Глава:28 Ягодный гоп-стоп и соляровый бизнес

Только мы переползли на новую локацию по колено в грязи, как Фортуна, видать, решила, что с нас хватит испытаний на излом. Глянули на карту — а там кость пожирнее медвежьей берлоги. В двух километрах — объездная грунтовка, по которой фуры режут углы, обходя федералку. А в четырех — деревня. — Ну всё, Дизель, — говорю, — тут мы движуху наведем.

Весна входила в силу, лето дышало в спину, и мы из лесорубов резко переквалифицировались в нефтяных магнатов, ёпта. Схема была простая, как выстрел: затаскиваем бочку соляры на щит, прем к трассе, скидываем в кусты и ждем «клиента». Солярка утекала рекой, карманы начали тяжелеть.

А следом накрыло «пьяным сезоном». Пошла ягода: сначала морошка эта злополучная, потом, брусника,  клюква — на болотах её хоть жопой жри. И тут начался настоящий трэшняк. Вся округа будто с катушек съехала. В сельпо ягоду принимали как валюту, меняли не на кэш, а на «живой товар» — спирт «Жень-шень».

Лес превратился в один сплошной вертеп. Все бухают, все собирают, все меняют. Заготовка древесины для «хозяина»? Да пошла она на хер, когда тут такой карт-бланш. Даже мент наш, бедолага, на всё это поглядел, взял удочку и свалил на реку хариуса долбить от греха подальше.  Против этого безумия закон сдох ещё до того, как родился.

Рябиновая клюква

Лес горел алым — рябина поспела. Прошел слух, что и её принимают. Решил я совместить приятное с полезным: ведро клюквы в кусты для продажи фурам, а пока жду — наберу рябины.

Слышу — гул. Камаз прет. Выскакиваю из кустов, машу рукой,как гаишник на посту.Мужик тормозит, стекло опускает, смотрит на меня.  Привет, земляк, — говорю бодро. — Клюкву возьмешь?

Он смотрит на меня, потом на ведро, и лицо у него начинает медленно вытягиваться. Глаза по пятаку, стекло вверх — и по газам так, что гравий из-под колес. Стою,не отдупляю. Что не так-то? На рожу вроде не страшнее Дизеля... Опускаю глаза на ведро и холодею. Ебутся коты! В руках ведро с рябиной, а я в кураже кричу про клюкву.

Представляю, как у водилы в башке затроило. Вылетает из тайги тип и впаривает рябину под видом клюквы. Это же чистый гоп-стоп в стиле «купи кирпич». Беспредел, как он есть.

«Мы заслужили этот отдых. Но даже в самый разгар этого лесного безумия, глядя на мента с удочкой, я понимал: в тайге халявы не бывает. За каждый литр солярки и каждое ведро клюквы жизнь потом выставит счет.Но тогда нам было плевать.Мы просто жили.И учились не умирать

Глава: 29 Мусоровозка и рыжие комары

Затишье долго длиться не могло. Тайга не прощает расслабона, она всегда требует плату за сытые дни. Началось всё с футбола. Рыжий где-то откопал старый, спущенный мяч, притащил в кабушет и с энтузиазмом заправского тренера сгоношил нас, человек десять, на «чемпионат мира». Мяч набили тряпками — стал тяжелый, как ядро. Нашли более-менее ровную поляну, сколотили ворота из березовых жердей.

Рыжий, сделав морду как у Месси перед финалом, заявляет: — Так, пацаны, давайте два тайма по тридцать минут. По сорок пять не вывезем, сдохнем на поле. На том и порешили. Высшая лига, мать её! Пиздец начался через пять минут: зэки чифирные, легкие забиты табаком и мазутом — мы уже через триста секунд валялись на траве, сипя и задыхаясь. На этом наш «большой спорт» и закончился, не успев начаться. Дыхалка — это не чифирь глотать.

Козья карьера и «мусоровозка»

Снимают нас в зону в очередной раз. Только зашли за шлюз — Косой, сучка, опять прямиком к отряднику нырк. Стучит, копытами землю роет. И снова этот знакомый холодок по холке пробежал. А Косой-то в гору попер: старый повар на ЛЗУ откинулся, и этого гада на его место поставили. Теперь он не просто шестерка, он — хозяин черпака, а значит, у оперов на участке всегда есть свои «уши».

Пока пару дней куковали в лагере, у оперов сломался их ГАЗ-66. Им срочно на вызов куда-то лететь, они — к нашему Рыжему: — Давай, заводи свой 131-й, вези нас на адрес! Рыжий за словом в карман никогда не лез, зэк матерый, гордый. Посмотрел на них, сплюнул и выдает: — У меня, граждане начальники, вахтовая а не мусоровозка. Ох, как они ему дали просраться за эти слова... Но он — кремень, так и не повез. Мужик.

Фестиваль со вторым этажом

Вернулись на ЛЗУ. Косой хавки затарил, мы по пути в паре деревень бухла намутили. Приезжаем на участок и, как водится, нарезаемся в хлам. Я, Рыжий, Дизель и Конь — прибился к нам этот парень, вроде неплохой, но синька — зло. Слово за слово, и Конь отгребает по полной программе. Ебало у него стало даже более фиолетовое, чем у того грека из моего армейского прошлого.

Рыжий, подогретый спиртом, орет: — Погнали в деревню, фестивалить! — А хули нет? — отвечаю. Дизель остался на участке тельняшку на груди рвать, а мы прыгнули в ЗИЛ и по газам. Ночь, тайга, фары режут тьму. Запоролись в какой-то барак двухэтажный, на второй этаж. Сидим, квасим, жизнь — малина. И тут — бах! Дверь с петель, залетают опера-гайдомаки.

Мы с Рыжим, как по команде — он в одно окно, я в другое. Прямо с рамами, со второго этажа — ннна! Думали — ушли. Да куда там... Эти суки всё предусмотрели, засаду под окнами выставили. Приняли нас тепленькими, в наручники — и в кузов нашего же 131-го. Там мы вповалку и уснули мирным сном праведников.

Стратегия «Калачика»

Проснулся я от лютой стужи уже на участке. Гляжу — Дизеля к нам в кузов подкинули, тоже где-то догулялся. Но Дизель не зря четверть века по лагерям чалился: у него в козырьке кепки всегда булавка припрятана. Секунда — и он нас от оков освободил. Наглости — край: пошли в кабушет и давай дальше пить. Опера заходят — и просто челюсти роняют: — Вы совсем ёбнулись?! Короче, погрузили нас в свою «шишигу» и прямым рейсом в лагерь, в ШИЗО.

В карцере переодели в робу, тонкая, как марля. Холод такой, что зубы дробь выбивают. Дуборез полнейший. Спали на полу, спина к спине, передавая друг другу последнее тепло, чтобы просто не околеть к утру. А утром начался настоящий трюмный движ.

Дознание. Рыжего выдернули первым. Господи, как они его хуячили... Стены дрожали. Вспомнили ему всё: и «мусоровозку», и фестиваль. В хату реально закинули. Потом моя очередь.

Тут я включил стратегию. Главное — сгруппироваться: калачиком на полу, колени к подбородку, руками голову закрыть, а локтями — максимально прикрыть почки. Это жизнь. Они лупят, а я слушаю. И тут до смешного доходит, маразм на пике: один мент другому орет: — Слышь, дай мне дубинку! Ты уже бил, теперь моя очередь, я еще не размялся! Пиздец. Стоят в очереди, как за колбасой, чтобы зэка опиздюлить.

Рыжие людоеды и прокурорский цирк

Отволокли меня обратно, закинули в камеру. Дизеля забрали на экзекуцию. А в камере нас ждал спецотряд — комары. Огромные, рыжие, с какими-то доисторическими усами. Они кровь не пьют — они, суки, куски мяса вырывают из тебя. Сидишь синий от побоев, а тебя еще эти твари грызут.

На следующий день — засов клац! На пороге тетя в форме, при погонах: — Я прокурор по надзору. Есть жалобы? Претензии по содержанию? А за её спиной мусора застыли, глазами сверлят и кулаки показывают: «Только вякни, мразь, и живым отсюда не выйдешь». — Нет, гражданин начальник, — хором отвечаем. — Всё отлично. Условия люкс. А у самих на спинах живого места нет, кожа лохмотьями. Попробуй пожалуйся ей — она уедет, ей пару ведер клюквы насыплют для отчетности, а тебя следующей ночью в лес вывезут и «при попытке к бегству» спишут.

Десять суток тянулись как вечность. Но кубы «хозяину» нужны были сильнее, чем наше наказание. Вышли. Конь уже оклемался к тому времени. Оказался мужик достойный: сказал операм, что с местными в деревне закусился, нас не сдал. Красава.

Лежа на ледяном полу в ШИЗО, прикрывая почки от летящей дубинки, я вдруг четко осознал одну вещь. Самое страшное — это не когда тебя бьют. Самое страшное —когда за это право выстраивается очередь.Когда насилие становится обыденностью, как покупка хлеба.

В те моменты ты понимаешь, что система пытается выжечь из тебя всё человеческое, превратить в тот самый «калачик», в кусок мяса для рыжих комаров. Но именно здесь и закаляется твой «Твердый Знак». Если ты можешь встать после этой очереди, если ты можешь выйти и не сломаться, не сдать своих — значит, ты победил.

Мы вышли из карцера не раздавленными. Мы вышли еще более злыми и крепкими. Мы оплатили свой «ягодный отдых» сполна. И снова пошли в тайгу, давать кубатуру. Потому что жизнь в этих краях — это вечный размен: сегодня ты ешь клюкву, а завтра за твоими почками стоят в очереди. И главное здесь — всегда держать спину ровно, даже если она вся в полосах от дубинок.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава: 26 Пробуждение в чистом поле

Зима катилась к закату, но тайга всё еще пробовала нас на зуб. Как-то прилетает «топтун» из соседней бригады, глаза горят: «Нашел берлогу!». Место там было знатное — пятак леса, где почти на каждом стволе медвежьи задиры. Когтистые метки хозяина, чтоб никто не сомневался, кто здесь закон.

Мы уже мысленно мясо делили — на всё ЛЗУ бы хватило. Собрались, чешем репу: как косолапого в спячке принять, чтоб без лишнего шума? И тут Череп, тракторист из соседей, выдает «идею фикс»: — Сейчас, — говорит, — разгонюсь, нож опущу и со всей дури его в берлоге придавлю. Ннна, бля!

Разогнался. Движок взревел, нож пошел вниз, трактор врезается в сугроб... Грохот такой, будто скалу задели. Так оно и вышло. Вместо берлоги под снегом оказался валун-великан. Череп ебальничком в лобаш — бум! Нож у трактора дугой, искры из глаз. Поели, сука, медвежатины. Череп сидит рожа разбита, а валуну посрать.

Делянку мы за ту зиму выкосили под ноль.  Я всё думал: насколько же охерел медведь, когда вылез из спячки? Ложился спать в глухой чаще, в лесу, где каждый ствол помечен, а проснулся — в голом поле. Ни леса, ни меток, только пни да небо. И тишина.

Наступила распутица, пора переходить на новую делянку, километров за сорок. Наши сани под кабушетом стерлись в труху, надо было ладить новые. Процесс этот — отдельное кино,все эти рассказы про то, как закалялась сталь, — детская присыпка по сравнению с тем, как нас закаляла тайга.Сначала искали полозья — два вековых ствола, в обхвате не меньше метра. Мощные, как колонны храма. Связали их стальной проволокой, скрепили тракторными пальцами от гусениц. Но апогеем стали отверстия под трос. Сверла? Забудь. Сверло в тайге — это лом.

Раскаляли лом в костре добела, до красноты. Один держит его специальными ухватками, нацелив в метровое бревно, а второй со всей дури лупит по нему кувалдой. Прожигали дерево раскаленным железом насквозь. На два таких отверстия уходило два дня лютого махалова кувалдой. Руки гудят, спина не разгибается, а ты бьешь и жжешь, бьешь и жжешь.

Через неделю подготовки, когда сани были готовы, мы подцепили кабушеты. Двинули в весеннюю кашу. По уши в грязи, по колено в воде, трактора ревут, троса натягиваются как струны. Шли давать «хозяину» кубатуру на новом месте.

Планка жизни была задрана выше некуда, но мы крепились. Мы просто переезжали в другую делянку.

Глава: 27 Тишина после излома

В тайге есть момент, когда весна еще не наступила, но зима уже сдохла. Снег становится серым, тяжелым, как мокрая вата, а небо опускается так низко, что кажется — задень его верхушкой сосны, и оно лопнет, обдав тебя ледяной водой. В такие минуты, когда мы переезжали с делянки на делянку, во мне что-то замирало.

Я смотрел на свои руки — черные от мазута, с въевшейся в трещины кожей, которую уже не брало ни мыло, ни солярка. Эти руки только что  неделю жгли дерево раскаленным ломом. Они стали твердыми, как те самые полозья наших саней. И в какой-то момент я понял: я больше не чувствую боли. Ни физической, ни той, другой — нудной, человеческой, что тянет за душу, когда вспоминаешь дом.Да и дома нет по сути.

Планка, про которую я всё думал, она ведь не только в тракторах. Она в голове. Там, на гражданке, люди мучаются от того, что им нахамили в очереди или ботинок натер. Здесь, если ты натер ногу — ты идешь, пока мясо не покажется, потому что если встанешь — замерзнешь. Здесь нет полутонов. Или ты тащишь этот трос, или трос тащит тебя в могилу.

Я смотрел на пни, оставшиеся от делянки. Мы выкосили лес, оставив после себя пустоту. Медведь проснется и не узнает свой дом. А узнаю ли я себя, когда выйду отсюда?

Тайга выжигает в тебе всё лишнее. Она как тот раскаленный лом: прожигает дыру в твоем прошлом, чтобы через неё пропустить стальной трос будущего. Я понимал, что никогда уже не буду прежним. Теми ударами кувалды я вбивал в себя новую правду: человек может всё. Вообще всё. Если у него есть цель и если он не боится превратиться в это самое «пшик-пшик», про которое радостно скалился Дизель.

Мы жили, пока двигались. По этой грязи, по пояс в воде, на одних жилах. И эта «закалка сталью» была не про социализм и не про партию. Она была про то, как остаться мужиком там, где сама природа говорит тебе: «Сдохни».

Я закрывал глаза, и в темноте видел не берлогу, а контуры дома. Своего дома. Который я когда-нибудь построю так же крепко, как эти сани. И в этом доме не будет места слабости. Только «Ъ». Только твердость.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Первая ночь в тайге. Лежу под дождем на деревянном настиле, который вытащил из лодки на берег, мерзну и думаю: «Куда я вперся?! Если такая жесть в первую ночь в тайге, что же будет дальше? Может, вернуться назад, пока близко к деревне?» Но как потом в глаза друзьям смотреть? Но, начнём по порядку… В тайге провел 4 месяца - с середины сентября почти до Нового года и в январе 2 недели.

Самым тяжелым испытанием была заброска на охотничий участок. Заняло это у нас с напарником 12 дней. Хозяин участка, который пустил нас на свой старый охотничий участок, забрасывался туда за 5 дней. Так как с техникой ни я, ни мой напарник не дружим (оба рукож…пые горожане), побоялись брать нормальный мотор, попросили в деревне старый «Ветерок». Он начал полоскать нам мозги в первый же день – то свеча вылетела в воду, т.к. мы ее плохо прикрутили (откровенно наш косяк), то еще какие-то проблемы, которые я даже назвать не могу.

Из деревни вышли на двух лодках. Впереди Раскольный (псевдоним), охотник с 50 летним стажем промысловой охоты в тайге, за ним мы с Юрой. Раскольный два раза помог нам устранить мелкие поломки в моторе, а затем перестал нас дожидаться, т.к. мы тащились как улитки, и ушел на нормальном моторе вверх по реке к себе на базовое зимовье (самая крупная охотничья изба на участке, где есть баня и хранится основной запас продуктов).

Пока мы шли по спокойной воде (по плёсу), мотор работал нормально. Но как только заходили в перекат (бурная вода, камни, мелководье), приходилось «Ветерок» отключать, чтобы не сломать винт на камнях. Опыта прохождения перекатов на моторе у нас не было. После многократных циклов «заглушили-завели» мотор начал работать в четверть силы и пришлось мучаться - то как бурлаки на Волге тянули лодку по берегу веревкой, то отталкивались шестами по спокойной воде, помогая слабосильному мотору. А в перекатах прыгали в воду, я тянул лодку спереди, а Юра толкал её сзади. Хорошо, что не пожалели денег и купили вейдерсы (резиновые сапоги по грудь), без них мы бы не дошли до участка.

При подъеме по бурной реке важно обходить крупные камни, т.к. если сядешь на камень, лодку может развернуть и опрокинуть течением. Большую часть груза потеряешь, остальное испортишь – продукты, ружья, патроны, батарейки – в общем, самое ценное. Поэтому шли медленно. К вечеру стемнело, камней в воде уже не видно, а до базового зимовья Раскольного еще 3 км. Еще Юра неудачно залезал в лодку при очередной остановке, зачерпнул воды и вымочил одежду. Решили ночевать здесь же.

Мозгов не хватило додуматься, что надо покрепче привязывать лодку к берегу и идти до Раскольного пешком. Там бы наелись, на широких нарах отоспались бы в тепле. А мы побоялись, что если бросим груз, то придет медведь и сожрет наши запасы. Раскольный потом смеялся над нами, мол, тут пробегали его собаки, затем наши собаки. После такого шума вряд ли медведь бы сунулся. Но мы, видимо, хотели помучаться и разбили лагерь в очень топком месте, где из земли прямо из-под сапог выступала вода.

Кое-как разожгли костер, т.к. сухих деревьев почти не нашли в сумерках. Поели на скорую руку. Вытащили из лодки стлани (дереванный настил), кинули на них наши туристические коврики, оделись потеплее, от дождя натянули на себя вейдерсы (у Юры были стремные запасные), дождевики, шапки, легли спать валетом.

Ночью пошел дождь, но от воды спасали вейдерсы с дождевиками. Из-за холода поспал всего часа три, проснулся. Лежу и думаю: «Ведь это моя первая ночь в тайге и уже такая жесть! Что будет дальше?! Чего я здесь забыл? Если бы не сорвался в тайгу, сидел бы сейчас в солнечной Грузии в экспедиции писателя Меняйлова, участвовал бы в любительских театральных постановках Шекспира в местном драматическом театре в Гори. Нет, надо было уехать от южного солнца и дешевых вкусных персиков на север, в тайгу. Может, пока не поздно, вернуться назад?» Но как встретят друзья? Ведь засмеют, что вернулся после первых трудностей. До рассвета был ещё целый час, а до возвращения в деревню еще целых 3,5 месяца.

Часть 2. Случился п…д...ц!

За весь сезон у меня один раз появился сильный страх, что могу не вернуться живым из тайги. Хотя возможностей покалечиться и даже погибнуть, особенно неопытному охотнику, в тайге масса: нарваться на медведя-шатуна, сгинуть в болоте, подвернуть ногу на путике и замерзнуть, не дотянув до избы и мн. др. Вспоминается, как Раскольный, проживший в тайге 50 лет, говорил Юре после какого-то их совместного приключения: «Ты ещё не видел всех проблем, которые могут возникнуть в тайге. Хотя, конечно, 90% этих проблем охотник создает себе сам». И вот, одну такую проблему я сам себе и создал.

После нашей запомнившейся мне на всю жизнь первой ночевки в тайге мы двинулись в дальнейший путь сразу, как только встало солнце. Навстречу нам спускался по реке Раскольный. Пожаловались ему на наши злоключения. Он посмеялся над нами, что вместо широких нар в просторной нагретой печью избе мы предпочли спать на стланях на холоде под дождем. Раскольный устранил еще один косяк с мотором (на перекате мы повредили винт, он стал плохо крутить), пожелал напоследок удачи на сезоне и отправился в деревню. А мы в течение пары часов добрались до базового зимовья Раскольного. Эта огромная изба с двумя широкими отдельными нарами, печью, баней показалась нам комфортнее, чем хороший отель на Большой Земле, особенно после такой ночёвки, как у нас только что была. Мы затопили печь, поели до отвала и забылись блаженным сном.

После отдыха к нам вернулись силы и боевой задор. И хотя жалко было покидать такую избу, но чем раньше мы попадём на свою базовую избу, тем нам же лучше. Потому мы отправились дальше, проклиная перекаты, наш мотор и свою рукожопость. Сильно поднимали настроение глухари, которых мы добывали по пути и съедали за ужином. Дело в том, что в свою первую поездку в тайгу мне не удалось добыть ни одного глухаря – то спугну, то промажу, то бью через ветки мелкой дробью в самое защищенное у глухаря место – грудь, - короче, не везло и все тут! А в эту поездку и птицы было много в наших краях и такого кромешного невезения не было.

В очередной переход утром, когда солнце било прямо в глаза, впереди нас с галечной косы поднялась крупная птица, полетела в сторону солнца и села неподалеку на дерево. Я обрадовался, что добудем еще одного глухаря. Это время утренников в тайге – глухари по утрам поедают мелкие камешки по берегам рек, набивают ими зоб, чтобы с их помощью зимой перетирать иголки хвойных деревьев себе в пищу.

Я попросил Юру, который был на руле лодки, прижаться к берегу, мол, увидел птицу, села недалеко, надо ее добыть. Вышли из лодки и пошли вдоль берега. Юра меня начал расспрашивать, что за птица, т.к. не заметил ее. Я ответил, что из-за солнца точно не разглядел, но по тому, откуда она поднялась, как летела, похожа на глухаря. Юра сказал, главное, орла не подстрелить.

Дело в том, что любое ненужное убийство в тайге – неправильный поступок. Не случайно охотники употребляют слово добыть. То есть, если не собираешься добывать, то не нужно и стрелять зверя или птицу, иначе начнут преследовать неудачи. Очень много историй о расплате охотников за ненужные убийства в тайге описано в этнографической литературе. Да и местные охотники кучу подобных историй могут рассказать.

Например, старший сын Раскольного Денис поднимался на лодке вместе со средним сыном Андреем. На одном из перекатов, далеко не самом опасном, их лодка села на камень, перевернулась и мужики потеряли много ценного груза. Спустя много месяцев уже в деревне Денис признался Андрею, что на том самом месте он подстрелил молодого оленя или лося (не помню точно), взял от него только одну ногу, остальное мясо бросил, хотя был на лодке и мог забрать всё мясо. Вы можете сказать, что это суеверие. Но мне кажется, что тут чистая психология. Еще с детства в нас вшито - накосячил, тебя наказали родители, ты искупил вину и можешь дальше жить спокойно. А когда наказывать некому, то чтобы вернуться к душевному равновесию наказываешь себя сам, например, влезаешь в какую-нибудь ж…пу. Не случайно Раскольный говорил Юре, что 90% проблем охотник в тайге создает себе сам.

К чему я веду? Не просто так Юра запереживал, как бы мы не подстрелили орла. Во-первых, эта птица не употребляется охотниками ни в пищу, ни на приваду, т.е. добывать ее нет нужды. Во-вторых, у местных северных народов орел считается священной птицей. То есть при убийстве орла желание наказать самого себя может возникнуть особенно сильное. Но орлы, которых мы видели до этого, летали на большом от нас расстоянии, близко к себе не подпускали.

Плюс повадки взлетевшей с косы птицы напоминали повадки глухаря на утреннике. Так что я склонялся к тому, что это глухарь. Подошли поближе к месту примерной посадки птицы на дерево и начали просматривать ветки. У Юры зрение похуже моего, но и у меня оно не идеальное. Плюс еще солнце пробивалось сквозь листву и светило в глаза. Даже и в более удобных условиях я часто подолгу искал глухаря в гуще листвы, а при выстреле мазал. А тут чуть ли не сразу увидел силуэт птицы на фоне солнца, а дальше все происходило на автопилоте.

Юра потом рассказывал, что он позавидовал тому, как профессионально я выстрелил по птице. Только что мы шагали с ним по берегу, вдруг я резко останавливаюсь, припадаю на одно колено, быстро прицеливаюсь, стреляю, и раненая птица слетает с ветки на землю. Ну прямо герой боевика. Мы подбегаем ближе и видим … орла! Меня охватывают столбняк и ужас! Ну, думаю, п..…ц мне, не вернусь из тайги здоровым! Если вообще вернусь.

Хорошо, что рядом оказался Юра. Он вывел меня из оцепенения, поручив отогнать собак от орла и отвести их в лодку. Я поймал рыжую Ласку, взял ее на руки и понес в сторону лодки. Вторая сучка по кличке Шайба пошла за нами. Подошел к лодке, которую мы оставили привязанной к достаточно крутому берегу. Спуститься с него с собакой на руках у меня бы не получилось, а отпускать рыжую я не хотел, т.к. она могла побежать к орлу и вторую за собой увлечь. В итоге, кинул рыжую на дно лодки, она как то неудачно приземлилась, заскулила и начала хромать на одну лапу. Ну, думаю, началось, на ровном месте травмировал нашу лучшую собаку. Привязал собаку, взял копалуху (самку глухаря) и буханку хлеба на корм орлу и пошел к Юре.

Вообще, выжить в таких условиях в дикой тайге раненому орлу почти нереально, особенно если ранение сильное. Милосерднее было бы добить его, чтобы не мучился от голодной смерти. Но добить орла у нас не хватило духу. Как обычно со мной бывало по жизни в сложных ситуациях, начинаешь верить в маловероятный, но более легкий способ решения проблемы, мол, ранение может оказаться несерьезным, орел выздоровеет и выживет. А в качестве еды на первое время мы бросили орлу буханку хлеба и копалуху. Но этим броском спугнули орла, он тут же начал перелетать на другой берег. Речка в том месте неширокая, не больше 20 метров, но орел не смог взлететь высоко, задел крылом воду, хотя в итоге долетел до берега.

Юра призвал меня не страдать понапрасну, сконцентрироваться на предстоящей работе в тайге. Вернулись к лодке и продолжили путь. Два часа кряду я страдал и мысленно казнил себя. Через пару часов меня отпустило накатившее уныние. В попытках самооправдаться за этот случай вспомнил писателя Арсеньева, как он безнадежно мазал по кабанам в Уссурийской тайге, а в вышедшего на линию огня Дерсу Узала попал с первого выстрела, приняв его за кабана. Ну, думаю, не я один такой мудак.

Надо отметить, что большинство дней подъема на участок шли дожди. Половину времени я не вылезал из воды, протаскивая лодку по перекатам. Вода сверху, вода снизу. Хорошо, что хоть ночевки между переходами под открытым небом были уже более комфортными. Раскольный разрешил нам взять у него на базе старый тент, чтобы при ночевках в тайге сооружать из него навес. Так что дождь нас ночью уже не особо беспокоил.

Тем не менее, тяжесть подъема на участок, куча перекатов, шокирующая первая ночь в тайге, постоянные поломки мотора, а особенно случай с орлом, – и все это в первые 7 дней в тайге – заставляли усомниться в правильности нашей авантюры.

Продолжение следует...

P.S. Историю публиковал на другом аккаунте, к которому не могу восстановить доступ. Поэтому дублирую её здесь.