Они договорились встретиться около полуночи в местном баре. Все эти дни Настя провела за учёбой, стараясь полностью погрузиться в неё, чтобы выкинуть лишние мысли из головы. Но сейчас ей срочно требовалось развеяться.

Она не знала, откуда Матвей смог узнать, где находится её комната, но сейчас ей было всё равно. Он появился в самый подходящий момент, и Настя решила ухватиться за этот шанс. И теперь стояла недалеко от входа и терпеливо ожидала его.

На ней были стандартные джинсы и толстовка. Если бы это было свидание да даже просто прогулка в родном мире — она бы никогда не позволила себе надеть нечто подобное. Но сейчас ей показалось, что образ вполне соответствовал как настроению, так и атмосфере вокруг.

Здесь было полно студентов. Видимо, у местных было какое-то другое место для посиделок, ведь, сколько бы она ни наблюдала, ни разу не видела, чтобы сюда зашёл житель деревни. Только ученики и преподаватели Контерплата, которые, надо отдать должное, относились друг к другу на равных, полностью откидывая привычную за стенами Храма субординацию. Настя даже не удивилась, когда увидела парочку из таких вот «несовместимых» людей:

«А чего удивляться? Миронов, которому на вид всего двадцать пять, пережил с десяток поколений обычных людей. И как он вообще поспевает за прогрессом? Хотя… В этом у него есть прекрасная помощница».

От последней мысли её передёрнуло. Как бы Настя ни старалась заставить себя поверить, что это был личный выбор Данила, ей всё никак не удавалось отделаться от мысли, что она проиграла какой-то голубоволосой девчонке. Как сказал Андрей: «Принять причину поражения в себе куда сложнее, чем заставить всех поверить, что в этом виноваты боги. Даже в обществе атеистов».

На этом мысленные дебаты пришлось прервать. Настя заметила знакомую фигуру, довольно быстро приближающуюся к ней. Точнее, она заметила пару светящихся в ночи глаз, которые и выделяли Матвея среди остальных прохожих.

— Давно меня ждёшь? — немного запыхавшись, спросил он. — Прости… Но вот тебе за терпение!

Матвей вытянул из кармана большую плитку шоколада и протянул ей. Настя даже замерла от удивления, но через пару секунд всё же приняла подарок, как бы невзначай говоря:

— Мы ведь не на свидании.

— И что? — не понял он, внимательно смотря ей в глаза. — Просто решил таким образом извиниться перед человеком, которого заставил ждать.

— Мне вот интересно, чем же я тебя так сильно привлекла? — серьёзно спросила она, аккуратно вкладывая шоколадку в небольшую сумочку. — Не пойми неправильно, мне правда интересно. Сначала ты выводишь меня из леса, потом успокаиваешь разговорами и ночным кофе, а затем и вовсе приглашаешь на прогулку, перед этим выяснив, где я живу.

— Ты из того же мира, что и я, — пожал плечами Матвей. — Как по мне, этого более чем достаточно. Ну а если уж совсем начистоту, то мне просто интересно узнать тебя получше. Не в романтическом плане. Скорее уж разобраться в тебе как в человеке.

— А если я окажусь простушкой? — фыркнула Настя, но на её лице появилась небольшая улыбка.

— Вряд ли Теневая Фурия будет такой уж простой. Даже само… Что?

Он прервался, когда Настя насторожилась.

— Я не говорила, к какому роду принадлежу, да и силу свою не показывала. Откуда ты узнал, кто я такая?

— Ну, твои крылья и хвост я вообще-то видел, — тут же парировал Матвей. — А с остальным помогли мои собственные глаза. Если коротко, то я могу видеть ауру людей, а также определять примерную природу. А уж сложить два плюс два я могу.

— Ладно. Но мне кажется, что нечестно, что ты знаешь про меня всё, а я про тебя почти ничего.

Матвей задумался, будто выбирая, что именно он мог или хотел рассказать Насте. Она не торопила, всё равно времени было полно, а так у неё появлялась возможность понаблюдать за мимикой знакомого.

Это было одним из направлений обучения Миронова. Хоть пока было всего несколько занятий, он уже на втором начал учить её считывать эмоции и истинные мотивы собеседника. Получалось у неё это откровенно плохо, но, вместе с тем, от этого было только интересней пытаться использовать вскользь рассказанные методики в повседневной жизни. И Матвей был идеальным кандидатом на роль подопытного.

— Я потомок Альв. Не чистокровный, но, тем не менее, обладаю некоторыми из их способностей, в особенности глазами. Может* я расскажу тебе чуть подробней внутри? Мы всё же пришли в заведение, а не просто постоять на улице.

Настя кивнула, следуя за Матвеем. Вечер обещал быть интересным.

«Прости, что ты такой, Вася… Исполни свою мечту», — донеслось до ушей Насти, когда она зашла в бар. Эти слова, на которые она, наверное, раньше не обратила бы внимания, теперь звучали очень громко. Настя начала осматриваться, стараясь найти хозяйку слов, но потом поняла, что лучше бы этого не делала.

За стойкой сидели Лина и Данил. С первого же взгляда она поняла, что между ними есть связь. И от этого стало ещё хуже. Данил не только самостоятельно отверг Настю, но теперь ещё и проводил время с этой голубоволосой стервой. Захотелось развернуться, уйти куда подальше, чтобы их не видеть, но она не могла этого сделать.

Впереди стоял и ждал её Матвей, а через несколько секунд она стала невольной свидетельницей настоящих, искренних слёз Лины, которые та безуспешно старалась сдержать. И на лице Насти невольно появилась улыбка, от которой ей самой стало только хуже. Она осознала, что её радует боль этого человека. Более того, ей захотелось, чтобы таких событий было куда больше: «Ведь не только мне нужно страдать». Мысль была простой, но от того и очень сильной.

— Всё хорошо, Насть? — к ней подошёл Матвей, обеспокоенный тем, что она встала практически посреди прохода и не сводила с чего-то взгляд. — Если хочешь, можем уйти отсюда.

— А. Нет, — тут же покачала она головой, стараясь привести мысли в порядок. — Просто увидела то, что не должна была.

Матвей тут же проследил за её взглядом и вздохнул. И без объяснений ему стало понятно, кто же там сидел. Лину он знал лично, иногда приходилось пересекаться на занятиях. А вот рыжего он видел, наверное, впервые. Но взгляда, который бросила на него Настя, было достаточно, чтобы догадаться, что он и был причиной её подавленного состояния.

— Ладно, не стоит задерживать людей. Как-нибудь в следующий раз уточню кое-что у Лины, — заметила Настя, направляясь к одному из свободных столиков подальше от пары.

Её спутник пожал плечами и двинулся за ней. Вскоре они уже рассматривали меню. В отличие от Данила, Насте ещё не было восемнадцати, поэтому выбор был достаточно ограниченным. Конечно, она могла бы соврать, что уже совершеннолетняя, да вот только ей самой не хотелось пробовать алкоголь. «Как-то ведь жила без него всю жизнь», — подумала она и остановилась на лимонаде из неизвестных для неё ягод.

— Может, вопрос будет довольно неожиданным, но как тебе Лина? — решила она немного сменить тему.

— В каком смысле? — не понял Матвей, всё ещё погруженный в меню.

— Мне хочется услышать мнение человека, у которого к ней нет никаких… Как бы так выразиться… Субъективных привязанностей или же отторжения, — задумчиво начала Настя. — Не пойми неправильно, мне она не нравится. Но я осознаю, что это связано скорее с моей обидой, причём выдуманной. Сейчас же я стараюсь найти для неё нейтральное описание.

— А оно тебе нужно? — с усмешкой спросил собеседник, смотря прямо в глаза ей. — Как по мне, соперничество может позволить тебе вырасти.

— Соперничество — да. Но не неприязнь. Мне тошно от одной мысли, что я радовалась её слезам, — тут же парировала она. Почему-то ей не хотелось скрывать свои истинные чувства от Матвея. Быть может, ей просто требовался человек, которому она могла бы безоговорочно доверять. И не важно, если она потом об этом пожалеет. Об этом можно будет подумать позже.

— Ну, раз так… Она довольно скрытная. За маской вечно весёлой простушки с наклонностями стервы скрывается совершенно другой человек. Я уверен, что где-то внутри она довольно ранимая, — начал отвечать на вопрос Матвей, предварительно сделав заказ. — Но при этом она сильна. Вряд ли ей вообще требуется обучение в академии. И я не понимаю, для чего она продолжает посещать занятия.

— Тут согласна. Она практически на равных дралась с Мироновым, который её брат. Хоть мы с Данилом и новички, но он нас отделал даже не запыхавшись, — задумчиво подтвердила Настя. — А что насчёт внешности и интересности?

— Тебе точно хочется услышать ответ? — решил уточнить он.

— И да, и нет, — пожала плечами Настя. — Я понимаю, что она красива, даже лучше меня. Но вот в остальном я её не знаю.

— Внешность — понятие субъективное, — вздохнул Матвей. — Не считай это за подкат, но твоя мне нравится куда больше. В ней есть естественная неестественность, как бы это сейчас ни звучало. Голубые от природы волосы, слишком яркие глаза, а также очень выраженная миниатюрность. Не скажу, что это непривлекательно, но, как по мне, она больше напоминает какую-то куклу, нежели живого человека. В тебе же есть живая красота.

— Спасибо за комплимент, — улыбнулась Настя, хотя внутри от этих слов у неё совсем ничего не ёкнуло. «Видимо, меня всё ещё преследует холодность после того случая…» Она тяжело вздохнула и продолжила наседать: — Обещаю, потом мы перейдём к более интересным темам. Но что ты о ней скажешь как о человеке в общем? Интересная ли она? Увлекательная?

— Тебе бы и вправду отвлечься, — серьёзно заметил Матвей. — Но ладно, отвечу на вопрос. Мне кажется, что всё будет зависеть от того, с кем она общается и насколько ему доверяет. Со мной она вряд ли будет интересна.

— А я тебе интересна? — с усмешкой уточнила она.

— Если бы это было не так — я бы не пригласил тебя.

— Тогда что бы тебе самому хотелось обсудить? — с искренней, доброй улыбкой спросила Настя, а потом чуть отодвинулась назад, позволяя официанту поставить на стол несколько закусок и напитки. Её вечер только начался.

Матвей задумчиво облокотил голову на руку, внимательно смотря в глаза Насти. Её вопрос был настолько простым, что теперь в его голове, наоборот, было слишком много мыслей, и выбрать какую-нибудь одну становилось всё труднее. Наконец, не найдя ничего лучше, он заговорил:

— Если бы не все эти события, то кем бы ты хотела стать в будущем? В смысле, на кого пойти учиться, а в будущем и работать?

— А разве магия что-то меняет? — улыбнулась Настя, с интересом пробуя новый для неё напиток. Он одновременно и напоминал привычные ей, но в то же время в нём ощущались совершенно новые для неё ноты, которые она даже не могла толком описать. Выпив треть стакана, она продолжила: — Я продолжаю готовиться к экзаменам, следую программе. Так что через год планирую поступить на журналиста. Идея, конечно, бредовая, с учётом того, что мой отец владеет фирмой в совершенно другой сфере, но цель есть цель.

— Мне кажется, что его деятельность так или иначе связана с нашим миром, — заметил Матвей. — Как-нибудь поинтересуйся у него. И, если это так, то вряд ли для работы у него тебе потребуется образование. К слову, почему именно журналист? Мне казалось, что в эру современных технологий, ИИ и другой чепухи, они не сильно-то и востребованы.

— Моё мнение простое: если ты сумеешь приспособиться к их использованию в своей сфере — ты будешь очень востребованным, — пожала плечами Настя. — А насчёт выбора… Мне просто нравится работать с текстом. Фантазии для написания своих собственных книг мне не хватает, но вот писать статьи я люблю. Даже как-то публиковалась в одной из местных газет, когда выиграла конкурс. Ну а ты? Кем же работает у нас взрослый человек в мире, полном технологий?

Матвей рассмеялся. Он не ожидал от Насти выпада в свою сторону. И от этого стало только интересней продолжать с ней беседу. Вроде совсем юная девушка, только-только вступающая во взрослую жизнь, но он видел, что она была уверена, не боялась самостоятельности, а также готова была постоять за свои интересы.

— Скажем так, по документам я работаю айтишником в одной из охранных фирм, — немного уклончиво ответил он. — В основном дни напролёт разбираюсь во всяких документах да договорах, но иногда приходится и выезжать по разным делам.

— Если так, то почему тебя отправили сюда? — прищурилась Настя. Что-то не сходилось в его словах, но пока она не была уверена в этом на сто процентов. — Более того, ты наверняка как-то связан и с магическим миром.

Матвей понял, что совершил небольшую ошибку. Он сделал глубокий глоток напитка, чтобы успокоиться, а потом продолжил как ни в чём не бывало:

— Всё просто. Хоть я и работаю в подобной организации, но наш босс довольно добрый и справедливый. У меня хоть и есть некоторые навыки, но их может быть недостаточно в возможном будущем конфликте. Чтобы не рисковать, она и отправила меня и ещё нескольких молодых сюда.

— О-о… Так ты здесь с друзьями?

— Ты вообще-то тоже, — усмехнулся он, показывая на место, где недавно сидели Данил с Линой. К этому времени они уже покинули таверну, а Настя этого даже не заметила. — Хорошо, перейдём к другим вопросам?

— Ты хотел рассказать про Альв, — тут же, будто ожидая такого предложения, сказала она. — Я довольно мало знаю о магическом мире. Любая информация будет полезна.

— Альвы — это практически прародители привычных тебе эльфов, только название более правильное, оно встречается в германской мифологии. Конечно, большинство способностей в мифах и легендах приукрашены либо изменены, но примерное представление они всё равно дают.

— Что-то я не вижу у тебя ни длинных ушей, ни надменного взгляда, — хихикнула Настя, принимаясь за небольшое пирожное.

— Ну так я их далёкий предок, так ещё и полукровка.

«То, что он полукровка — правда. А вот насчёт Альвов — наглая ложь», — появилась мысль у неё в голове. Она даже замерла от неожиданности. Голос явно был мужским и очень знакомым. Только через секунду она поняла, что он принадлежал её учителю.

«Можешь даже не пытаться меня найти глазами — не получится. Я не против общения, да и лжи. Но тебя я обязан предупредить. А уж как ты поступишь с этим знанием — решать только тебе».

— Что-то случилось? Ты будто выпала из нашего разговора, — заметив замешательство Насти, спросил Матвей.

— А… Да просто пыталась понять, есть ли неизвестные вкусы для меня в этом пирожном, — соврала Настя. Она не хотела тут же начать обвинять знакомого во лжи. Сначала требовалось разобраться, зачем ему это делать. Что заставило взрослого парня говорить неправду малознакомой школьнице?

Удачно Вова Баранкин приженился. Перспективную выбрал себе невесту, хоть и с ребенком. Папа у Тамары был не последний человек в городе – директор мясокомбината. Голод молодой семье не грозил. Имелись и связи, поэтому пристроили зятя сразу после академии в отдел городского хозяйства одного из исполкомов. Для старта отличная должность – годик оботрется, и можно смело карабкаться вверх.

Молодого специалиста встретили приветливо. Презентовали ему товарищи  новый дырокол и пачку бумаги, ведь с ней  в таких конторах вечный дефицит. В общем, приняли Володю коллеги от души, не забыв намекнуть и о доброй традиции  «вливания в коллектив».

На следующий рабочий день получил Баранкин свой первый документ для исполнения. Из города на них расписали депутатский запрос «слуги народа». Его коллеге Саумову выдали сразу десять обращений, в том числе и от Любецкой Лилии. А это была личность легендарная. Женщину «футболили» уже семь лет, но она не сдавалась. Писала во все инстанции. Было подсчитано, что в среднем она выдает по сто двенадцать жалоб в год. Милая женщина была недовольна тем, что напротив ее частного коттеджа построили 25-этажный дом. Требует дама немного: чтобы власти посадили декоративные кусты. Нет, не возле многоэтажки, а прямо на месте высотки. Элементарно — снести «свечку», и всего-то делов. Анализ корреспонденции показывал, что наиболее часто писала Любецкая в госорганы весной и осенью. Но это и понятно. В медицине для это есть даже специальный термин – «сезонное обострение».

У Вовы же обращение было совсем другого порядка. Депутат нижней палаты парламента просил решить вопрос обустройства заездного «кармана» на автобусной остановке. Сейчас общественный транспорт останавливался прямо на полосе движения, вынуждая всех едущих сзади водителей стоять и покорно ждать, пока закончится посадка-высадка пассажиров. Утром «пробки» в городе и так стабильно доползали до девяти баллов, а тут еще и затор на ровном месте. Водители нервничают, «бибикают» от злости и начинают выезжать на встречную полосу. Депутат, понятное дело, эту дорогу в глаза не видел, но избиратели ему пишут и  жалуются. Он ведь обещал перед выборами им помогать, вот пусть теперь отдает долги.

Баранкин был человеком эрудированным и начитанным, поэтому расписанное на него обращение вызвало у мужчины искреннее недоумение.

Он повернулся к Саумову:
— Слушай, ничего не понимаю. Причем тут депутат парламента и остановка автобуса? Это то же самое, как если бы у тебя воспалился аппендицит, а ты вместо больницы побежал бы в музыкальную школу. Депутаты — это же законодательная власть, они законы должны принимать. Это их миссия! А дороги и «карманы» — вопрос чисто исполнительной ветви власти. Маразм.

— Это ты, Володя, понимаешь. И депутат это понимает, — Саумов снисходительно хмыкнул, даже не оторвавшись от заполнения очередной карточки на Лилию Любецкую. — А глубинный народ от этого очень далек, обыватель не любит сложных схем. Для основной массы населения все одно: что чиновник, что депутат, что директор. Ей нужен быстрый результат или хотя бы красивое обещание. А еще лучше — чтобы на халяву что-нибудь дали.

Заварив кружку крепкого кофе, коллега продолжил разъяснение.

-  Но на народ, Володя, не обижайся: все мы из него вышли. Вон, посмотри на резолюции на документе. В горисполкоме его на нас первый заместитель расписал. Человек три года в кресле сидит, а в госструктуре так и не разобрался. Мы к этой проблеме юридически никакого отношения не имеем, а он ставит нас первыми исполнителями. И попробуй этому дураку возрази!

— Да нет. Все же верно, — Вова покачал головой. — Эта улица находится в нашем районе. Мы администрация, мы тут местная власть — поэтому нам и решать. Проблема там действительно есть, каждое утро «пробка» мертвая стоит, я сам там езжу и «гаишников» по матушке тоже вспоминаю.

— Нет, неправильно, — Саумов повернулся к новичку. — Дорога действительно наша, нашего ДРСУ. Но у него полномочия и финансирование есть только на ремонт и текущее содержание. А в данной ситуации нужна полноценная реконструкция. А это, Володя, проектные работы, согласования во всех ведомствах и финансирование за счет городской инвестиционной программы, которая составляется в горисполкоме на несколько лет вперед. Вот так-то, брат. Но скоро ты это всё и сам поймешь, никакой тут высшей математики нет.

Саумов перевернул очередную страницу в деле Любецкой и добавил:
— Но ребус тебе поручили не легче, чем мне с моей Лилией. Изучай эзопов язык. Тебе нужно будет подготовить ответ депутату за подписью того самого первого заместителя. Отказать надо так, чтобы никто ничего не понял. Из разряда: «будет рассмотрен вопрос включения в планы по реконструкции». А то, что ближайшая реконструкция этой улицы запланирована лет эдак через тридцать, депутат и сам между строк прочитает. Он эту школу давно окончил  экстерном.

Баранкин молча слушал и вникал. Внутри росло глубокое уважение к родственникам. Молодец все-таки его тесть. Мудрый, опытный управленец  точно знал, куда пристроить любимого зятя на первое место работы. В Академии управления про такие тонкости Вове никто и никогда не рассказывал. Там на кафедрах одни «космонавты» студентов учили, рассказывая про эффективный менеджмент и цифровизацию урбанистики. А жизнь — она вот она, в новеньком дыроколе, дефицитной пачке бумаги и искусстве виртуозного отказа. Здесь вам не «космос», здесь люди по земле ходят.

Вова подвинул к себе клавиатуру. Какой запрос, такой будет им и ответ. «Барабанить по клавишам» он умеет, сделает все  как надо.

Через двадцать минут Саумов заглянул через плечо молодого коллеги, прочитал строчку и одобрительно похлопал Вову по плечу:
— Ну вот, а ты переживал. Начало отличное. Добавь туда еще про «необходимость проведения комплексных геодезических изысканий» и отправляй на подпись. К следующей пятилетке как раз согласуем.

Вова с удовольствием понял, что оказался на правильном пути по изучению сложного механизма государственного управления. Посмотрев еще раз на свое обращение, Баранкин уже интуитивно почувствовал, что шансов на обустройство злополучного «кармана» столько же, сколько на то, что на месте двадцатипятиэтажной «свечки» появится сквер.

Но надежда умирает последней, в свой ежедневник Вова записал: «ул. Дружная - карман для автобуса».  Освоится он немного в исполкоме и  попробует подойти к этому вопросу с «другого бока». Или не попробует. Время покажет…

Пока же Вова уверенно ударил по клавише «Enter» и продолжил созидать свой первый бюрократический шедевр...

Дорогая передача!
Во субботу, чуть не плача...»

«Канатчикова дача»

Часть 1. Философия боли

У вас когда-нибудь болел зуб? Так, чтобы челюсть как будто разламывалась? И вы мычите, бегаете по квартире, роетесь в ящиках, ищете обезболивающее, а проглотив таблетку, судорожно читаете в интернете, через сколько эта зараза начнёт действовать, потому что сил это терпеть больше нет.

А теперь к этой зубной боли давайте добавим стрельбу в ухе. Знаете, как будто железной спицей кто-то туда — тык, и вынет, потом опять — тык, и опять наружу... Какие ещё боли вам наверняка знакомы? Ну, может, страдания от жажды — два-три дня в пустыне без воды. Или с похмелья. Неделю-другую пил — и всё. Они, кстати, в чём-то схожи. Это когда пить или выпить охота так, что желудок сводит. Мозг не работает. Каждая мысль вызывает боль. Язык сухой и царапает дёсны. Кожа как пергамент. Руки трясутся, а сердце как натянутая ниточка.

И вот всё это до кучи представьте, на вас навалилось, и вы с этим живёте. Да-да... живёте, и ходите, и дышите, и вокруг на всё смотрите, хотя, конечно, вам на всё наплевать. Пока что. Пока эти страдания не пройдут. То есть пока вы не напились воды, не выпили водки, не закапали в ухо, не брызнули лидокаин в опухшую десну. И вот — отпустило. Фу-у-у-кх... Вздохнуть можно. И вернулся и слух, и зрение, и желание говорить с кем-то, и даже, может, посмеяться.

Всем это немного, но знакомо. И мне, конечно, тоже. Потому что происходит со мной регулярно — раз в месяц точно. Но, в отличие от всех вас, страдания мои раз в десять сильней описанных выше. Но это не физическая боль. Это страдания изнутри, внутри, это когда боль и желание сужают весь мир до одной точки, и ничего вокруг больше не существует.

И таблеток от этого недуга нет. Я, по крайней мере, не знаю таких. Есть только один способ избавиться от боли — передать её другому человеку. Я называю это передачей. Или убийством. Жертв я называю тушками. И тогда мои мучения превращаются в блаженство. Причём в такое, которое не знакомо ни одному человеку. В полицейских протоколах тоже пишут, что произошло убийство, жертвы, в газетах иногда пишут про них, как про пропавших без вести людей. Это, кстати, главное: жертва должна быть человеком. И, конечно же, живым. Извращенцев, забавляющихся с трупами, я бы брезгливо топил. Они сами не совсем люди, так, что-то недоразвившееся.

Моя жертва, в принципе, может быть любой. Я имею в виду — толстой, худой, большой, взрослой или наоборот. Мужского пола или женского. Страшно красивой или просто страшной. Главное — живой и в сознании. Чтобы видеть, как моё переходит в неё... Чтобы ей, жертве, было так же плохо, как было только что мне. А меня в этот миг отпускает. Эйфория и блаженство. И даже какое-то единение с чем-то тёмным, что рядом в этот момент обязательно есть. И это «что-то рядом» — оно не просто так. Оно тебя накрывает своим плащом, и ты под его защитой наслаждаешься процессом передачи... И никто тебе не помешает, потому что никто тебя не видит. Проверено не раз.

Часть 2. Охота

Сегодня это пригородная автостанция. На небе балтийский полумрак от туч. Запах дешёвого кофе, сырости и бензина. И вот она. Женщина в каком-то нелепом жёлтом пуховике. Как эти тётки выходят в таком из дома? Зеркала в прихожей нет, что ли? Нет, мимо — в ней слишком много скучного, она не даст нужного ощущения, её боль будет слишком пресной.

А вот парень у табачного киоска. Молодой, лет двадцати пяти. Кожаная куртка, резкие движения, в глазах — порция двойной здоровой жизненной наглости. Он ждёт кого-то, раздражённо смотрит на часы. Он сильный. Значит, когда я перелью в него свою боль, вспышка будет максимально яркой. Мой почти идеальный сосуд. Но, повернувшись к нему спиной, я понял, что нет. В нём самом полно чего-то тёмного, и моя боль в нём не поместится. Я вижу, ощущаю это спиной, затылком. Ладно, ищем следующего. Людей вокруг много. Если нет, то можно завтра. Но не дольше. Боль внутри уже горит. Горит третий день.

Вначале оно начинает как бы ворочаться внутри. И примерно на третью неделю после той прошлой тушки. И, кстати, по датам, по цифрам. Я заметил, что числа, когда это приходит, всегда нечётные. И время, когда меня наконец отпускает, тоже... Может, там, в этих чёрточках, кроется что-то. Не знаю. Но это не совпадение. И неделя, я знаю, будет или первая, или третья. Скорей всего, третья. Как сейчас. И число подходящее — сегодня 19 сентября.

А сейчас я стою на остановке, что около автовокзала. Людное место. Моё любимое. Поэтому я его берегу. Не рискую. Отсюда я только наблюдаю и ищу... Всё остальное я сделаю в другом подходящем месте. А то, что сегодня мне повезёт, я знаю. И поэтому боль почти вся собралась в моих руках. Она собрана и готова перейти к другому.

А вот, кстати, и он. Я его ещё не вижу, но почувствовал. Спиной, затылком. Там у меня глаз, конечно, нету. И я вообще не люблю, когда затылок или шея голые. Поднятый воротник или замотанный шарф — это визитка таких, как я. А всё потому, что мы беречь должны наше как бы второе лицо. Оно смотрит назад. Оно всегда смотрит назад, на то, что уже было. И видит только то, что надо было увидеть. Но проглядеть зато точно ничего не проглядит.

Интересно, как оно, то есть я, выглядит — моё второе лицо? Увидеть себя я, конечно, не могу, его можно только представить. Мне кажется, я вижу его иногда во сне. Оно щекастое и ехидное и похоже на настоящего меня... Как-то, помню, ещё студентом я даже пытался нарисовать его, то есть себя, на бумаге. Всё получается, кроме глаз. Говорят, в портрете самое сложное — это глаза. Эти глаза, конечно, не мои. Глаза, что со спины, если так их назвать, — это просто две чёрные дырки. Чьи они, куда и откуда эти глаза-дырки смотрят, я не знаю, но, конечно, догадываюсь. И очень хотелось бы заглянуть в них... Но увы.

И вот сейчас моё второе лицо, что с той стороны головы, где затылок, радостно улыбнулось. Оно увидело её, тушку, и даже, наверное, весело подмигнуло ей чёрным глазиком своим — что, дескать, дурёха, не слышишь свой голос внутренний, выперлась на улицу всё-таки... Ну, это и хорошо.

Мы с тушкой и какими-то людьми стоим на остановке. Шумят машины, сигналят, кто-то рядом громко говорит по телефону:

— Да нет же, пускай Ирочка меня дождётся, я буду через час, я уже на остановке.

Я тоже на остановке и Ирочку свою дождался. Неспеша поворачиваюсь к своей тушке. Надо же, а это мужичок. И годов постарше меня. Из тех, что, повзрослев, так и не становятся взрослыми. Ну, тебе уже и не стать. Джинсовая куртка, очки тёмные, волосёнки жидкие, длинные в хвостик и с проплешиной. Недоросль старый. Наверняка дома гитара есть. И дырка в ухе. Пока не видно, потом обязательно отрежу, посмотрю.

Остановка на вокзале длинная, как перрон. Сюда приходит много автобусных маршрутов. Вдоль дороги растянулись закусочные с запахом горелого масла. Играет вечный Газманов. Моя тушка курит немного в стороне ото всех и рассматривает проходящих женщин. Такой смешной. Не надо смотреть. Надо делать. Ты и так, видимо, всю жизнь только и пялился... Глаза его я, пожалуй, тоже заберу с собой. Сюда потом принесу и оставлю тут же. Пускай дальше смотрят.

Если бы была возможность, то, конечно, тушку надо по частям разбирать. Но это сложно. Я забираю с собой только что-то небольшое. Что можно унести не таясь. И то не всегда. Чаще там развешаю вокруг на ветках, если они рядом, или просто разбросаю недалеко вокруг.

Мужичок увидал подходящий вдалеке автобус и засуетился. Торопливо втягивает в себя дым и жалостливо посматривает на сигарету — много ещё до фильтра. О да, ты и сам-то по себе с мелочной душонкой... Наверное, она тебе и не дала почувствовать, что не стоило сегодня тебе из дома выходить... И тем более, раз вышел, то идти сюда.

Люди с душой, которые привыкли спрашивать себя за что-то, они умеют себя понимать и слушать. Поэтому в какие-то дни интуитивно остаются дома или идут вопреки логике в обход пути чего-то, но остаются живы. Потому что внутренний голос не умеет кричать. Он тихо шепчет. Поди разбери. Этот вот дурак в джинсах не разобрал, конечно. Меня это радует.

А вот и его автобус. 19-й номер. Я даже не удивляюсь совпадениям в такие моменты. Это тем более не совпадения. Это судьба, карма, параллель, другой мир, называй как хочешь, но он есть, и вот он сейчас себя показывает. 19 сентября. Автобус номер 19. И умрёт этот волосатик тоже, наверное, где-то в 19 часов. Сейчас, правда, ещё пяти нет... Но, может, он по московскому, а не по нашему, калининградскому живёт. Вернее, почти жил.

Сажусь вместе с ним, но в разные двери. Он спешит вперёд, где свободное кресло, а я становлюсь посередине и спиной к нему.

Около меня люди обычно стараются не задерживаться. Кроме, пожалуй, стариков. Нет, пахну я очень даже хорошо. И вид у меня, уверен, не отталкивающий. Но вот стоять вплотную ко мне люди почему-то не хотят. Я усмехаюсь про себя...

А вот животные меня видят настоящим. Это факт.

Около меня девушка с мелкой собакой на руках. Собака рычит и зло гавкает на меня. Девушка никак не может её успокоить. Вначале удивлённо, а потом испуганно смотрит на меня, прижимает собаку к себе и выходит. Уверен, что раньше, чем ей надо.

Да... Животные нас видят. Это факт. Поэтому жертв, которые гуляют с животными, почти не бывает. Только грабитель или ещё какой придурок.

А ещё видят эти... как их... дети не очень развитые. Сколько раз замечал. Посмотрят на меня — и плачут сразу, жмутся к мамам своим. Но мне они не интересны.

Пока мы едем в автобусе, моё второе лицо будет любоваться найденной ей тушкой всю дорогу. Пусть насмотрится. Ему-то потом плохо видно, как и что происходит. Как моя боль переходит в его тело. Тушки человека, который попал мне в руки.

А сейчас внутри меня боль уже понемногу перемешивается с предвкушением. Оно похоже на то волнующее чувство, когда первый раз ждёшь поцелуя или близости. У меня, помню, было так. Да. По молодости. Тогда ещё, до болезни. Тогда я ещё радовался этим вещам. Сейчас, конечно, нет. Сейчас глаза и уши режет от чужого смеха.

Автобус дёрнулся и завернул к остановке. Мой мужичок встал и двинулся к выходу. Торопится, дурачок. Знал бы куда, так сидел, наверное, как приклеенный. Подъехали к каким-то то ли дачам, то ли частному сектору. Двери, зашипев, отворились. Голос из динамика сказал про остановку — какой-то «Бабушкин переулок». Тушка моя живо соскочила на тротуар, и я за ней. Хорошо, нас всего двое. Идём мимо остановки. Людей совсем рядом нет. Пригород. Пора начинать.

Вообще выход на охоту — это вам не расчётливый план гроссмейстера, не за шахматы сесть поиграть. Охота — это инстинкт голодного зверя. Я просто как на запах иду туда, где есть люди. Ещё позволяю тёмному плащу вести меня. А потом с ним ищу место, где людей нет. Как сейчас. Здесь только трое нас: я, тушка и то, что я называю плащом. Тёмная сила. Она уже тоже рядом. Прилетела, не опоздала. Поможет, укроет нас от чужих взглядов. И силу даст немеренную в руках. Подъездную дверь с ней я, к примеру, открываю без домофонного чипа. Просто рванув ручку.

Ни одного ещё такого, как я, не поймали сразу на месте. Люди нас просто не видят. Рядом будут проходить, чуть не перешагивая, но не заметят. Мы спрятаны этой тёмной силой, как плащом-невидимкой, когда мы вместе с жертвой.

Потом, конечно, надо быстро уйти. Идти, идти и не оборачиваться. Там уже нет ничего интересного. Там даже противно и неприятно. Потому что ты на две-три недели снова как обычный человек.

Я всё продолжаю идти за джинсовым мужичком по тропинке. Дистанция — тридцать метров. Я не прячусь в тенях, я просто иду с его скоростью, сливаясь с шумом вечернего пригорода. Иду даже в такт его шагам. Невидимый, скрытый чужим присутствием. Мужичок сворачивает в плохо освещённый переулок между заборами и домами. Как я и думал. Шаг становится быстрее. Пакет с инструментами в моём кармане мягко звякает, когда я засунул в него руку. Сердце стучит в ушах, как колокольный метроном, но это не страх. Это предвкушение. Я набираю воздух и ускоряюсь.

Он чувствует чужой шаг, останавливается, оборачивается, видит меня и открывает рот, чтобы что-то сказать...

Свет гаснет. Чернота. И долгий, глубокий, чистый выдох.

Часть 3. Обычная жизнь

Будильник звонит ровно в 06:45.

Я открываю глаза. Никакой боли. Доброе утро, страна. Челюсть лёгкая, в ушах — идеальная тишина утра. Я чувствую, что отдохнул и выспался весь с ног до головы. Каждый палец, каждый сустав отдохнул и набрался сил. Мир вокруг снова обрёл цвета и резкость. Я вижу капли дождя на стекле, и они кажутся мне прекрасными. Настроение, как модно говорить сейчас, — просто огонь.

Другой огонь на кухне — яичница с салом готова, и чёрный кофе без сахара. Хотя нет, сахар добавлю. И шоколадка где-то припрятана тёмная. Сегодня можно. Потом я аккуратно мою за собой тарелку, вытираю насухо стол и раковину. Моя кухонька — это любимое моё место в квартире. Маленькое и уютное место. Большое уютным не бывает.

У меня тут старомодные занавески и полотенчики. А на стенах, на полке стоят декоративные глиняные тарелки. Как в старину в придорожных харчевнях. Я вообще больше люблю пусть декоративное, но под старину. В нём больше смысла.

А как вчера мне было тошно здесь, на кухне, но это было вчера. А сегодня я бы хотел, если бы пришлось мне умирать, то тогда именно тут. И пускай, как говорится, меня похоронят тут за плинтусом. Но умирать сегодня я точно знаю, что не буду. Вчерашняя чужая смерть отодвинула мою как минимум на месяц. Так что живём и радуемся жизни.

На мне свежая, почти хрустящая белая рубашка и тщательно отглаженные мной же брюки. В такие дни меня на работе сослуживцы называют накрахмаленным. И говорят:

— Во, Лёха, опять у тебя именины, что ли? Нагладился опять... празднует каждый месяц что-то...

Знали бы вы, глупые, только, что я праздную каждый месяц... Улыбочки свои не кривили бы уж точно.

В 08:15 я уже в офисе. Моё рабочее место — третий стол у окна. Стол мой стоит в кабинете с вывеской «Отдел логистики». А другая вывеска, что у входа в здание, — «Торговая компания „Квин и К“». Как это расшифровать, у нас никто не знает. Директор наш — Борис Аркадьевич Вельсман. К «КВИН» и «К» всяким отношения никакого не имеет.

Но мне это, конечно, и не интересно. Мои обязанности тут — сверять артикулы, забивать данные в таблицы Excel и отвечать на звонки поставщиков.

— Доброе утро, Алексей! — улыбается мне Леночка с ресепшена.

— Доброе утро, Лена. Отличный цвет шарфа, вам идёт, — мягко отвечаю я.

И я не вру. Мне действительно не жалко сделать ей комплимент. Сейчас я люблю этот мир. Я сыт. Я абсолютно безвреден, дружелюбен и исполнителен. Мне все нравятся, и я надеюсь, им тоже.

Начальник Вельсман ценит меня за то, что я никогда не ввязываюсь в офисные интриги, сдаю отчёты в срок и не канючу о деньгах. Сослуживцы — за мой незаметный подхалимаж и внешнюю учтивую интеллигентность.

Вечером я пойду в супермаркет, накуплю вкусняхи, может, вина, зелень, свежий багет и сыр. Дома включу какой-нибудь старый джаз, буду читать книгу про старинную архитектуру. Или про Алису и кролика. Потом навещу пожилую соседку из 112. Пожилую интеллигентного вида Шапокляк из мультика. Помогу ей принести пятилитровую бутыль с водой. Она назовёт меня «Лёшенька и святой человек».

Я согласно улыбнусь.

Соседка у меня пока оставлена на сладкое. Я любуюсь ей, как сладкоежка пирожным, что лежит у него в холодильнике. Когда-нибудь я обязательно займусь этим уже подсохшим десертом. А пока, чтобы десерт окончательно, так сказать, не высох, я ношу ему воду. Пять литров. Пусть захлебнётся, не жалко.

Я буду жить этой тихой, размеренной, кристально чистой жизнью день за днём. Семь дней. Десять дней. В конце второй недели я замечу, что кофе стал терять вкус. Через пару дней Леночка на ресепшене начнёт меня слегка раздражать. Ещё через день я побоюсь остаться с ней один на один, чтобы не сорваться.

А в ухе снова едва заметно, словно кончиком иглы, кольнёт первая микроискорка будущей боли. А потом заноет челюсть, и опять жажда и сушь пустыни. И боль и темнота  в голове. И откроются в поиске дырки-глаза на затылке. Это мой таймер запустился снова. На новую передачу...

https://share.google/S9v79dQvvlVfKkku5

Люмин вошёл в свой покосившийся сарайчик на краю села. Когда он сбежал из города сюда от своего дядьки, ему было около восьми лет. С тех пор стены из глины вперемешку с камышом стали его единственным пристанищем. Ещё до восхода солнца мальчишка уходил в поле помогать мужикам и возвращался только после заката, однако на этот раз он пришёл уже в обед.

– Грауст! Дождь пошёл! Представляешь? Ни одной тучки с утра на небе не было.

Люмин залился звонким смехом. Капюшон его насквозь промокшего балахона упал на лопатки и ворон увидел знакомое красивое лицо.

– Кар-р-р!

– Конечно, Грауст, сегодня идём гулять!

Люмин подошёл к жерди с птицей и та послушно пересела ему на плечо.

– Но сначала перекусим.

Мальчишка разгрёб солому, что служила ему кроватью, достал засохшую горбушку серого хлеба и, разломив её на две части, сунул большую под лапу ворона. В благодарность Грауст захлопал крыльями и принялся за трапезу.

Лес тихим шёпотом дождя глушил треск шагов Люмина. Ворон важно шёл следом, иногда перепрыгивая валежник.

– Помнишь, Грауст, на этой поляне мы нашли мёртвого бельчонка?

– Помню, – вздохнул за спиной мальчика мужчина в чёрном смокинге и моноклем на глазу, – почему ты до сих пор меня отвергаешь? Ты можешь стать богаче своего дядюшки, богаче любого из селюков. Да одного твоего намёка мне хватит, чтобы свергать государства.

Люмин обернулся:

– Я свободен, Грауст. Большего людям не нужно.

Призрак мужчины унесло ветром и за мальчишкой продолжил идти ворон.

Кухня пахла тушёнкой, хреном и чем-то ещё — чем-то, что не поддавалось описанию обычными словами. Может быть, это был запах четвёртого измерения. А может, это кашалоты в шкафу снова решили поиграть в подводный боулинг, и от их возни по кухне расходились странные, вибрирующие волны.
— Амина, ты слышишь? — спросил он, не отрываясь от сковороды, где что-то угрожающе булькало.
— Слышу, — кивнула я, доставая из шкафа две тарелки. — Кашалоты опять Титаник топят?
— Нет, вроде тихо сегодня. Это, наверное, инструкция по сборке горизонта шуршит. Она в соседнем ящике, под аквариумом.
Я заглянула в ящик. Инструкция действительно шуршала. Я вежливо прикрыла ящик — нечего ей без надобности беспокоиться. Горизонт и так сойдёт.
На плите в одной сковороде томилась священная триада: макароны, тушёнка и соус из кетчупа, аджики и хрена. В другой — котлеты. Рядом, на почётном месте, стояла однзубая вилка — главный инструмент укротителя белков.
— Слушай, — сказала я, — а давай сегодня котлеты не будем стукать половником. Пусть белки живут.
— Нельзя, — серьёзно ответил он, помешивая макароны этой самой однзубой вилкой. — Если белок не стукнуть, он начнёт жрать витамины. А если он жрёт витамины и пытается вылезти — это уже не белок. Это Гагик.
— Причём тут Гагик?
— Гагик везде. Он же у худших мастеров Юго-Северной Азии учился. Ты думаешь, почему у нас на полке разводное зубило? Потому что Гагик сказал: «Если в котле что-то не так — стукни разводным зубилом». Я не знаю, как это работает, но работает.
Я посмотрела на полку. Там действительно стояло разводное зубило. Рядом с ключом от ватерлинии. Они мирно соседствовали, как два старых друга, которые вместе ходили в баню.
— А перхоть нанайских щекотунчиков? — спросила я. — Ты её сегодня сыпал?
— Обязательно. Я же у эльфов на рынке купил.
— У каких эльфов? Я местная эльфийка, я бы знала.
—Ты другая. Идрис и Мухаммад - наши эльфы,овощами испециями торгуют. Они мне сами рассказали, после двух литров араки.
— И они тебе перхоть продали?
— Щекотунчиков. Нанайских. Специально для четвёртого измерения.
— А в четвёртом измерении что?
— Фиолетовые звуки. И деревья с листьями в виде звука цифры Глюк.
— И что делают эти деревья?
— Вежливо пукают стрекозами.
Я задумалась. Потом кивнула. Логично. Всё в этом мире куда-то ведёт, и если деревья вежливо пукают стрекозами, значит, так и надо. Значит, это норма. А кто придумал, что надо быть как все — тот просто не пробовал макароны с тушёнкой под аккомпанемент фиолетовых звуков.
— Знаешь, — сказала я, — а Ивлев бы такое не выдержал.
— Ивлев уже не выдержал, — ответил он, снимая сковороду с огня. — Он ещё вчера сюда приходил. С камерой.
— И что?
— Я ему незамерзайки налил. Зелёной, с запахом жвачки. Он выпил и заплакал. Сказал, что в этом напитке сорок лет жизни.
— А откуда у тебя сорок лет жизни в незамерзайке?
— А Гагик знает.
Мы сели за стол. Котлеты были мягкие — он же говорил, что зубов у него уже нет, значит, и котлеты должны быть такими, чтобы таяли. Я полила свои макароны этим легендарным соусом — кетчуп, аджика, хрен — и сделала первый кусок.
Это было вкусно. По-настоящему вкусно. Без пинцета, без молекулярной пены, без мишленовских звёзд. Просто макароны с тушёнкой, приготовленные однзубой вилкой под шуршание инструкции по сборке горизонта.
— Амина, — сказал он, — а кашалоты сегодня что делают?
Я прислушалась. Из шкафа доносилось тихое, удовлетворённое бульканье.
— Кажется, они сегодня добрые. Только три Титаника утопили и успокоились.
— Хорошо. Значит, можно есть спокойно.
Мы ели. За окном, если присмотреться, действительно проходили деревья с листьями в виде звука цифры Глюк. И вежливо пукали стрекозами. А на полке мирно стояли разводное зубило и ключ от ватерлинии — два стража нашей маленькой, безумной, самой лучшей кухни в мире.
И я подумала, что если бы Ивлев увидел это, он бы, наверное, снова заплакал. Но уже от счастья. Потому что настоящая жизнь — она не в пинцете. Она в макаронах с тушёнкой, в кашалотах в шкафу и в девушке, которая сидит напротив и верит, что перхоть нанайских щекотунчиков действительно открывает четвёртое измерение.

Это перевод истории с Reddit

Я только что повесила трубку: звонила туда, но сковороду уже продали. Кто её забрал, мне сказать не могут, связаться с вами у них тоже нет никакой возможности. Так что этот пост — мой последний шанс.

Сковорода старая, черная, тяжеленная… Честно говоря, она выглядит точь-в-точь как любая другая чугунная посудина на кухне у деревенской бабушки — если вам, как и мне, не повезло вырасти в глуши. Конкретно эта сковорода принадлежала моей бабушке. А до неё — куче других женщин в нашей семье, очень и очень давно.

Если она у вас, я не требую её вернуть. На самом деле она мне даром не нужна.

Мне просто нужно, чтобы вы на ней не готовили. И проследили, чтобы к ней не прикасался никто другой.

Дело в том, что если я не выложу всё как есть, вы наступите на те же грабли. Я сама вернулась домой всего пару часов назад, проведя пять дней в психушке, и эта сковорода — одна из главных причин, почему я там оказалась.

И именно поэтому моя сестра отнесла её в «Гудвилл». Думала, что помогает мне.

Но прежде чем кто-нибудь бросит на этот металл свиную отбивную и по неведению запустит весь этот ад по новой, дайте мне всё объяснить.

Я прекрасно понимаю, насколько шатко моё положение и как мало веры моим словам. Я прошу лишь об одном: дочитайте до конца, а уж потом решайте сами.

Как и у многих паршивых историй, началом здесь послужил чей-то конец. Моя бабушка умерла.

Я не самый старший внук в семье, но самая старшая из внучек. Из-за этого между нами всегда была особая близость, о которой мне до сих пор тяжело говорить — даже после всего случившегося. Понимаете, бабуля, которую я звала просто Наной, была живым воплощением южного обаяния и неброского благородства; последним и лучшим пережитком уходящей эпохи. Эпохи, которая, за исключением самой бабушки, пусть бы и дальше покоилась в земле. Не самый удачный оборот речи, наверное, учитывая обстоятельства.

Как и вся её жизнь, смерть Наны не отличалась ничем примечательным, за одним важным исключением: она умерла ровно через две недели после дедушки Опы, с которым они прожили больше полувека. И если дед последние годы то и дело тяжело болел, Нана была образцом несокрушимого здоровья. Каким бы ударом для меня ни стала эта череда похорон, даже я понимала, насколько пронзительно и правильно завершилась история их любви.

Потом огласили завещание. Денег в нашем роду отродясь не водилось, уже много поколений, а это здорово упрощает вопрос с наследством. Всё, что имеет хоть какую-то цену, делят между детьми, а внукам и прочей оставшейся родне раздают памятные мелочи. Так поступила и Нана.

Поэтому, когда мне пришла старая коробка, замотанная скотчем вдоль и поперек, чтобы не развалиться от старости, осознание утраты накрыло меня куда сильнее, чем на поминках или на кладбище. Я распаковывала её медленно, аккуратно складывая старые газеты, в которые было завернуто содержимое — просто чтобы хоть немного потянуть время. Внутри лежала чугунная сковорода, а на ней, упакованный в продуктовый пакет, чтобы не испачкаться в масляной патине, лежал конверт. На нем безупречным бабушкиным почерком было выведено: «Мелани». Я уставилась на свое имя и добрую минуту водила пальцами по чернильным строчкам, прежде чем глубоко вздохнула и вскрыла бумагу.

Я ждала длинного, трогательного прощального письма, но там была лишь короткая записка:

Мелани, теперь она твоя. Тебе придется найти свой собственный способ её мыть. Мой тебе не подойдет. Когда найдешь правильный — сразу поймешь. И как только найдешь, никогда ему не изменяй. Я могла бы рассказать больше, но от знания безопаснее не станет. Используй её лишь тогда, когда другого выхода просто нет. И никогда не проси у неё того, без чего способна прожить. Надеюсь, ты никогда ничего из этого не поймешь. Прости меня. С любовью, навсегда, Нана.

Я тут же набрала отцу. Он снял трубку на первом же гудке: — Посылка дошла? — И тебе привет. Да, дошла. Сковорода у меня… ну, чугунная эта. И записка какая-то совсем дикая. Пишет, что мыть её надо как-то по-особенному, а иначе… — А, ну так понятное дело, — перебил он. — Чугун же нельзя драить как обычную посуду, даже с тефлоном проще. Тут целая наука. Глянь в интернете, что ли. Хорошо, что она тебе досталась, её испокон веков передавали старшей девчонке в роду. На заднем плане гудел мотор. — Ты за рулем? Может, перезвонишь, как до… — Да брось, минутка есть. В общем, дочерей-то у неё не было, твою мать она, конечно, любила, но кровь есть кровь, сама понимаешь. — Под конец он уже будто и не со мной разговаривал. — Черт, дядька твой на второй линии. Надо решать, когда дом выставлять на продажу и всё такое. Кстати, мелочь, пересылка этой бандуры в копеечку влетела, так что считай, что это тебе на день рождения заранее. — Ладно… спасибо. И веди осторож… Короткие гудки. Помог, как всегда.

Но в одном он был прав: идея поискать в сети советы насчет мытья чугуна казалась разумной. Я наткнулась на целые баталии: сектанты, которые ни за что на свете не поднесут к сковороде мыло, поливали помоями тех, кто не признает воду, а тех и других презирали безумцы, прокаливающие металл до двухсот пятидесяти градусов и скребущие его кольчужными мочалками. Никогда не ищите житейских советов в интернете.

И всё же, при всей фанатичности этих кулинаров, никто из них не выражался с той зловещей серьезностью, что сквозила в записке Наны. Но, судя по её странным словам, она верила, что я во всём разберусь сама.

Так что я решила не забивать себе голову и выкинула записку из мыслей.

На следующий день из командировки вернулся мой парень, Джош. Увидев посудину, он только умиленно хмыкнул. — Ща как зажарю тебе шматок мясца, крошка, пальчики оближешь! — протянул он с приторным, нарочито густым южным акцентом, поглаживая несуществующую бороду. Я сделала вид, что обиделась: — Заткнись. У меня бабушка только умерла, имей хоть каплю уважения. — Да ладно тебе, ты же знаешь: я считал твою Нану лучшей женщиной на всем Юге. Ну, после тебя, само собой. Давай почтим её память и опробуем старушку в деле!

У нас дома заведено так: кто готовит, тот посуду не моет. Никакой кольчуги у меня, естественно, не нашлось (у кого она вообще есть?), а перспектива капнуть «Фейри» после сотни прочитанных истеричных блогов пугала до чертиков. Поэтому я выбрала нечто среднее между безумием и ленью: сыпанула на дно столовую ложку крупной соли, плеснула пару капель теплой воды и соскребла жир чистой губкой.

Прошло несколько дней, и моя младшая сестра напросилась на ужин. Я испекла кукурузный хлеб — один из немногих семейных рецептов, которые я знала назубок, надеясь, что Морган это хоть немного утешит. Она всегда была куда ранимее меня и до сих пор не могла прийти в себя после похорон бабушки и дедушки. Прошла уже куча времени, а она взяла на работе отгулы «как минимум недели на две».

Если честно, меня это жутко бесило. Стоило огромных трудов не схватить её за плечи и не встряхнуть как следует, пока она сидела за нашим столом и безостановочно заливалась слезами. Джош с явным облегчением сбежал на кухню мыть посуду, оставив меня один на один с этим фонтаном скорби.

Почувствовав себя брошенной и оттого окончательно потеряв терпение, я сорвалась: — Господи, Морган, да соберись ты уже! Мне тоже больно, я всё понимаю, мы все скорбим! Но старики умирают! И, честно говоря, мы с ними провели куда больше времени, чем большинство людей нашего возраста. Возьми себя в руки! Я стиснула челюсти и отвернулась, прекрасно понимая, что только подлила масла в огонь. Морган и матерного-то слова в свой адрес не выносила, не то что крика.

Но в ответ повисла тишина.

Я подняла глаза. Сестра смотрела прямо на меня своим красным, заплаканным лицом; глаза были широко распахнуты, но слезы больше не текли. — Ты права, — произнесла она пугающе ровным голосом. — Старики умирают. Она широко улыбнулась, и остатки слез на щеках стекли прямо в уголки растянутого рта. — И, честно говоря, мы с ними провели куда больше времени, чем большинство людей нашего возраста.

Я прищурилась, глядя, как она спокойно доедает ужин. Всхлипы и сопли сменились мерным, довольным чавканьем. — Очень вкусно получилось, Мэл. — Она подняла на меня сияющее лицо с набитым кукурузным хлебом ртом.

Вскоре она ушла, и я пошла на кухню помочь Джошу. Оказалось, он перемыл уже всё, кроме тарелки, из которой только что ела Морган. Он забрал её у меня из рук и сунул под кран, пока я на эмоциях пыталась пересказать ему, как странно повела себя сестра. — Морган — и странно? Вот уж новость, — только и бросил он.

Но меня это не отпускало. На следующее утро я попыталась набрать её в перерыве между созвонами. Она не ответила, и у меня внутри всё сжалось от тревоги. А потом пришла смска: Я на работе, говорить неудобно. Всё норм? Я нахмурилась и быстро напечатала: Да просто узнать, как ты. Ты на работе? Уже?! Через пару секунд прилетел ответ: Ну да! Надо было просто собраться уже.

Дурное, липкое предчувствие кольнуло где-то под ребрами. Едва переступив порог дома вечером, я рванула к кухонному ящику со всяким хламом, достала записку Наны и перечитала её снова. Я повернулась к Джошу: — Вчера вечером, когда ты мыл бабушкину сковороду… как именно ты это сделал? — Да просто горячей водой и той новой губкой, которую ты для неё отложила. Народ вокруг этой темы вообще с катушек слетает, но… господи, я что, испортил её? — Нет, нет, всё… наверное, всё нормально. Горячая вода. Губка. Какой стороной? — Ну, жесткой такой, шершавой. — Ага. Понятно. — Я перекатывала эту мысль в голове, как стеклянный шарик. — Слушай, я тут подумала. Роджер, начальник мой… Может, позовем его на ужин? Ну, обсудим то повышение, которым он мне перед носом крутит уже полгода. Как насчет этой пятницы? — А? Да без проблем. А готовить что будешь? — Я помою посуду! — выпалила я слишком поспешно, поняв невпопад, о чем он спросил. Сглотнула и заставила себя говорить спокойнее: — Если ты приготовишь. Что угодно. Стейки на днях вышли просто потрясающие, сможешь повторить? Он тепло улыбнулся: — Если это наконец выбьет тебе чертово повышение — еще спрашиваешь.

И в пятницу я пригласила Роджера, моего начальника-самодура, к нам на ужин.

Джош расстарался на славу, а я изо всех сил старалась не маячить у него за спиной, пока он жарил стейк для Роджера на бабушкиной сковороде. К тому моменту, как мы сели за стол, я уже чувствовала себя полной идиоткой. Роджер слопал всё до последнего куска, дважды похвалил повара и весь вечер оставался ровно тем же надутым индюком, под началом которого я пахала годами.

Но это еще ничего не значило. С Морган всё случилось только после того, как Джош помыл сковороду.

Едва Роджер отложил вилку, я чуть ли не подпрыгнула на стуле: — Я помою! Джош удивленно вскинул брови: — Да я понял. Но прямо сейчас, что ли? — Да! Он странно покосился на меня, но я уже сгребала тарелки.

Джош остался за столом один на один с моим боссом. Секунды через три до меня дошло, что это, пожалуй, худшее, что я могла сделать для них обоих. — Ну и… — услышала я голос Джоша, пока открывала кран. — Много работы в последнее время? — Хватает. — Понятно. И тишина.

Я прикусила щеку изнутри, заставляя себя сосредоточиться на деле, и взяла сковороду. Горячая вода. Та самая губка, которой мы с Джошем уже пользовались, жесткая сторона. Я сделала всё в точности так, как он описал после ужина с Морган. Даже на секунду остановилась и нажала посильнее, чтобы в точности повторить его движения. На всё про всё ушло от силы полторы минуты.

За спиной Джош каким-то чудом умудрился вырулить разговор на ремонт дорог. Господи спаси.

Я сполоснула чугун, поставила на сушилку, вытерла руки и вернулась в комнату, чтобы спасти беднягу. Роджер копался в телефоне. Я села напротив: — Роджер, пока вы здесь… мы можем вернуться к вопросу о должности ведущего редактора? Он поднял взгляд от экрана: — Мелани. Я слишком хорошо знала этот тон: — Я знаю, знаю. Но я уже выполняю всю эту работу. — И отлично справляешься. Мы уже говорили об этом. Я ждала. Роджер сделал глоток. И ничего. — Чего именно мне не хватает? — Опыта. Времени. Я надавила еще немного. Роджер не сдвинулся ни на миллиметр. Он выдал мне ту же заученную, гладкую речь о «пространстве для профессионального роста» и «возвращении к этому вопросу позже», которую я уже раз десять слышала в его кабинете.

К тому моменту, как за ним закрылась дверь, я была настолько взвинчена, что почти забыла, ради чего вообще затеяла этот вечер. Джош защелкнул замок: — Ну и козел твой начальник. — Ага. Он пошел на кухню, а я так и осталась стоять в прихожей.

Я готовила для Морган на этой сковороде. Джош помыл её. Морган изменилась. Джош готовил для Роджера на этой сковороде. Я вымыла её в точности так, как делал Джош. Роджер не изменился ни на йоту.

Значит, что бы Нана ни имела в виду под «своим собственным способом», горячая вода и жесткая сторона губки тут были совершенно ни при чем.

Весь следующий день я ходила как пыльным мешком пришибленная и едва сообразила, о чем речь, когда Джош попросил меня приготовить овощи для благотворительного церковного обеда. Он уже несколько месяцев пытался пробиться в местное отделение «Рыцарей Колумба» — католическую мужскую организацию, которая занималась благотворительностью, а заодно, насколько я могла судить, давала пожилым прихожанам законный повод нацеплять ленты через плечо и собираться на тайные заседания.

Справедливости ради, меня воспитали в строгости южных баптистов. Католицизм для меня оставался темным лесом, но я честно старалась не судить чужие странные обряды — своих причуд в детстве хватило с головой.

Что бы я сама ни думала об этих «Рыцарях», для Джоша это было важно. Проблема заключалась во мне: его сожительнице, с которой он делил постель без венчания и штампа в паспорте. В лицо нам никто ничего дурного не говорил, но пара консервативных стариков свое неодобрение выказывала вполне прозрачно.

И вот, в чисто своей манере, Джош вызвался притащить на ярмарку запеченные ребрышки барбекю, пастуший пирог и овощной гарнир. А утром в день обеда внезапно обнаружил, что наша духовка его амбиций попросту не вмещает. Он чуть ли не на коленях умолял меня взять овощи на себя и занять плиту, пока он берет на абордаж всё остальное.

Я уже забила на бабушкину сковороду, решив, что это просто отличная кухонная утварь — но в этом качестве она и правда не знала равных. Я поставила её на конфорку, раскалила до легкого дымка и обжарила брюссельскую капусту так, что срезы аппетитно подрумянились, а оторвавшиеся листья покрылись хрустящими черными подпалинами.

Мы приехали с горой еды, занявшей полстола. Сам обед прошел как обычно. Люди ели, общались. Пара женщин подошла спросить, как я приготовила капусту.

И только когда народ принялся убирать за собой тарелки, Джош решил попытать удачи снова. Несколько «Рыцарей» стояли неподалеку, и я заметила, как Джош глубоко вздохнул и решительно кивнул одному из них: — Ну что, Фрэнк, — начал он, — примете вы меня наконец в свои ряды, или мне придется кормить вас до скончания века? Кое-кто хохотнул. Джош натянул улыбку: — Да бросьте. Я знаю, что наш с Мелани образ жизни не совсем вписывается в ваши правила, но я здесь каждое воскресенье. Постоянно помогаю на волонтерстве. Я стараюсь делать всё по совести. Это же должно что-то значить? Он уже не раз говорил нечто подобное. Обычно после таких слов тему просто заминали.

Фрэнк уставился на него: — Ты здесь каждое воскресенье. Улыбка Джоша дрогнула, но удержалась. Мужчина рядом с Фрэнком согласно кивнул: — Каждое воскресенье. — И помогаешь, — добавил третий. — Постоянно. Фрэнк обвел взглядом остальных: — Парень старается делать всё по совести. — Старается. — Я всегда считал, что это должно что-то значить. Джош ошеломленно покосился на меня. Кажется, он сам не понял, что только что произошло. Фрэнк медленно закивал — так, словно слова Джоша стали звучать куда убедительнее оттого, что сорвались с его собственных губ. — Ты здесь. Ты помогаешь. Постоянно. Стараешься жить по совести. — Он хлопнул Джоша по плечу. — Не вижу причин затягивать с этим делом. — И я не вижу, — отозвался кто-то рядом. И всё. Месяцы глухого сопротивления разбились в прах перед кучкой мужиков с бумажными тарелками, которые просто слово в слово вернули Джошу его же собственный довод.

Джош был на седьмом небе от счастья. В машине он не затыкался ни на минуту: — Ты слышала Фрэнка? Он же больше всех нос воротил! — Слышала. — И Том его поддержал! — Да. — Я же говорил тебе, они оттают! Я повернулась к нему: — Ты мыл посуду перед выходом? Он осекся: — Что? — Утром. Пока я собиралась. — Ну да. — Всю? — Вроде да. — Сковороду мыл? — Да в чем дело-то? — Бабушкину сковороду! Ты её мыл?! — Да! А что такое?

Я ничего не ответила. Я подалась вперед, чувствуя, как ремень безопасности больно врезается в грудь. Дело было не в воде. Не в жесткой губке. И вообще не в том, как её мыли. Дело было в Джоше.

Как бы мне хотелось сказать, что я послушала бабушку. Сказать, что я проявила осторожность, поняла, что играю с силами за гранью моего разумения, и сохранила холодную голову. Но скажи я это — меня бы здесь не было, и я не строчила бы сейчас это предупреждение.

Дальше всё понеслось под откос с бешеной скоростью.

Долго выбивать заслуженное повышение не пришлось: хватило куска брауни, испеченного на сковороде и оставленного на столе у Роджера с запиской, что это остатки со дня рождения Джейми. День рождения у Джейми был четыре месяца назад, но я готова была поставить всё на свете, что этот самовлюбленный индюк даже бровью не поведет. Так и вышло: сожрал и глазом не моргнул. Минутный разговор — и вуаля, я новый старший редактор. Как я уже говорила, я это место заслужила с лихвой, так что жалеть его не надо.

Но этим дело не кончилось. За каре ягненка я убедила свою лучшую подругу Сьюзи наконец восстановиться в колледже и доучиться. За порцию хрустящих куриных крылышек уговорила сестру Джоша бросить мужа-изменщика. А жареная картошечка с луком сотворила чудо с кузиной Тиной — заставила её наглухо завязать с выпивкой, что наверняка спасло её печень. Я же помогала людям! И им вовсе незачем было об этом знать. А что бы сделали вы, попади вам в руки такая власть?

Были, признаю, и замашки почище мелкого эгоизма. Например, порция запеканки с макаронами на пороге у соседа — и он наконец-то аккуратно спилил ветки своих деревьев, свисавшие на наш забор. Или пышный омлет, оставленный на кухоньке в мэрии, после которого городской совет внезапно и единогласно проголосовал за установку фонарей на нашей темной улице.

От меня требовалось лишь одно: чтобы сковороду мыл Джош. Мужик он золотой, по дому всегда помогал без лишних слов. Поначалу я думала, он решил, будто я просто трясусь над бабушкиным наследством и боюсь его испортить, но после недели ежедневной мойки у него начали возникать вопросы. Готовить еще и на нас двоих я уже не успевала, поэтому на Джоша легла обязанность и ужин состряпать, и посуду убрать — а это нарушало наше главное правило. Уйдя от прямых ответов, я пообещала, что беру готовку целиком на себя каждый божий вечер. С одним условием: посуду моет он. Всю до единой тарелки.

И я держала слово. Вот тогда-то всё и покатилось к чертям.

Во-первых, до меня дошло: хотя руки Джоша были ключом, запускавшим волшебство, его собственный разум был точно так же беззащитен перед ним. Первый раз вышел случайно. Я загорелась пойти на концерт группы, которую он терпеть не мог. Мы уже цапались из-за этого раньше, так что когда за ужином я снова завела шарманку, а он вдруг пожал плечами и бросил: «Да ладно, почему нет, может быть весело», — я сразу поняла, в чем дело. Мне бы ужаснуться.

Вместо этого я пошла и купила билеты.

Я внушала себе, что не переступаю черту. Так, по мелочи: концерт, новый ресторанчик, от которого он раньше нос воротил… Да ему же только на пользу пошли эти походы, честное слово! Вот только это были не его решения. Теперь-то я это вижу.

Но одним Джошем дело не ограничилось. На работе народ в конце концов перестал клевать на мои угощения: когда сладости появляются в офисе каждый день, они перестают быть праздником.

И тогда я начала изучать офисный холодильник. Разглядывала их контейнеры, запоминала, кто что приносит и какими порциями. Кэрол почти всегда таскала остатки вчерашней еды. Грег готовил контейнеры на неделю вперед. Роджер обычно брал то, что накануне сварила его жена. Я выучила наизусть все эти плошки, объемы и даже дурацкие мелочи: кто посыпает сыром сверху, а кто везет соус в отдельной баночке.

Дома я готовила дубликаты. Если во вторник у Кэрол был кусок фриттаты, с высокой долей вероятности второй кусок она возьмет в среду. С курицей и рисом Грега проблем не возникало вовсе. Мне не нужна была идеальная копия — главное, чтобы при беглом взгляде не возникло подозрений.

Утром я приходила ни свет ни заря. Вываливала их настоящую еду в мусорку, а взамен клала свою стряпню. Старалась раскладывать точь-в-точь как было, до миллиметра. И абсолютно всё, что я готовила, касалось дна сковороды Наны.

Взамен я получила добровольцев, готовых разгребать мои завалы, бесконфликтных коллег и подчиненных, которые впервые в жизни пахали на совесть. — Конечно, я задержусь, без проблем. — Знаете, а ведь Мелани права. Короткие, простые фразы. Со временем я перестала замечать, как жутко они звучат. Я теперь была начальником, так что тогда это казалось в порядке вещей — не то что сейчас, когда я пишу эти строки.

Все эти кулинарные махинации отнимали куда больше времени, чем тот жалкий час по вечерам, поэтому я внушила Роджеру отпускать меня пораньше без всяких вопросов. Мой кукурузный хлеб зашел ему даже лучше, чем Морган.

И хотя я продолжала кормить Джоша домашними ужинами и ни словом не заикалась о происходящем, он что-то чувствовал. Мне бы заметить эти звоночки раньше.

Что бы эта сковорода ни делала с людьми, явно не предполагалось, что один и тот же человек будет попадать под её влияние изо дня в день.

Джош соглашался со мной, повторял мои слова как попугай, но время от времени сквозь эту гладкую маску прорывалось что-то настоящее, глубинное.

Первый раз, когда я уже не смогла закрыть на это глаза, случился в спальне. Я годами мечтала перекрасить стены в зеленый. Он всегда был категорически против, хотя это любимый цвет нас обоих. Я накормила его ужином, завела разговор снова, и к утру субботы мы уже стояли плечом к плечу с валиками в руках.

Мы закатали почти полкомнаты, когда его рука внезапно замерла. — Какое же убожество, — произнес он. И уставился в стену абсолютно пустым, остекленевшим взглядом.

А потом снова макнул валик в кювету и провел полосу. — Джош? — А? — Ты… ты что сейчас сказал? На секунду на его лице промелькнуло выражение, которого я не видела уже несколько недель. Живое. А потом исчезло. — Говорю, красиво будет, когда докрасим. И накатал поверх еще одну полосу зелени.

Так что когда он наконец взбунтовался и наотрез отказался мыть эту чертову посудину, мне не следовало так слетать с катушек. Был вечер вторника. Я помню точно, потому что жарила свиные отбивные для дамочки из головного офиса — в среду утром она должна была решить, какому из трех отделов выделят ставку на нового сотрудника.

Джош стоял у раковины, когда я протянула ему сковороду. Он посмотрел на чугун, потом на меня: — Нет. Я нервно усмехнулась: — В смысле «нет»? — Сегодня без сковороды. — Очень смешно. — Я серьезно, Мэл. На сушилке уже громоздилась чистая посуда; было видно, что он перемыл почти всё. На самом деле — вообще всё, кроме сковороды. — Джош, ну перестань. — Я устал. — Да это займет у тебя секунд тридцать! — Вот сама и помой, — он вытер руки полотенцем. — Я спать пошел. — Джош! — Я сказал: нет. В животе у меня всё похолодело: — Ты всегда моешь посуду. — А ты с этой сковородой совсем с катушек съехала. — Ничего я не съехала! — Ты суешь мне её каждый чертов вечер! Стоишь над душой, пока я её тру! На прошлой неделе я оставил её отмокать в кипятке, пока был в душе, так ты на второй этаж прибежала мне напомнить! — Я думала, ты забыл! — Да, забыл! Потому что это просто сковородка! — Он развернулся и пошел вон из кухни. Я кинулась следом: — Ладно. Хорошо. Извини. Но ты можешь просто помыть её сегодня? Пожалуйста! — Нет. — Почему?! Он резко обернулся: — Потому что я не хочу!

Есть такие ответы, которые пугают до дрожи только тогда, когда ты напрочь забываешь, что другой человек вообще имеет право их произносить.

Я растерянно посмотрела на сковороду в своих руках, потом на него: — Пожалуйста. — Нет. — Мне правда очень нужно. — Зачем? Мне бы рассказать ему всё прямо тогда. Но вместо этого я выдавила: — Это же память о Нане. Его лицо исказилось от обиды: — Не смей. — Что «не смей»? — Не смей прикрываться покойной бабкой, чтобы выставить меня мудаком только потому, что я не хочу драить твою железку! — Я вовсе не это делаю! — Тогда скажи мне, зачем!

Я не могла. Женщина из головного офиса съела те отбивные. Она улыбалась, когда я говорила, как отчаянно нам нужен этот человек. Сказала, что всё понимает. Завтра утром они сядут с Роджером и решат вопрос. К этому моменту сковорода должна быть вымыта.

— Джош, ну пожалуйста. Он покачал головой. — Только сегодня. — Нет. — Полминуты! — Мэл. — Двадцать секунд! Сунь под воду, терани губкой и брось! — Я сказал: нет. — Почему ты со мной так поступаешь?! У него отвисла челюсть: — Я с тобой так поступаю?! — Ты же знаешь, как для меня это важно! — Я знаю, что ты с какого-то перепугу сделала из этого культ! — Неужели тебе трудно сделать для меня одну-единственную мелочь?!

Он даже отвечать не стал — просто презрительно фыркнул. И тут меня прорвало. Я заорала раньше, чем успела себя остановить: — Да помой ты эту сраную сковородку, Джош! Живо!

Кухня погрузилась в мертвую тишину. Джош застыл, глядя на меня во все глаза. Я тяжело, с присвистом дышала, но своего дыхания не слышала — в ушах стоял тонкий, давящий звон, какой бывает при взлете самолета или при тяжелом гайморите. — Отдай, — тихо сказал он и протянул руку. Голос его странно смягчился. — Отдай мне сковороду, Мэл. — Нет. — Я уберу её в шкаф. — Нет! — Тогда поставь.

Он потянулся к ней, а я дернула её на себя. Я не хотела ничего дурного — просто спрятать, убрать подальше от его рук. Но она была чудовищно тяжелой. Я держалась за ручку обеими руками, и когда я рванула её к себе, руки по инерции взлетели вверх. За плечо. Как бейсбольная бита для замаха.

Джош инстинктивно вжал голову в плечи. Я оцепенела. Сковорода застыла у меня за затылком. Его руки были подняты, закрывая лицо.

Не знаю, сколько мы так простояли. Наконец я опустила руки: — Господи… Джош не шевелился. — Я не собиралась тебя бить. Он покосился на сковороду: — Знаю. — Правда не собиралась! Он всё еще держал руки перед лицом. Я с такой силой грохнула чугун на столешницу, что мы оба вздрогнули от оглушительного звона. — Джош, клянусь тебе! — Знаю. — Да перестань ты говорить это таким тоном!

Он долго, молча смотрел на меня. А потом молча обошел стороной. — Ты куда? Он не ответил. — Джош?!

В спальне хлопнула дверца гардероба. Я вбежала следом и увидела, как он стаскивает с верхней полки дорожную сумку. — Ты это серьезно? — Вполне. — Джош, я же ничего не сделала! Он перестал складывать вещи: — Ничего? — В смысле… я же не ударила тебя! — Ну да. Ты просто замахнулась на меня чугунной сковородой за то, что я отказался её мыть. — Я просто дернула её к себе! — Ты занесла её над головой!

Я бессильно опустилась на край кровати: — Пожалуйста, не уходи. — Я поеду к матери. — На сколько? — Не знаю.

Паника накатила новой волной. И лучше бы это был страх потерять любимого человека. Но нет. — Подожди. Джош застегнул молнию на сумке. — Подожди, стой. Перед тем как уйдешь… Он посмотрел на меня. Я слышала собственные слова за секунду до того, как они сорвались с языка. Я знала, как чудовищно это прозвучит. Но остановиться уже не могла: — Можешь… можешь просто сначала помыть сковороду?

Его лицо окаменело. Он молча взял сумку и вышел из дома.

Я не ложилась спать и не собиралась идти на работу, плевать на эту корпоративную суку. Вскоре после того, как хлопнула входная дверь, я села в машину и погнала за шесть сотен миль — к дому Наны.

Уютный коттедж с дедушкиным вылизанным газоном и роскошным бабушкиным садом уже начинал приходить в запустение. Живая изгородь растрепалась и заросла. Сквозь каменные плиты дорожки пробились сорняки. С полдюжины помидоров растрескались на ветках от перезрелости, открыв свою мякоть на растерзание жукам и осам. Опа терпеть не мог заросшие кусты. Нана оплакала бы помидоры.

Дядя Чарли стоял на крыльце, когда я заехала во двор — ровно как я и просила, когда разбудила его звонком в пять утра, час назад. — Ба, глядите, кто приехал, — он упер руки в круглое брюхо, наигранно удивляясь. — Повезло тебе, егоза: я как раз собирался прибрать тут всё до прихода риелтора. — Ты точно уверен, что внутри ничего не трогали? — перебила я. — Да всё на месте, окромя того, что она сама по рукам раздала. Я двинулась мимо него к ступенькам. Он перехватил меня за плечо: — Мелани, ты только не обижайся, но краше в гроб кладут. Сама не своя какая-то. Ты спишь вообще? — Нормально я сплю, дядь Чарли. Мне просто нужно кое-что поискать. Найти хоть какую-то зацепку. — Да с чем помочь-то, господи?

У меня не осталось сил придумывать складную ложь, в которой я не выглядела бы сумасшедшей: — Бабушка когда-нибудь говорила с тобой про свою чугунную сковороду? Чарли захлопал глазами: — Про чё? — Про сковороду, которую она мне оставила. Старый чугун. Она рассказывала, откуда она взялась? — Мелани, у твоей бабки этого чугуна было столько — танк обшить хватит. — Эта особенная. Улыбка сползла с его лица: — В каком смысле? — Сама пока не знаю.

Он вглядывался в мое лицо пару секунд, а затем молча отпер дверь.

Без них в доме пахло неправильно. Не гнилью или пылью, нет — просто затхлостью запертого помещения. Очки Опы для чтения так и лежали на столике у кресла. Глиняные птички Наны всё так же ровно стояли на кухонном подоконнике. На холодильнике под магнитом в форме персика висел список продуктов. Я заставила себя отвести взгляд. — Если тебе старье всякое нужно, — донесся сзади голос Чарли, — мамка всю эту генеалогическую муть в кабинете держала. — Какую муть? Он хмыкнул: — Ох, господи. Тебя что, эта чаша миновала?

Миновала. Оказывается, Нана годами восстанавливала семейное древо: свидетельства о рождении и смерти, брачные записи, земельные купчие, газетные вырезки. Под столом Опы пылились три пластиковых короба и папки такой толщины, что ими впору было останавливать пули. Чарли помог мне вытащить их на середину комнаты: — Крикнешь, если понадоблюсь. И, к счастью, оставил меня одну.

Я начала с документов Наны и пошла вглубь веков. Её мать. Её бабушка. Прабабушка. Я искала только женщин. Меньше чем через час я наткнулась на первое упоминание. Строчка была переписана с полей старинного рецепта, а внизу рукой Наны было подписано имя той, кому принадлежал почерк: «Эту скрести только Дайне. Чужим рукам не касаться».

Имя Дайны всплыло в другом месте. Не в генеалогическом древе, как я наивно полагала. В описи имущества. Ей было четырнадцать лет, когда кто-то из моих предков вывел цену напротив её имени.

Я долго сидела неподвижно. Завтрак из придорожного фастфуда, проглоченный наспех по дороге, подкатил к горлу. Есть вещи, которые люди любят называть «сложными страницами истории», когда проходит достаточно времени. Но имя ребенка с ценником на полях к таким вещам не относится.

Я листала дальше. Спустя пару лет после отмены рабства эта ветвь семьи начала стремительно нищать. Долговые расписки. Конфискованная за долги земля. Злые письма с проклятиями в адрес политиков, вольноотпущенников, родни, Бога. Сковороду никто ни в чем не винил — по крайней мере, на бумаге.

Следующая инструкция датировалась десятилетиями позже: «После мытья чистить землей из кухонного огорода». Звучало безобидно, почти смешно. А потом случился пожар. Загорелось в амбаре в засушливый август; огонь раздуло так быстро, что семья едва успела выскочить во двор в исподнем. Сгорел дом, сгорел сарай. К утру от всего нажитого остался один пепел. Денег восстанавливать хозяйство не было. За долги забрали то, что уцелело от земли.

Следующее поколение: «Ополаскивать только дождевой водой». И следом — великая засуха. Историческая катастрофа, если верить статье, которую нашла и распечатала Нана. Посевы выгорели. Колодцы пересохли. Люди целыми поселками бросали дома и уходили на запад.

А потом: «После мытья ставить перед всеми мужчинами дома для общей молитвы». К этой записи была приколота выцветшая фотография: улыбающаяся женщина с дочерьми в окружении мужа и трех взрослых сыновей. Следующим листом шла газетная заметка об обвале на шахте. Все четверо мужчин оказались в списке погибших.

Я замерла. Бумаги белым ковром устилали пол вокруг меня. В голове набатом стучали ключевые слова: Дайна, земля, дождь, мужчины. Разные женщины. Разные условия. Разные трагедии. Но один и тот же финал.

То, что заставляло сковороду работать, рано или поздно становилось физически невозможным исполнить. У некоторых из этих женщин в запасе были годы, у одной — целые десятилетия. Времени хватало с головой, чтобы поверить в эту силу, построить на ней всю свою жизнь, оглянуться на предшественниц и высокомерно подумать: «У меня-то условие простое. С моим справиться легко».

Я вспомнила Джоша, стоящего у нашей раковины. Тридцать секунд. Горячая вода и губка. Я ведь тоже думала, что мне сказочно повезло. Думала, что это пара пустяков. И тут в памяти всплыли строчки из записки: «Когда найдешь правильный — сразу поймешь. И как только найдешь, никогда ему не изменяй». Смысл первой половины теперь дошел до меня полностью. Но по-настоящему меня ужаснула последняя фраза: «Надеюсь, ты никогда ничего из этого не поймешь. Прости меня».

Я перерыла все папки заново, пытаясь найти Нанину запись. Ничего. Но догадка уже обожгла мозг. Не было никаких упоминаний Опы, никаких кулинарных книг с припиской вроде «Эту моет Карл». Никаких исповедей с объяснением того, что она натворила. Но ведь они прожили душа в душу пятьдесят три года. И теперь я прекрасно понимала, почему Нана тоже могла решить, будто её условие — сущий пустяк.

Чарли нашел меня на полу какое-то время спустя: — Господи помилуй, Мелани… Я даже не заметила, что плачу. Он тяжело опустился в кресло деда: — Нашла, что искала? — Кажется, да. — И что, всё так плохо? Я обвела взглядом разбросанные документы: — Хуже некуда. Он молчал, ожидая продолжения. Не знаю, зачем я это сказала. Наверное, от бессонной ночи. От того, что Джош ушел. Или от осознания того, что двести лет в нашей семье бабы ходили по одному и тому же кругу. — Нана знала. — Чего знала? — Что когда умрет дедушка, она тоже умрет. Лицо дяди дрогнуло, черты смягчились: — Ох, девочка моя… — Да не от тоски! — Они пятьдесят три года вместе были. Я знаю, две недели — это быстро, но старики, когда всю жизнь бок о бок… — Я не о разбитом сердце говорю! — Я яростно вытерла лицо ладонью. — Я о том, что она буквально не могла без него жить. Физически!

Чарли уставился на меня как на умалишенную, а потом покачал головой: — Знаешь, ты так рассуждаешь, будто твоя Нана за всю жизнь даже насморком не болела. — Насколько я знаю — не болела. — Ну так это потому, что всё стряслось задолго до твоего рождения. Я вскинула голову: — Что стряслось? — Рак. На секунду мне показалось, что я ослышалась: — У Наны был рак? — Ты правда не знала? — Нет! — М-да… — Чарли поскреб подбородок. — Видать, к слову не приходилось. Дела давно минувших дней. — Когда это было? — Давненько. Твой отец еще пешком под стол ходил. — Насколько всё было плохо? — Хуже некуда. Врачи прямо сказали: надежды никакой. — Он помолчал. — А потом она прознала про новое лечение, которое только-только пробовать начали. Химиотерапия. — Химия? — Ну да. Только тогда это было совсем не то, что сейчас. Штука экспериментальная, её врач и слушать об этом не хотел. — И она заставила его передумать. — Это был не вопрос. Чарли усмехнулся: — Ты ж её знала, попробуй ей поперек слова скажи. Она из него душу вытрясла. До ручки бедного мужика довела. В конце концов он согласился рискнуть. — И помогло? — Ну, ты же на свет появилась, так? Я даже не улыбнулась. Чарли пожал плечами: — Зараза так и не вернулась. Она до самой старости знать не знала, что такое больницы. — Она знала этого врача лично? — Да вроде нет. — Она звала его к нам? Чарли нахмурился: — Зачем это? — На ужин. — Понятия не имею. — Она готовила для него?! Он посмотрел на меня с неприкрытым подозрением: — Мелани, твоя Нана готовила для всего города.

Я опустила глаза на исписанные листы бумаги. Чарли проследил за моим взглядом, но, слава богу, расспрашивать не стал. Спустя минуту он задумчиво протянул: — Хотя забавно всё это. — Что именно? — Да деду твоему потом тоже чудо перепало. Я уже поняла, к чему он клонит: — Пересадка? — Она самая. Эту историю я помнила. Дедушка долго угасал, таял на глазах. Потом была операция, реанимация, тяжелое восстановление. Помню связки шариков в палате. Заплаканную Нану. Кто-то подарил Опе дурацкую футболку с надписью «Собран из запчастей», и он таскал её, пока буквы не пошли трещинами. Благодаря той пересадке он прожил еще кучу счастливых лет. — А ведь ему чуть не отказали, знаешь? — бросил Чарли. — Я знаю, что очередь шла бесконечно. — Да нет, его вообще собирались завернуть. Я замерла: — Что? — Ну да, поначалу. Он был, прямо скажем, далеко не идеальным кандидатом. Возраст, букет сопутствующих болячек… Вот этого я не знала. — Но… он же был в списке ожидания. — Был. В самом хвосте. Комната вокруг меня начала медленно крениться. — И что изменилось? — услышала я свой голос словно со стороны, будто мое сознание выбило из тела. Чарли пожал плечами: — Твоя Нана. Сделала то же, что и всегда: не приняла «нет» за ответ. Там была какая-то комиссия врачебная, надо было заставить их пересмотреть документы. Ну и пересмотрели. — Кто? — Да кто ж упомнит, детка. — Нана с ними встречалась? — С кем-то точно встречалась. — Она готовила для них?! Чарли снова воззрился на меня: — Да что ты привязалась с этой готовкой?!

Я не ответила. Я уткнулась лицом в колени, сдерживая рвотный позыв. У Наны был рак. Врач отказывался назначать лечение. Нана заставила его передумать. И выжила. Прошли десятилетия. Опе понадобился донорский орган. Люди, распределявшие очередь, сказали «нет». Нана заставила их передумать. И он выжил.

И тут меня наотмашь хлестнула самая чудовищная мысль. Опа получил орган. А кто-то другой — нет.

Я не знаю, кто был этот человек. Не знаю, что с ним стало. И знать не хочу. Я знаю только одно: дедушка вернулся домой.

И если дед был для Наны тем же, чем Джош стал для меня… то каждый раз, когда он вставал у раковины после ужина, он не просто поддерживал силу заклятия, спасшего ему жизнь. Он поддерживал жизнь в ней самой.

Я вспомнила все семейные снимки, которые перебрала за утро: карточки, аккуратно разложенные по альбомам рядом с папками генеалогии. Нана, прижавшаяся к плечу мужа. Его рука на её талии. Пятьдесят три года дней рождения, рождественских вечеров, поездок на озеро и ничем не примечательных вторников. Она любила его. В этом у меня не было сомнений. Но после той пересадки само его дыхание стало чем-то иным. Необходимым условием её собственного существования. Интересно, думала ли она об этом, когда билась за его спасение? «Используй её лишь тогда, когда другого выхода просто нет».

Чарли продолжал бубнить: — По правде сказать, эти двое урвали у смерти столько взаймы, сколько ни одному человеку не снилось. Взаймы. Две недели разницы между их смертями. Вся семья умилялась этой романтике — и я в том числе. И только теперь до меня дошел крик Наны из записки: «Прости меня».

Я уехала из опустевшего дома ближе к вечеру. Долго сидела в заглушенной машине, прежде чем решилась заглянуть в телефон. Пять пропущенных от Роджера. Смс от Сьюзи: «Мэл, я не потяну эту учебу по деньгам. Сама не знаю, что на меня нашло. Завтра иду забирать документы». Я тупо смотрела на экран. Потом, повинуясь какому-то наитию, зашла в соцсети. Сестра Джоша выложила фотографию двадцать минут назад. Она и её муженек. Счастливые, скалятся в камеру, он обнимает её за плечи. И подпись: «Иногда любви нужно дать второй шанс».

Перезванивать Роджеру не было нужды. Я и так знала, что там стряслось.

Я погнала обратно в город. Не заезжая домой, с чугунной сковородой на пассажирском сиденье, я прилетела к дому матери Джоша. Он не пустил меня даже на порог. Я срывала голос через закрытую дверь, кричала, что теперь всё поняла. Умоляла простить. Кричала, что ему нужно помыть её всего один раз, последний, и я всё исправлю!

Он вызвал полицию. А я набрала Морган.

Когда приехали копы, я всё так же сидела на асфальте подъездной дорожки, сжимая сковороду на коленях. Можете представить, как прошел наш разговор.

Морган успела приехать до того, как на меня надели наручники. Один из офицеров отдал ей мою сумку, телефон и, после недолгих препирательств, сковороду. В ней не было состава преступления. Просто железка, которую мне не разрешили взять с собой в камеру.

Позже сестра позвонила мне в больницу. Сказала, что польет цветы и приберется в квартире, чтобы мне было куда возвращаться. Я сквозь слезы поблагодарила её.

Меня выписали сегодня днем. Цветы были политы. В квартире стояла идеальная чистота. Сковороды нигде не было. Я набрала Морган. Она отнесла её в «Гудвилл».

Вот так мы и подошли к началу.

Если вы её купили — можете пока не паниковать. Жарьте на ней. Мойте. Возможно, неделями, месяцами или даже годами ничего не будет происходить. Пока в один прекрасный день вы не вымоете её правильно.

И тогда тот, кто ел с неё, внезапно согласится с вами там, где должен был послать к черту. А потом согласится кто-то еще. И вы всё поймете.

А когда поймете, что именно оказалось в ваших руках — вы посмотрите на то нелепое, крошечное условие, которого сковорода требует от вас взамен, и подумаете ровно то же самое, что подумала Нана. Ровно то же самое, что подумала я:

«У меня-то условие простое».

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital

Последние озвученные страшные истории

Мы все видели одного и того же монстра во сне

В нашем городке есть поле, в которое собаки отказываются заходить

У меня было всего одно правило: когда приходит туман — не открывать дверь

Мой отец помешался на биохакинге. Теперь я боюсь выключать свет

Если курьер говорит, что забыл ваш напиток — не открывайте дверь снова