот тип. И не один. Видимо, за выбитую дверь обиделся.

Он с ходу прыгает на моего кореша, выхватывает нож и — к горлу! Слегка царапнул, сука, кровь пошла. У меня времени на раздумья не было. В руке — свежий, тяжелый красный кирпич. Лучший аргумент в любом споре.

Я не стал целиться в корпус. Короткий замах — и кирпич летит точно в бошку этому «гастролеру». Глухой удар, тип оседает, Комар валим и мы с приятелем на хода — вглубь стройки, в лабиринты недостроя.

Потом выяснилось — заявлять они побоялись. Хмырь этот был из «постоянных» по лагерям, и за нападение с ножом на малолетку ему бы там так «заполировали», что мама не буксуй. Про выбитую дверь они тоже предпочли забыть.

Так я прошел боевое крещение. Мой кирпич оказался весомее его лагерного авторитета. Вечером я вернулся домой, посмотрел на свои руки — в цементе, в пыли и понял: я готов. К путяге, к жизни, к любому шторму.

Глава 6.Маразм эстетики и профиль пофигизма

Сентябрь наступил неизбежно, как похмелье у маляров. Я пришел в ПТУ со своим «кирпичным загаром» и четким пониманием, что школа жизни у меня за плечами уже есть, а здесь — так, курсы повышения квалификации.

Специальность: тракторист-машинист широкого профиля, комбайнер и водитель категории «С». Весь набор для того, чтобы оседлать любую железную хребтину, способную пахать, сеять или везти тонны груза.

В путяге я быстро нашел своих. Дэн и Арбуз — два пацана из соседнего города, которые каждое утро мотались на учебу. Мы снюхались сразу, и этот треугольник стал нашей крепостью на ближайшие два года.

Линейка первого сентября прошла под девизом «маразм крепчал». Нас, экспериментальную группу, должны были прогнать по специальности за два года вместо трех. Сжатые сроки, максимум железа... так я думал. Но система умеет удивлять. Когда я увидел в расписании предмет «Эстетика», я чуть не подавился. Вы серьезно? Эстетика для тракториста? Это чтобы мы на посевной правильно по фэншую борозду клали или чтобы в кабине ДТ-75 чувствовали себя как в Третьяковке?

Но долго страдать о прекрасном не пришлось. На пятый день учебы мы с Дэном вычислили гниду. Стукач. Откуда они только берутся в таких количествах? Видимо, почва в путяге для них самая благодатная.

Мы не стали устраивать диспутов. На перемене вывели это чудо за кочегарку. Короткий замах — и н-на сука по бороде! Вой поднялся такой, что сирены гражданской обороны отдыхают. Ушлёпок орал так, будто его живьем в топку кидают. Финал был предсказуем: сдал нас сучонок с потрохами.

Нас вызвали «на ковер» в мастерскую, где кучковались все мастера. Один препод по кличке Краснокожий решил показать, кто здесь главный дрессировщик. Только я зашел — он подрывается и выдает мне пощечину. — Ах ты тварь... — прошипел я, отталкивая его. Назревала конкретная буза.

Оказалось, мы влипли по самые помидоры. Наш «потерпевший» был не просто стукачом, а сынком какого-то крупного председателя колхоза. Золотой мальчик навоза и пара. Я уже мысленно паковал чемоданы в камеру, уголовка светила реальная.

Но судьба, видимо, решила, что кирпичей в моей жизни на лето хватило. Мой дядька работал в этой самой путяге завучем по воспитательной работе. Старая школа. Он разрулил ситуацию так тихо и технично, что Краснокожий прикусил язык, а сынок председателя резко вспомнил, что жаловаться — не по-мужски.

После того как дядька вмешался, Краснокожий резко сменил тактику. Никаких больше пощёчин, никаких нравоучений. Он просто делал вид, будто ничего не произошло. Заходишь в мастерскую — он смотрит сквозь тебя. Проходишь мимо — он занят очень важным изучением ветоши.

Это была их победа — признать свое поражение молчанием. Краснокожий понял, что Скала ему не по зубам, а сынок председателя после того «н-на по бороде» обходил нас с Дэном и Арбузом по самой широкой дуге, какую только позволяла география ПТУ. Эстетика, хуле. Видимо, пацан быстро осознал красоту дистанции.

на пятый день моя карьера тракториста чуть не закончилась в КПЗ, но вместо этого я получил важный урок: даже в «храме науки» выживает не тот, кто знает эстетику, а тот, у кого есть зубы и правильная поддержка в тылу.

Мы кентовались два года. Дэн и Арбуз были из тех пацанов, с которыми можно было молчать — и всё было понятно. Мы делили курево, дешёвый перекус и общую уверенность, что этот «храм мазута» — лишь временная остановка. После выпуска наши дороги разошлись, как это обычно бывает. Жизнь раскидала нас по разным углам, закрутила в водовороте девяностых, а потом и нулевых.

С Дэном мы пересекались всего пару раз уже в двухтысячных. Постояли, повспоминали наши заходы за кочегарку, посмеялись над Краснокожим. Это были короткие вспышки из прошлого, когда ты на миг снова становишься тем семнадцатилетним пацаном с мазутом под ногтями.

А потом, спустя время, я встретил нашего одногруппника — Лысого. Разговорились о том, о сём, кто где приземлился. — А Дэн как? — спросил я. — Сгорел Дэн, — глухо ответил Лысый. — В пожаре. По-глупому как-то всё вышло. Не выкарабкался.

Я стоял и слушал, как внутри что-то оседает, как старая стена под кувалдой. Дэн, который стоял со мной плечом к плечу против Краснокожего и всей этой путяжной системы, просто исчез в огне.

Вот тебе и вся «эстетика». Жизнь — штука циничная: ты можешь пройти через интернат, стройку и уличные драки, а потом судьба просто чиркает спичкой. Из нашего «треугольника» углы начали крошиться. Но пока я стою на ногах, память о тех днях, о запахе солярки и о том, как мы втроем шли против ветра, будет жить. Это и есть мой настоящий диплом. Без печатей, зато с пеплом надежд и крепким мужским рукопожатием, которое уже не повторить.

родолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9

Глава 3. «Возвращение в никуда»

За спиной лязгнул засов. Я стою на пыльной дороге с вонючим чемоданом, а в кармане — целое состояние. Тридцать семь рублей! Деньги сумасшедшие, ляжку жгут, аж страшно — как бы не прожечь казенные штаны от кастелянши. А то, не дай бог, увидят из окна, догонят и еще и за прожженные штаны из остатков высчитают. От этих деятелей всего можно было ожидать.

Первым делом я направился не на вокзал, а на рынок. Инвестировать, так сказать, в будущее. Зашел в ларек звукозаписи и, не моргнув глазом, вывалил долю своего «наследства» за аудиокассету группы «Анонс». Ту самую, с хитом про Олю. Ну а что? Теперь я взрослый, имею право слушать про Олю-проститутку официально. Это был мой личный манифест свободы: в одной руке вонючий чемодан, в другой — кассета с матерными песнями. Полный комплект для покорения мира.

Дорога вела по адресу в личном деле. К матери, которая за семь лет так и не решила, кто ей важнее — сын или очередной «хитроглуп», пустивший корни на нашей кухне.

Я шел и представлял эту «триумфальную» встречу: фанфары из пустых бутылок и красная дорожка из нестиранных половиков. С моими тридцатью с копейками рублями я был для них не просто сыном, а ходячим банкоматом, к которому забыли приставить охрану.

Дом был дедовский. Дед с бабкой его по бревнышку из леса таскали, каждую щель своей кровью и потом конопатили. Строили крепость на века, а получился филиал привокзального буфета.

Я подошел к калитке и замер. Картина маслом: посреди сада, на святой дедовской земле, расположились «отдыхающие». Мать и отчим принимали солнечные ванны. Ну и, разумеется, какой же загар без холодного пивка? Рядом батарея пустых бутылок — их личный счетчик счастья.

Я поставил чемодан и вкратце обрисовал, как меня с почетом выставили за ворота «Кузницы». Отчим, прищурившись от солнца, посмотрел на мой прикид и, видимо, решил, что я выгляжу слишком помятым для трезвого человека. — Херово тебе, пацан? — спросил он с пониманием мастера спорта по литрболу. — После конины-то? На, пивка выпей, поправь здоровье.Я молча взял бутылку. Если честно, мне и правда было херово. Не от коньяка, которого я вчера передознул, а от этого сюрреализма. Семь лет «кузни», мечты о доме, и вот он — финиш: я стою в казенных штанах посреди дедовского сада и похмеляюсь с людьми, которые едва вспоминают мое имя. Пиво было теплым и горьким, как и всё мое возвращение.

Но тут включилась мать. У неё в голове мгновенно сработал счетчик «хитроглупости». Она посмотрела на меня, потом на бутылку в руке отчима, и выдала шедевральное: — Он чего это… теперь с нами на равных пить будет?

В её системе координат я не был сыном, который вернулся из ада. Я был лишним ртом, который претендовал на её долю жидкого счастья. Хитроглупость в чистом виде: бояться, что пятнадцатилетний пацан обнесет твой погреб, пока ты загораешь на обломках семейного гнезда.Её волновал не мой желудок, выжженный казенной кашей, а её собственный лимит спиртного. Появление в доме еще одного взрослого рта она восприняла как угрозу национальным запасам хмеля. Любовь? Забота? Нет, только суровая арифметика: чем больше выпьет сын, тем меньше достанется ей.

Я стоял и смотрел на этот «пляж». В кармане лежала кассета «Анонс» с песнями про Олю, в другом двадцать семь рублей, а передо мной сидели два человека, которые за долю секунды определили мой статус в этом доме. Я был конкурентом у кормушки.

Добро пожаловать домой.  Фанфары отменили из-за нехватки бюджета, зато сразу обозначили иерархию. В этом доме любовь измерялась в миллилитрах, и делиться ими со мной никто не собирался.

Я посмотрел на них, на пиво, на дедов дом и понял: дрессировщику с сегодняшнего дня придется работать без страховки.

Глава 4. «Территория»

Я вошел в дом. Всё как обычно: низкие потолки, которые, кажется, стали еще ниже, и этот вечный, несмываемый запах — смесь перегара и дешевого табака. За семь лет моего отсутствия «маляры» даже мебелью не обжились: как было всё «дедово», так и осталось. Дом-то — одно название: прихожка, кухонька, большая комната да спальня.

Я не стал ждать, пока мне укажут место. Прошел в спальню и просто занял её. Мой плацдарм. Буду я еще спрашивать, где мне кинуть кости? — Всё, — бросил я им. — В большой комнате стоит полуторка, там и спите теперь.

Отчим по глазам понял: территория перемечена. Директор в цирке сменился.

Ааа, хотя пизжу — как же не обжились? Вон, на тумбочке стоит мафон «Романтик-306». Олдскульный танк от мира звукозаписи. То, что надо. — Послушайте, что нынче в моде слушать, — сказал я, доставая кассету.

И врубаю им «Анонс». В тот первый день это был мой главный калибр. — Что за пошлятина?! — взвизгнула мать. — Про проституток поют?!

Эх, «черепа» вы мои дорогие. Это было только начало. Со временем вам придётся познавать всю культуру: «Сектор Газа», «Кино», «ГрОб», «Коррозия металла». И, конечно, «Алиса». Кинчев — это наше всё, Привыкайте, мои хорошие. Это, блядь, не частушки, здесь кровь через струны течёт.

Но гармонь у отчима еще какое-то время по инерции дышала. Он был любитель: как накатит — давай меха раздувать на трехрядке. И вот в одну такую очередную попойку, когда я уже окончательно обжился, мне до чертей заебало посреди ночи слушать эти дебильные частушки про то, как калина у ручья плачет или цветёт,хуй знает что она там делает.

Я просто вышел на кухню. Молча. Забрал у него гармонь прямо из рук, взял кухонный нож и одним движением распорол меха к хуям собачьим. Инструмент всхлипнул и сдох. — Всё, дискотека окончена, — сказал я, глядя в его ошалевшие глаза. — Будем теперь слушать только рок.

Я стоял в темноте кухни с ножом в руке, и в наступившей тишине было слышно только, как из распоротых мехов выходит последний воздух. Старый мир расползался по швам как эта трёхрядка. Они смотрели на меня и видели не сына или пасынка, а чужака, который принес в их затхлое болото шторм. И этот шторм им было не остановить.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9

Читать Пролог / Начало истории тут

ГЛАВА 1. Детство

Поздний вечер. Кухня, залитая тусклым светом. Я сижу над букварем. Нас, «толковых», в садике было всего несколько человек, кому выдали книги раньше срока. Я старательно складывал буквы в слова, а из соседней комнаты доносился привычный фон нашей жизни —захлебывающийся, тяжелый храп пьяного отчима.

И вдруг — тишина. Резкая, как обрыв троса под нагрузкой. Храп оборвался, и в доме стало слышно, как тикают часы. Всё. Умер.

Утро началось со скрипа входной двери. Зашла бабушка, стряхнула снег с платка, глянула на дверь комнаты: — А что это Володя-то ещё спит? Мать, не поднимая глаз, помешивая что-то в кружке, ответила буднично, как о погоде: — Он больше не проснется.

Тогда я еще не знал, что вместе с Володей в этом доме «уснуло» и моё право быть ребенком. Мать уже была лишена родительских прав, а бабушка приехала не на чай — она приехала забирать свою собственность по опеке. Меня.

В бабушкиной деревне я пошел в первый класс, но ранец за спиной казался чужим. Я часто думал: почему? Почему меня выдернули от матери? И в памяти всплывал один день из прошлого...

Мы едем с матерью в город «N», в детский дом к младшему брату— его опека забрала раньше. Мать покупает мне эклер за 22 копейки. Для меня тогда это был вкус большого праздника. А себе она берет портвейн. Пока мы шли к брату, я ел этот эклер, а она прихлебывала из бутылки. К воротам детдома она уже не шла — её штормило.

Нас не пустили. Вызвали милицию, приехал воронок. Мать увезли в вытрезвитель, а меня, мелкого, приютила на ночь воспитательница. В её квартире было уютно. Цветной телевизор, мягкий диван —другой мир по сравнению с нашей халупой.

Утром мы дождались у ворот «трезвяка», когда выпустят мать, и поехали обратно в свой кошмар. Она, конечно, опохмелилась первым же делом.

Тогда, у детского дома, я заметил трехэтажное желтое здание с пристройкой. Я не знал, что ровно через год оно станет моей клеткой на семь долгих лет. Это была школа-интернат — кузница и плавильня, где человеческое железо ковали скакалками, ремнями и вениками.Всем, что попадалось под руку «педагогам».

Через год бабушка-опекун умирает. Я снова в родной халупе у матери-алкоголички. Помню день: матери нет, со мной сидят тётки. Я что-то рисовал на подоконнике, когда во двор въехала «буханка» с решетками на окнах. Органы опеки.

Меня взяли под белы рученьки, как опасного рецидивиста, и швырнули в «обезьянник». Приемник-распределитель встретил пятиметровым забором и колючкой. На окнах — решетки, в коридорах — такие же «списанные» дети. Там я увидел пацана цыганенка.Он сидел на матрасе и с мертвым спокойствием вскрывал себе вены острой проволокой, выдранной из пружины матраса.

Ему было лет девять. Тогда мне это казалось нормой. Сейчас я понимаю — это был ад. Я посмотрел на него, отломал свой кусок стали от матраса и начал царапать на руке свои инициалы. Я не хотел умирать. Я хотел оставить знак. Доказать самому себе, что я существую в этом бетонном мешке.

Через месяц меня привезли к тому самому желтому зданию. Круг замкнулся. «Инкубатор» открыл свои двери».

Глава 2.Инкубатор

«Инкубатор». Так мы называли свою клетку. Городские, «домашние» дети, звали нас «интернатниками». В этом слове было всё: и брезгливость, и страх. Мы были для них другим видом — стайкой волков, от которых шарахались как от чумы. Система пыталась нас «смешать», переименовав в школьный детский дом и отправив в обычную школу, но это не работало. Мы сидели в классах как за колючей проволокой, даже если её не было на окнах. Помню, к нам в класс за какие-то грехи перевели домашнего пацана. Наказание такое. Я до сих пор не знаю, что у него творилось в башке, когда он зашел в наш кабинет, но вид у него был как у смертника, идущего на эшафот.Но ничего, норм пацан оказался, прижился.

В Инкубатор я попал, как в суровую кузницу, где из нас семь лет пытались выбить всё человеческое и отлить по единому шаблону. Сов-деп не воспитывал — он ломал. Первый день: захожу в спалку —пусто, все на уроках. Забрался на подоконник, смотрю в окно думу думаю. Заходит пацан. — Привет, — говорю. — Тебя как зовут? —Света. — Бля... А я думал, ты пацан.

Стригли там всех под одну гребенку. Потом ввалилась толпа моих будущих одноклассников. Один сразу в лоб: — Ты чего такой борзый? Чего на подоконнике расселся? — А что, не нравится? Слово за слово— махач. Огреб, конечно, от толпы, но зубы показал. Там я скорешился с Саней — цыганенком по кличке Белка. История у него была — врагу не пожелаешь: отец мать зарезал прямо у них с сестрой на глазах. Мы с ним часто рвали когти из Инкубатора. Помню, сбежали к его родне, и мне постелили пуховую перину. Я, казенный ребенок, привыкший к панцирным сеткам и вонючим матрасам, просто провалился в этот пух. Это было такое счастье, что до сих пор в пальцах это ощущение осталось.

Но счастье было снаружи. Внутри Инкубатора правили садисты.Первая учительница была не человеком — она была механизмом. Её любимое шоу начиналось со слов: «К доске».Она выводила очередную жертву. Провинность — копейка: в тетради не так черканул или на перемене пробежался. Садюга ставила ребенка на колени задом к классу. — Смотреть всем! Кто отвернется— пойдет следующим! — голос у неё был как скрежет железа по стеклу.

Она сгребала голову пацана своими тяжелыми бедрами, зажимала в тиски, чтобы тот не мог даже шевельнуться. Движение было привычным, отработанным. Одной рукой рвала штаны вниз — и скакалка в её руках свистела в воздухе. Хлысть!

Звук был такой, будто сырой хлыст ударил по дереву. На белой коже мгновенно вздувался багровый рубец. Училка била наотмашь, всем телом, упиваясь нашей беспомощностью. Не было ни одного человека в классе, которого минула бы эта скакалка. Луплены были все без исключения. И отличники, и тихушники, и сорвиголовы — каждый прошел через эти колени и этот свистящий резиновый жгут.

Мы сидели, вцепившись пальцами в края парт, и смотрели. Взгляд отвести было нельзя — за этим следил её косой, ястребиный глаз. В классе пахло пылью и общим, густым страхом. Тогда я понял: карма— это не сказка. За такое небо обязательно спросит.Это сейчас педагоги боятся косо взглянуть на ребенка. Тогда нам вбивали «любовь к жизни» скакалками.

Карма — штука злая. Эта учительница потом стала директором, и мы искренне радовались, когда у неё случился сердечный приступ прямо в кабинете. Она выжила, но жизнь её догнала: её единственную дочь нашли в реке — изнасилованную и убитую.После этого бабу словно подменили. Она стала ночной нянечкой, сидела с нами до полуночи, рассказывала про ментовской беспредел и жизнь в Америке. Стала «своей в доску». Но те скакалки и голые жопы у доски ей никто не простил.

Учителя там были через одного психопаты. Однажды меня угораздило жевать жвачку на уроке пения. Думал — не заметит. Но Баян (учитель музыки) замер на полуслове. Инструмент смолк, тишина стала такой густой, что слышно было, как муха бьется в стекло. Он подскочил мгновенно. В глазах — мутная, старческая ярость. Он не сказал «выплюни». Он сразу полез руками мне в лицо, пытаясь выдрать этот несчастный комок резинки прямо изо рта. Его пальцы, пахнущие табаком и канифолью, впились в мои губы, раздирая их в кровь.

Это было не воспитание, это было какое-то безумие. Он рвал мне рот, пока наконец не вышвырнул жвачку на пол. Я сидел, слизывая соленую кровь с разбитой губы, и смотрел на свои руки на парте. Рот горел, но я не плакал. Я просто запомнил: в этом месте даже учитель музыки может в секунду превратиться в зверя.

Били не только педагоги, воспитатели тоже не церемонились. Однажды мы посмотрели фильм про ковбоев и сразу все ими стали. После кино один пацан в спальне начал скакать по кроватям с криками: «Я ковбой!». Воспитательница быстрым движением выкрутила ножку из табурета и швырнула прямо в него. Ножка в полете развернулась так, что попала парню прям за ухо, резьбой в череп. Ещё чуть-чуть — и в висок бы. Паренек «поплыл», скорая, больница... А она в машине умоляла его не сдавать её, обещала все блага. И он не сдал.Даже в таких ситуациях мы старались быть стойкими.

Практиковалась и карательная психиатрия. Если ребенок плохо учился или «выступал», его могли законопатить в дурку месяца на два. Там давали галоперидол, и человек реально съезжал. Был у нас Саид— постоянный клиент, после каждого такого «лечения» он становился всё дебильней. Из человека делали овощ просто ради тишины в отчетах.

И вот он — выпускной. Восьмой класс, пятнадцать лет, хребты уже окрепли, а зубы оскалены. Мы чувствовали себя ветеранами, прошедшими многолетнюю плавильню. Нас лупили, нас гнули, нас пичкали галоперидолом, но мы выжили. И теперь, когда заветные корочки были почти в руках, в башке пульсировала одна мысль: «Всё, ёпта, мы взрослые! Имеем право!»

Этот «взрослый» статус мы решили закрепить. Скинулись последними копейками, заслали гонца. В руках оказалась бутылка коньяка «Три бочки». Клоповник редкостный, вонючий, как старый матрас, но для нас это был эликсир свободы. — Ну, за то, чтоб больше никогда этой ограды не видеть, — выдохнул Саня Белка.

Мы не рассчитали. Да и как могли рассчитать пацаны, чьи организмы были закалены только казенной кашей и хлоркой?Накрыло быстро. Мы жрали этот коньяк, как будто пытались залить им все обиды за семь лет, все удары указкой и все унижения. В ту ночь мы были королями этого клоповника.

Утро было страшным. Оно пришло не с рассветом, а с ледяным криком директора. Я проснулся от того, что меня стаскивали с кровати за шиворот. Голова раскалывалась, во рту — как будто стадо коней переночевало. Директорша, красная от ярости, трясла меня за плечи и орала прямо в ухо: — Кровать поломана — минус десять рублей! Тумбочка поцарапана — минус три рубля! Нажрались, скоты?! Она не видела в нас выпускников. Она видела брак, который нужно поскорее вышвырнуть со склада. — Собирай чемодан! Чтобы духу твоего здесь через час не было! В бухгалтерию за деньгами — и вон за ворота!

«Чемодан»... Кастелянша выдала мне шмотья на 200 рублей —полное дерьмо, в котором только в шахте работать. На руки полагалось 50 рублей подъемных. После всех вычетов за «ущерб» государственному имуществу мне протянули ровно 37 рублей.

Я выставил этот вонючий чемодан за ворота Инкубатора. Сзади лязгнул засов. Пятнадцать лет. Тридцать семь рублей в кармане. Тошнотворный привкус дешевого коньяка и еще более тошнотворное чувство абсолютной, дикой свободы. Семь лет за забором закончились коротким пинком под зад.

Я стоял на пыльной дороге и понимал: Инкубатор закончился.Теперь я один. И на этот раз бить будут уже не скакалкой, а по взрослому.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9

Посвящается моей дочери Альбине.Эту книгу я пишу для тебя - моему главному маяку после всех штормов.Читай её в те дни, когда будет казаться, что выхода нет.Он есть. Я это проверял.Из любой тени можно выйти. Главное решиться сделать шаг.Я однажды его сделал.

ПРОЛОГ

Я сплюнул в грязный талый снег горькую «гильзу» «Беломора».Горло саднило, но этот едкий дым был единственным, что еще держало в сознании. В конце прямой, как стрела, просеки, ломая тишину тайги, выкатывался 66-й. Оперативка. «Шишига» перла по колее уверенно, как зверь, почуявший кровь, отрезая нам последние метры к спасению.

Слышь Афган— Если свалим в тайгу — один хер поймают, — я не отводил взгляда от решетки радиатора, которая росла с каждой секундой. — Пристрелят «при попытке к бегству», отпишутся и забудут в тот же вечер.

Внутри всё кипело от ярости на ту гниду, из-за которой мы оказались в этой заснеженной западне. И нахуя надо было оставлять в живых этого Косого стукача? Надо было ёбнуть суку сразу да под выворотень закинуть. Медведь по весне нашёл бы — хоть ему было-бы что пожрать после спячки...

Но мы оставили его жить. И теперь эта наша «человечность»хрустела под колесами приближающегося ГАЗа. В тот момент, сжимая в руке холодный металл двустволки, я понял: верить нельзя никому. Только себе. Только своему хребту. Если я выберусь из этой мясорубки, я поставлю на всём этом гребаном мире огромный, жирный Твердый Знак.

Но чтобы понять, как я оказался здесь, на лесоповале, глядя в лоб оперативке, нужно вернуться в самое начало. В ту тишину на кухне, где всё когда-то надломилось.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9