Глава:33 Цена милосердия

Делать нехер. Подцепляем кабушет и попёрли в сторону другой делянки. Кочевники, блядь, вечные странники ледяных пустот. Тащились целый день по уши в грязи. Я проклинал всё на свете: почему каждый наш переход выпадает на весну? Как только начинает таять, так мы в самом эпицентре этой каши.

Ночь застала в пути. Бросили якорь на ночлег прямо в лесу. Сварили пожрать, поужинали. Я покормил щенка — завел себе кореша, маленького такого, черного. Единственное чистое существо во всем этом мазутном аду. Легли спать, а на утро — снова рев мотора. Афган за рычагами, я на капоте, чернявый в кабушете. Прём.

Еду, а сам думу думаю: может, пронесло? Может, не сдал тщедушный? Вторые сутки пошли, а гайдамаков нет. И только я успел примерить на Косую суку ярлык благородства, как оборачиваюсь назад. Просека длинная, прямая, просматривается до горизонта. И там, в самом конце, едва заметная точка. «Шишига» ползет.

— Стой! — ору Афгану. — Приехали! Мусора прут!

Афган, горячая голова, уже ствол тащит из кабушета. Глаза бешеные. — Спрячь! — забираю у него двустволку. — Здесь тебе не Кабул. Начнем палить — нас тут и положат. У них патронов поболее будет, и калаши против нашей пукалки — это приговор.

Расстояние еще приличное, им по этой колее долго до нас ползти. Мы отошли с дороги, стоим, репу чешем.В голове одна мысль: если не съебём сейчас — нам конец. В изоляторе нас живыми не оставят. Будут убивать долго, со вкусом, вспоминая и «мусоровозку», и Косого, и всё наше «нефтяное» величие.Я сплюнул в грязный талый снег горькую «гильзу» «Беломора». Горло саднило, но этот едкий дым был единственным, что еще держало в сознании. «Шишига» перла по колее уверенно, как зверь, почуявший кровь, отрезая нам последние метры к спасению.

Слышь Афган— Если свалим в тайгу — один хер поймают, — я не отводил взгляда от решетки радиатора, которая росла с каждой секундой. — Пристрелят «при попытке к бегству», отпишутся и забудут в тот же вечер.

Внутри всё кипело от ярости на ту гниду, из-за которой мы оказались в этой заснеженной западне. И нахуя надо было оставлять в живых этого Косого стукача? Надо было ёбнуть суку сразу да под выворотень закинуть. Медведь по весне нашёл бы — хоть ему было бы что пожрать после спячки...

Но мы оставили его жить. И теперь эта наша «человечность» хрустела под колесами приближающегося ГАЗа. В тот момент, сжимая в руке холодный металл двустволки, я понял: верить нельзя никому. Только себе. Только своему хребту. Если я выберусь из этой мясорубки, я поставлю на всём этом гребаном мире огромный, жирный Твердый Знак.

В ту минуту, глядя на приближающийся ГАЗ-66, я понял, что милосердие — это самая дорогая роскошь в мире. Мы не убили Косого, потому что хотели остаться людьми. Мы дали ему шанс, а он использовал его, чтобы затянуть петлю на наших шеях.

Говорят, что добро должно быть с кулаками. В тайге добро должно быть с обухом топора и без лишних свидетелей. Но, как ни странно, именно этот выбор — оставить врага в живых — и сделал меня окончательно твердым. Ты ставишь «Ъ» не тогда, когда убиваешь, а тогда, когда принимаешь последствия своего решения.

Мы стояли в грязи, ждали свою судьбу и знали: за эту весну мы заплатим по самому высокому счету. Но даже тогда, сжимая в руках бесполезную двустволку, я знал — я выстою. Потому что валун не боится столкновения с машиной. Он просто ждет.

Глава:34 Утренняя гимнастика и прощальный аккорд

Делать нехуй. Сдаемся. Я запихнул двустволку поглубже в мох, присыпал талым снегом— пусть лес хранит, может, еще пригодится. Стали ждать. Гайдамаки долго рассусоливать не стали: повыскакивали из своей мусоровозки, как бешеные ротвейлеры, и сразу в расход. Месили нас прямо в весенней грязи, с каким-то утробным азартом. Видать, Косой для них был не просто стукачом, а ценным активом. Мы сломали шестерёнку в их системе, а система таких поломок не прощает.

Отпиздошили знатно. Перед тем как закинули в «шишигу», я успел крикнуть: — Щенка хоть заберите! Сдохнет один в лесу! Опер сплюнул: — Ты, блядь, о себе подумай, как бы самому тут не прижмуриться. Гандон,думаю. Позже, когда уже отъехали, один сердобольный проснулся: «Щенка, мол, жалко». Но я знал — выживет малой. Хавка была оставлена, а технику посреди дороги надолго не бросят.

Опять цугундер. Нас раскидали по разным хатам, дали отдышаться до утра, а с рассветом началась «утренняя гимнастика». Сначала выдернули Афгана. Молотили долго, с оттяжкой. Слышу — волокут обратно по галёре. Тяжело волокут, значит, либо в отключке, либо край.Я, зная этот техпроцесс, предусмотрительно набрал полную кружку воды и поставил у самого входа. Чтобы когда меня, поломанного, зашвырнут внутрь, я мог дотянуться. Не ошибся. После экзекуции сил хватило только на то, чтобы доползти до этой кружки. Банально всё, ничего нового.

Дали по 15 суток. Скукота смертная. Сидели по одному, но в соседних камерах — лежали у «кабуры» (отверстия в стене) и целыми днями строили планы мести. Особо хотели спросить с одного оперка — мелкий, рыжий, обиженный жизнью задрот, в котором говна было больше, чем в слоне. Таких в школе даже девчонки пиздят, а тут он власть почуял.

Отсидели пятнашку. Выходим. Я уж грешным делом подумал — воля! Ну, или хотя бы обратно в тайгу, к родному трактору, который заждался нашего веселья. Заходим в барак, а там — картина маслом. Сидят мужики с ЛЗУ, а посреди них — Косой. Сидит, сука, на баяне играет, как ни в чем не бывало.

Я даже сообразить не успел, сон это или явь, как Косой нас увидел. Глаза по пятаку, шмыг в дверь — только его и видели вместе с этим ублюдским баяном. Но свободой мы дышали недолго. Эта гнида, видать, сразу донесла. Прибегает отрядник: — А чего это вы тут делаете? Вы в изоляторе должны быть!

Нас тут же «заполировали» обратно в трюм. Успели только по одной сигарете выкурить, даже чифирнуть не дали. Всё. Курорт закончился. Впереди — этап.

В ту минуту, когда нас вели обратно в камеру после пяти минут «свободы», я понял: система — это не стены и не колючка. Система — это такие вот Косые с баянами и рыжие оперки, которые питаются твоей слабостью. Мы могли бы озлобиться, могли бы сломаться, но вместо этого мы лежали у стены и смеялись, вспоминая, как Косой подпрыгнул со своим баяном.

Нас везли на этап, и я знал: тайга никуда не денется. Она останется в легких вместе с дымом «Беломора», останется в шрамах на спине. Мы проиграли этот раунд, но не войну. Если ты можешь пить воду из кружки после того, как тебя превратили в отбивную, и при этом думать о мести — значит, твой Твердый Знак на месте.

Этап — это просто дорога. А дорогу мы уже проходили.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Решил я однажды поставить небольшую постройку в лесу, дабы иметь возможность спокойно отдохнуть под сенью высоких сосен.

Но начнем сначала. По счастливой случайности (не, ну какова вероятность?) удалось мне родиться в Карелии. Карелия - это та, которая безмерно прекрасна и безгранично чудесна: белые ночи, живописные озера, вековые сосны, беспрестанно шумящие пороги-водопады и, конечно, мильёны комаров.

И как раз среди этой природы, на одной из карельских ламбин, мне и захотелось что-нибудь построить. Кстати, ла́мба (ла́мбина, ла́мбушка) (карел. lambi, фин. lampi) — название маленьких, как правило, бессточных лесных озёр на территории Карелии и Финляндии.

Первым делом, конечно, требовалось утащить доску. Лучшего помощника, чем весенний наст, в этом деле не найти - грузи хоть 18000 тонн, а санки всё так же будут весело «бежать» за тобой, не проваливаясь в глубокий снег.

Переместил на пару километров от транспорта (подальше от лишних глаз) всю доску, где временно всё заскладировал, а уже оттуда начал «бегать» с пиломатериалом до места будущей постройки.

Утащив до понравившегося мне места примерно 1/5 часть всей доски, понял, что потратил на это (и временное складирование) уже пару дней. А ведь в любой момент может прийти тепло, из-за чего наст «отпустит» и ни о каком перемещении досок не будет идти и речи. Вникнув в поведанную мной информацию, мой товарищ со словами: «По коням!» (возможно, не совсем точные слова, но посыл верный) приехал на следующий день с техникой. И мы за два-три подхода утащили всю оставшуюся доску. Спасибо, друг!

Чуть позже утащил туда остальное по мелочи.

Проводив затянувшуюся весну, встретил долгожданное карельское лето.

В конце июня - начале июля, в сезон белых ночей, принялся за строительство. Не без проб и ошибок, конечно, но дело помаленьку шло.

Конечно, как же без отдыха в процессе строительства. «Делу время, а потехе час». В принципе, так и получалось. Четыре часа на стройке -> чай -> 20 минут рыбалки и созерцания окружающей красоты

Следующее хоть что-то значимое было сделано уже осенью. Притащил утеплитель и смонтировал его в стены.

И последнее, что успел сделать в позатом сезоне - это установка окна в начале декабря. Благо, что мороз сковал всё: и болота и озёра.

А дальше декабрь подошёл к своему концу. Как соответственно и весь год. Там был уже Новый Год и новый сезон, но об этом позже ;)

Глава:31 Ченч на миллион и весенний угар

Ближе к концу зимы мы с Афганом окончательно почувствовали себя хозяевами тайги. Как-то раз забрели в деревню к местным мужикам. Слово за слово, стакан за стаканом — и в синих парах родилась «гениальная» идея. У них был ТДТ-55, подуставший, побитый жизнью, а наш — еще бодрячком. — Слышь, земляк, — говорим, — а давай махнемся не глядя? С вас — доплата и «бонус».

Ударили по рукам. Навели ченч: 55-ку на 55-ку. Деревенские нам сверху бабок накинули и в придачу — двустволку. Вещь в лесу нужная, лишней не будет. Я сейчас вспоминаю и думаю: если бы мусора про этот «бартер» узнали, нас бы прямо в тот торф и закатали бы за хищение и незаконный оборот. Но тогда море было по колено. Прокатило.

Зима выдыхалась. Делянку мы выкосили под ноль, план дали. Все бригады уже потянулись на новые точки, сворачивали лагерь, а мы с Афганом не торопились. Грустно было такое место оставлять: деревня под боком, соляра течет, «бизнес» крутится. Под шумок решили еще на пару дней задержаться, покуражиться напоследок.

И надо же было такому случиться, что Косой — наш повар-стукач — тоже там задержался. Ходил, вынюхивал своими косыми зенками, а мы и в ус не дули. Весна наступала на пятки, солнце жарило, настроение — огонь, в кармане пресс, за спиной ствол. Казалось, жизнь — это один сплошной фарт. Но глубоко внутри, там, где живет тот самый «холодок», я уже чуял: добром этот фестиваль не кончится.

Знаешь, в жизни есть такие моменты, когда ты летишь на полной скорости и кажется, что ты неуязвим. Ты только что обменял государственный трактор на деньги и ружье, ты пьешь с местными и плюешь на режим. Это и есть та самая ловушка «золотого времени».

Когда ты долго живешь на грани, у тебя притупляется чувство опасности. Ты начинаешь путать свободу с вседозволенностью. Мы с Афганом думали, что мы — короли этой объездной дороги, а на самом деле мы просто подставляли шеи под топор, который уже занес Косой или сама судьба.

Весна — обманчивое время. Снег тает, обнажая всё то дерьмо, что накопилось за зиму. И наш «ченч», и наше ружье, и наша наглость — всё это должно было вылезти наружу. Планка была задрана так высоко, что падать оставалось только в бездну. И Косой за спиной был тем самым звоночком, который мы предпочли не заметить за звоном стаканов.

Глава:32 Сто грамм для смертника

Сидим с Афганом в кабушете. На столе спирт, в головах — туман и весенний кураж. Толкуем за жизнь, за волю, и тут — скрип двери. На пороге Косой. Заходит, жалом своим гнилым водит, вынюхивает. У меня внутри аж всё зазбоило — дежавю, сука. Армия, Грек, предательство... всё повторяется по кругу, как заезженная пластинка.

— Чего тебе? — спрашиваю, а голос уже чужой, стальной. — Можно с вами? — лепечет, а сам зенками по углам рыщет. — Налей ему, Афган, — киваю. — На, пей, тварь.

Он берет стакан, опрокидывает. Я смотрю на него, как на покойника, и выдаю: — Перед смертью не надышишься, сука.

До этого тугодума не сразу дошло, что это были его законные сто грамм перед казнью. А когда отдуплился — начал пятиться к выходу. Куда там! Хватаю его за шиворот и со всей дури об печку бошкой — нна, блядюга! Осела крыса. — Афган, давай верёвку!

Привязали эту мразь к буржуйке. Пусть поспит, пока мы решим, что с ним дальше делать. А поводов было — вагон. Мало того что стучал, так еще и продукты у мужиков крысил, когда поваром стал. Сели дальше пить, думу думать. В перерывах между стаканами так нарезались, что в итоге рубануло обоих прямо там, за столом.

Очухиваюсь — в голове колокол, глаза открываю, а веревка пустая. Этой животины след простыл. Херово связали по синьке, недооценили волю крысы к жизни. Вылетаю из кабушета, глядь на дорогу — а он уже прилично так отмахал, к лесу тянет.

Ах ты ж гад! Он одного не учел: в «инкубаторе» я легкой атлетикой и велоспортом не зря занимался. Дыхалка, конечно, уже не та, но на злости пер на второй передаче. Догнал быстро. Сбиваю с ног, он летит в канаву, в самую жижу, и прямо там начинаю его хуячить. Бил за всё: за зиму, за мазут, за его гнилую душонку. Потом за шкирку и волоку его, как тушу сохатого, обратно по грязи на участок.

Захожу — Афган спит как младенец, ему хоть из пушки над ухом пали. Растолкал его: — Вставай, шлецик съебать хотел. Надо решать вопрос.

На этот раз привязали его к дереву на улице, чтоб наверняка. Снова на толковище засели. Афган, недолго думая, выдает: — Давай его ёбнем. Закопаем в торф, и концы в воду.

Я посмотрел на Косого. Тот синий весь, трясется, фиолетовая «лампа»— точь-в-точь как у того Грека. — Нет, — говорю. — Хуй потом в какой церкви отмолишься. Мразота он конченная, но кто мы такие, чтобы решать, жить человеку или нет?

Сжалились. Решили, что получил он свое сполна. Отвязали, объяснили на пальцах, за что отгреб. Он скулит: — Всё понял, мужики! Всё нормально, с ЛЗУ спишусь и больше вы обо мне не услышите, век воли не видать!

Я смотрел на него и понимал:нет в нём того стержня, что был у Коня.Душонка слабая, гнилая насквозь. Отпустили. Он уполз в свой кабушет, а на утро заглядываю — пусто. Свалил ночью, тварь. И путь у него один — до вагончика кубокрада, а там рация. А там — мусора.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.