EugeneUlyanitsky

Одиссея. Начало
Все зло от баб. Что в нашем веке, что до нашей эры. Поверьте мне. Вот вам конкретный пример.
Жил себе спокойно царь Менелай. Завоевал почти всю Грецию, потому и жил спокойно. А у него была баба. Красивая!!! Еленой звали. Гордился Менелай своей бабой.
Но началась эта катавасия задолго до Менелая. Сидели как-то три натуральные богини: Гера, Афина и Афродита. Заскучали и решили на троих сообразить. Винишко, шашлычок, все дела. А богиню раздора, Эриду, позвать забыли. Или не захотели. Начнёт опять всем кости перемывать.
А Эрида как узнала про девичник, сразу злобствовать принялась. Позвонила в магазин тортов, заказала тортик с надписью «самой офигенной» и курьером назначила Париса, красавчика.
Посмотрела на торт Афина и говорит, мол, это ж для меня! Афродита хихикнула, сисю из-под туники выставила и у Париса спрашивает жеманно:
— Молодой человек, а какое имя на коробочке?
Парис как сисю увидел, так и завис, как утопленный телефон. Поняли богини, что толку от парня нет никакого и стали спорить, кому тортик.
Афина говорит:
— Я вас щас обеих порешу! Я самая офигенная!
Афродита:
— Ой, всё! Давайте сюда тортик, молодой человек! Всё же понятно!
Гера по столу ладошкой хлопнула и говорит:
— Так! Тебе, Афиночка, всю спину сова загадила. Помойся сначала, потом уже за стол садись с приличными богинями. А ты, Афродита, вообще молчи! Я как подумаю, как ты на свет народилась, так меня так блевать и кидать! И вообще, вы забыли, кто мой муж?
Афродита ничего не сказала, только тунику забрала повыше.
— Ой, девочки, не ссорьтесь! — говорит. — Давайте у мальчика спросим!
Гера кивнула:
— Верно. Решай, мальчик. Только не ошибись. Я тебя назначу генсеком Греции. Если решишь правильно.
Афина усмехнулась:
— Разве это нужно такому сильному парню? Я подарю тебе всамделишную саблю, барабан и щенка шарпея!
Парис как ножки Афродиты узрел, так последние мозги потерял. И молча отдал тортик Афродите. Та от радости взвизгнула и парня поцеловала. Прямо в губы.
— Будет тебе, мальчик, самая красивая женщина в Греции. Почти как я!
Гера зубами скрипнула, тортик забрала и по Афродите размазала. Афина так смеялась, что аж вином подавилась. Афродита обиделась и своей красивой ножкой по сове заехала. Афина ей по мордасам сразу бить принялась. В общем, слово за слово, мордой по столу...
В итоге: у Геры фингал под глазом, Афина свою сову к ближайшему Айболиту понесла, а у Афродиты половины прически не хватает.
Парис посмотрел на эту веселуху и, не будь дурак, сел на мопед.
— Да ну на хрен! Я лучше коз пасти пойду!
Но пасти коз Парису папа не разрешил. Он, на минуточку, царём Трои был. Приам его фамилия. А потому отправил Приам своего сына Гектора к Агамемнону, царю всея Греции, с визитом. А Парис за братом и увязался. За каким бесом, совершенно не понятно. Гектор дружиться с Менелаем поехал, это ясно.
А у Менелая жена была, Ленка. Красивая!!! Как рыбка гуппи. И такая же умная. И вот, пока Гектор с Менелаем обсуждали умное, Ленка заскучала и пришла к Парису.
— Ах, ах, какой у вас пресс с кубиками, а можно пощупать, все дела...
Парис, конечно, тут же включил павлина.
— С кубиками, конечно, пощупайте. А ниже кубики ещё красивше! И не только кубики. Вы, говорит, щупайте, щупайте.
Ленка тут же и нащупала. Часа три она его щупала. А потом и говорит:
— Ох... давно меня никто так... не щупал. Забирай меня скорей и вещи за сто морей!
Увёз он Ленку на свой корабль и там в трюм с ней забрался. А Гектор с Менелаем договорились и уже просто так бухать принялись. А ведь Менелаю уже в самом деле под шестьдесят. Вот он и уснул прямо за столом. А Гектор тоже на корабль свалил и отчаливать велел.
А поутру они проснулись... Гектор похмелился и сел договоры перечитывать, не забыл ли чего. Парис выбрался из трюма вместе с Ленкой и говорит:
— Знакомься, братан, это Леночка. Она теперь моя жена.
Гектор чуть договором не подавился.
— Совсем, что ли, мозги прое... мм, проел? Это же Спарта! Ты знаешь, что они с персами сделали?
Парис голову опустил.
— Ну, а что теперь делать-то, брат? Оно само как-то...
Гектор рукой махнул, рюмку красного хлопнул и говорит:
— Нам до дому ближе, чем до Менелая. А дома всё папе расскажу!
И думает про себя, мол, пусть старый тоже помучается.
А примерно в это время и Менелай глаза продрать изволил. А рядом уже стукачок стоит и премерзко улыбается. Царь как эту улыбку увидел, так сразу в рыло и закатал. А потом и говорит:
— Извини, вырвало... вырвалось. Ты, собственно, чего хотел!
Стукачок рожу утер и говорит мерзким голосом:
— Пока вы, ваше Величество, вино жрать изволили, Парис вашу Ленку с собой увёз.
Царь, уже на автомате, ещё раз стукачу в рыло закатал и только тогда проснулся окончательно. И аж взвыл. Мало того, что голова после вчерашнего словно треугольник с пятью углами, так ещё и новости такие!
Похмелился Менелай, подумал на трезвую голову. Троя же здоровенная! Там народу, как блох на жучке. Воевать неохота. Но ведь позор! И поехал к братану своему, Агамемнону.
— Слышь, говорит, братан, выручай! Видишь, чё творится!
А Агамемнон как раз переизбрался генсеком Греции. И очень воевать любил. Прям как медведь бороться. Хлопнул Менелая по плечу и говорит:
— Седлай галеры, дорогой! Щас на Итаку завернем и поедем.
А на Итаке жил Одиссей. Тоже царь. Там, в Греции, тогда так было. Кто с саблей, тот и царь. Увидел он, что к нему половина Греции приперлась, со страху кукухой и поплыл. На крышу залез и на задницу рога козлиные прилепил. И давай с крыши мемекать дурным голосом.
Но Агамемнон тоже не шиком бритый был.
— Слышь, козёл жопомордый! Тут серьезное дело! Слезай давай!
Вздохнул Одиссей и спрашивает:
— А чё я слезать буду? Мне и тут не дует.
А Менелай ему:
— Ленку мою помнишь, жопа с рогами? Она, кстати, сестра твоей жены. Так она вон чё учудила!
— Так это не я жопа с рогами, а ты! — Одиссей мерзко засмеялся, но с крыши все-таки слез. И штаны одел даже.
— Ладно, хрен с вами, — говорит Одиссей. — Дело тут семейное, поеду с вами. Только пацанов своих я припрягать не хочу. Вместе с вами на смех подымут. Только несколько человек возьму, чтоб не скучно с вами, идиотами было.
И поехали они в Трою. Смотрят, а там... короче, похоже на расписное яйцо Фаберже из бетона — красиво, но стрёмно. Десять лет греки лбами в стены стучались, а всё без толку.

Году где-то в 97-м я пошел работать на завод газированной воды. Там-то я и узнал, что пить эту воду категорически не рекомендуется.
Когда приходишь на смену, первым делом надо смотреть не на документы, а на руки человека, который работает на укупоре. Это аппарат, который бутылки закрывает. Если руки зеленые — значит, делаем «Тархун». Красные — «Апельсин». Рыжие — «Фанта».
Причем мылом, содой или порошком руки не отмывались. Только другим красителем.
А «Буратино» отличался от «Колокольчика» исключительно этикеткой. А «Боржоми» и вовсе оказалась смесью соли и соды.
Но я хотел рассказать, почему я от них ушёл. Наш «папа» работал на артезианской воде со скважины. Она располагалась на территории соседнего предприятия. Ткацкая фабрика это была. Но засада была в том, что платить за скважину папа не желал категорически.
И, естественно, завод в очередной раз встал. И папа придумал гениальное. Он приказал прицепить к КамАЗу цистерну и отправил на речку. Куда, к слову, та самая ткацкая фабрика регулярно сливала всякое.
Смена всё равно насмарку пошла. Они набухали в эту воду столько хлорки, что в ней не держался ни один краситель. Прозрачная вода получалась зелёной, а цветная — грязно-бурой. У рабочих на линии слезились глаза.
Я тогда был молод и даже благороден. Решил, что травить людей речной водой — это без меня. И уволился.

Понадобилось мне однажды получить бюллетень в нашей поликлинике. Думаю, вроде ничего сложного. А нет! Всем любителям квестов от души рекомендую!
Начинается моя история с крыльца. Красивая лестница ведёт прямо на второй этаж. Поднимаемся ко входу, а там — решётка и указатель: «Вход через блок 3».
Да, чуть не забыл! В нашей поликлинике не считают нужным эту красоту ремонтировать. Поэтому я, со сломанной ногой, на костылях, сперва поднялся, а потом и спустился по полуразрушенной лестнице.
Блок 3, как выяснилось, находился на первом этаже, за углом здания. Отстояв полчаса в регистратуре, я узнал, что база слетела и мне нужно зарегистрироваться в кабинете 503 на пятом этаже.
Всего через двадцать минут приехал лифт и довёз меня до пятого этажа. Но дойти до кабинета 503 оказалось не так просто. Нужно было обойти через четвёртый этаж, потому что ремонт.
А на двери кабинета 503 было написано, что регистрация происходит в регистратуре. На первом этаже.
Нет, я не умер на месте. Я поехал на первый этаж. Отстояв час в очереди, меня наконец зарегистрировали и отправили на пятый этаж к терапевту. Он посмотрел на меня и сказал, что мне нужно в травматологию. На девятый этаж.
Травматолог, поскольку сам почти не говорит по-русски, через медсестру отправил меня на восьмой этаж на рентген. Подождав снимок всего минут двадцать, я вернулся к травматологу. Он, через переводчицу, выдал мне бюллетень и отправил домой.

Кухня пахла тушёнкой, хреном и чем-то ещё — чем-то, что не поддавалось описанию обычными словами. Может быть, это был запах четвёртого измерения. А может, это кашалоты в шкафу снова решили поиграть в подводный боулинг, и от их возни по кухне расходились странные, вибрирующие волны.
— Амина, ты слышишь? — спросил он, не отрываясь от сковороды, где что-то угрожающе булькало.
— Слышу, — кивнула я, доставая из шкафа две тарелки. — Кашалоты опять Титаник топят?
— Нет, вроде тихо сегодня. Это, наверное, инструкция по сборке горизонта шуршит. Она в соседнем ящике, под аквариумом.
Я заглянула в ящик. Инструкция действительно шуршала. Я вежливо прикрыла ящик — нечего ей без надобности беспокоиться. Горизонт и так сойдёт.
На плите в одной сковороде томилась священная триада: макароны, тушёнка и соус из кетчупа, аджики и хрена. В другой — котлеты. Рядом, на почётном месте, стояла однзубая вилка — главный инструмент укротителя белков.
— Слушай, — сказала я, — а давай сегодня котлеты не будем стукать половником. Пусть белки живут.
— Нельзя, — серьёзно ответил он, помешивая макароны этой самой однзубой вилкой. — Если белок не стукнуть, он начнёт жрать витамины. А если он жрёт витамины и пытается вылезти — это уже не белок. Это Гагик.
— Причём тут Гагик?
— Гагик везде. Он же у худших мастеров Юго-Северной Азии учился. Ты думаешь, почему у нас на полке разводное зубило? Потому что Гагик сказал: «Если в котле что-то не так — стукни разводным зубилом». Я не знаю, как это работает, но работает.
Я посмотрела на полку. Там действительно стояло разводное зубило. Рядом с ключом от ватерлинии. Они мирно соседствовали, как два старых друга, которые вместе ходили в баню.
— А перхоть нанайских щекотунчиков? — спросила я. — Ты её сегодня сыпал?
— Обязательно. Я же у эльфов на рынке купил.
— У каких эльфов? Я местная эльфийка, я бы знала.
—Ты другая. Идрис и Мухаммад - наши эльфы,овощами испециями торгуют. Они мне сами рассказали, после двух литров араки.
— И они тебе перхоть продали?
— Щекотунчиков. Нанайских. Специально для четвёртого измерения.
— А в четвёртом измерении что?
— Фиолетовые звуки. И деревья с листьями в виде звука цифры Глюк.
— И что делают эти деревья?
— Вежливо пукают стрекозами.
Я задумалась. Потом кивнула. Логично. Всё в этом мире куда-то ведёт, и если деревья вежливо пукают стрекозами, значит, так и надо. Значит, это норма. А кто придумал, что надо быть как все — тот просто не пробовал макароны с тушёнкой под аккомпанемент фиолетовых звуков.
— Знаешь, — сказала я, — а Ивлев бы такое не выдержал.
— Ивлев уже не выдержал, — ответил он, снимая сковороду с огня. — Он ещё вчера сюда приходил. С камерой.
— И что?
— Я ему незамерзайки налил. Зелёной, с запахом жвачки. Он выпил и заплакал. Сказал, что в этом напитке сорок лет жизни.
— А откуда у тебя сорок лет жизни в незамерзайке?
— А Гагик знает.
Мы сели за стол. Котлеты были мягкие — он же говорил, что зубов у него уже нет, значит, и котлеты должны быть такими, чтобы таяли. Я полила свои макароны этим легендарным соусом — кетчуп, аджика, хрен — и сделала первый кусок.
Это было вкусно. По-настоящему вкусно. Без пинцета, без молекулярной пены, без мишленовских звёзд. Просто макароны с тушёнкой, приготовленные однзубой вилкой под шуршание инструкции по сборке горизонта.
— Амина, — сказал он, — а кашалоты сегодня что делают?
Я прислушалась. Из шкафа доносилось тихое, удовлетворённое бульканье.
— Кажется, они сегодня добрые. Только три Титаника утопили и успокоились.
— Хорошо. Значит, можно есть спокойно.
Мы ели. За окном, если присмотреться, действительно проходили деревья с листьями в виде звука цифры Глюк. И вежливо пукали стрекозами. А на полке мирно стояли разводное зубило и ключ от ватерлинии — два стража нашей маленькой, безумной, самой лучшей кухни в мире.
И я подумала, что если бы Ивлев увидел это, он бы, наверное, снова заплакал. Но уже от счастья. Потому что настоящая жизнь — она не в пинцете. Она в макаронах с тушёнкой, в кашалотах в шкафу и в девушке, которая сидит напротив и верит, что перхоть нанайских щекотунчиков действительно открывает четвёртое измерение.

Если ты приедешь на наш городской рынок, то на первый взгляд не обнаружишь ничего интересного. Обычный рынок. Но не спеши. Пройди в самый дальний угол, почти у самого леса.
Примерно метров за пятьдесят до нужного места ты услышишь странное:
— Кому сапсабая? Сапсабая кому?
— Дермантин! Молодой, породистый дермантин! Недорогой, но красивый!
— Мёд настоящий, липовый! Половина сахар, половина мёд!
— Веник берёзовый! Чтоб не париться!
Но за углом вы не увидите ничего интересного. Сначала. Особенно если, как все остальные посетители рынка, куда-нибудь торопитесь. Нужно остановиться, выдохнуть и просто постоять пару минут. И тогда...
Словно из солнечного света, а может, из пасмурного тумана, перед вами проявится человек. Высокий, черноволосый, с большим носом. Он сидит на резном старинном сундуке, а в руках у него серебряная фляжка.
Он улыбнётся вам во все 44 белоснежных зуба, и вы снова услышите:
— Семочки! Жареные семочки! Не оторваться!
Он протягивает вам фляжку. А что внутри, зависит от времени года. Летом в ней будет зной, вкус утренней рыбалки и шашлыка. А зимой вы выпьете ледяную стужу и серебряный мост через реку.
Вы выпиваете и отдаёте фляжку обратно черноволосому. Он тоже сделает глоток... и тогда наверняка... ну, кузнечик вряд ли запиликает на скрипке, а вот облака вдруг обернутся резными потолочными балками из тёмного морёного дуба. А сундук превратится в зелёную стойку.
А на этой стойке... вы начинаете думать, что черноволосый отравил вас. На стойке стоят пузырьки с живой и мёртвой водой. Лежат четыре шапки-невидимки, стоят сапоги-скороходы. С верхней полки улыбается Чеширский Кот.
Мужчина протягивает вам широкую ладонь и с улыбкой сообщает:
— Тебе страшно повезло, путник! Лавка Сутрапьяна открывается не каждому. Выбирай!
Но я уже был в этой лавке не раз, поэтому могу дать совет. Не надо искать на стойке нужный вам товар. И спрашивать Сутрапьяна тоже не стоит.
Надо протянуть руку и сказать:
— Здравствуй, Сутрапьян! Давай лучше выпьем. А поговорим после.
После того как вы выпиваете по первой, можно заметить, что Чешир уже испарился, оставив только улыбку, а на стойке уже совсем другие товары. Трубка капитана Летучего Голландца, потёртая медная лампа.
И вот после второй можно рассказать Сутрапьяну, что гложет вашу душу. О чём с детства мечтается. И торговец снова улыбнётся, но уже загадочно, краем рта. И достанет из-под стойки... то, что вам нужно. Вернее, то, что вам поможет.
Я не знал, чего я хочу. Так и сказал. Тогда он вытащил из-под стойки ящик. А в нём были ключи. Обычные ключи от замков. Самые разные. Несколько десятков.
— Выбирай, друг, — сказал мне Сутрапьян и налил по третьей. — Но выбирай сердцем.
Я тогда был молод и глуп. Ну, возможно, я не слишком изменился. Я взял один из ключей в одну руку, серебряную рюмку — в другую. Мы выпили, и я спросил: а для чего мне ключ?
— Это ключ от твоей жизни, друг. Когда ключ подойдёт к замку — войди. И ты поймёшь, что ты хочешь.
Я снова посмотрел на ключ. Он был совершенно обычным, слегка поцарапанным, жёлтым. А когда я поднял глаза, то вокруг уже шумел рынок. Кто-то толкнул меня плечом, кто-то задел сумкой.
А несколько лет назад, когда мы покупали квартиру, я обнаружил на кухне запертый ящик в шкафу. Старый и пыльный. Спросил у риэлтора о ящике. Тот только пожал плечами.
И тогда я вспомнил о ключе Сутрапьяна.
Он подошёл.
А вот что я нашёл в этом ящике — это, как говорится, уже совсем другая история.