EugeneUlyanitsky

Кухня пахла тушёнкой, хреном и чем-то ещё — чем-то, что не поддавалось описанию обычными словами. Может быть, это был запах четвёртого измерения. А может, это кашалоты в шкафу снова решили поиграть в подводный боулинг, и от их возни по кухне расходились странные, вибрирующие волны.
— Амина, ты слышишь? — спросил он, не отрываясь от сковороды, где что-то угрожающе булькало.
— Слышу, — кивнула я, доставая из шкафа две тарелки. — Кашалоты опять Титаник топят?
— Нет, вроде тихо сегодня. Это, наверное, инструкция по сборке горизонта шуршит. Она в соседнем ящике, под аквариумом.
Я заглянула в ящик. Инструкция действительно шуршала. Я вежливо прикрыла ящик — нечего ей без надобности беспокоиться. Горизонт и так сойдёт.
На плите в одной сковороде томилась священная триада: макароны, тушёнка и соус из кетчупа, аджики и хрена. В другой — котлеты. Рядом, на почётном месте, стояла однзубая вилка — главный инструмент укротителя белков.
— Слушай, — сказала я, — а давай сегодня котлеты не будем стукать половником. Пусть белки живут.
— Нельзя, — серьёзно ответил он, помешивая макароны этой самой однзубой вилкой. — Если белок не стукнуть, он начнёт жрать витамины. А если он жрёт витамины и пытается вылезти — это уже не белок. Это Гагик.
— Причём тут Гагик?
— Гагик везде. Он же у худших мастеров Юго-Северной Азии учился. Ты думаешь, почему у нас на полке разводное зубило? Потому что Гагик сказал: «Если в котле что-то не так — стукни разводным зубилом». Я не знаю, как это работает, но работает.
Я посмотрела на полку. Там действительно стояло разводное зубило. Рядом с ключом от ватерлинии. Они мирно соседствовали, как два старых друга, которые вместе ходили в баню.
— А перхоть нанайских щекотунчиков? — спросила я. — Ты её сегодня сыпал?
— Обязательно. Я же у эльфов на рынке купил.
— У каких эльфов? Я местная эльфийка, я бы знала.
—Ты другая. Идрис и Мухаммад - наши эльфы,овощами испециями торгуют. Они мне сами рассказали, после двух литров араки.
— И они тебе перхоть продали?
— Щекотунчиков. Нанайских. Специально для четвёртого измерения.
— А в четвёртом измерении что?
— Фиолетовые звуки. И деревья с листьями в виде звука цифры Глюк.
— И что делают эти деревья?
— Вежливо пукают стрекозами.
Я задумалась. Потом кивнула. Логично. Всё в этом мире куда-то ведёт, и если деревья вежливо пукают стрекозами, значит, так и надо. Значит, это норма. А кто придумал, что надо быть как все — тот просто не пробовал макароны с тушёнкой под аккомпанемент фиолетовых звуков.
— Знаешь, — сказала я, — а Ивлев бы такое не выдержал.
— Ивлев уже не выдержал, — ответил он, снимая сковороду с огня. — Он ещё вчера сюда приходил. С камерой.
— И что?
— Я ему незамерзайки налил. Зелёной, с запахом жвачки. Он выпил и заплакал. Сказал, что в этом напитке сорок лет жизни.
— А откуда у тебя сорок лет жизни в незамерзайке?
— А Гагик знает.
Мы сели за стол. Котлеты были мягкие — он же говорил, что зубов у него уже нет, значит, и котлеты должны быть такими, чтобы таяли. Я полила свои макароны этим легендарным соусом — кетчуп, аджика, хрен — и сделала первый кусок.
Это было вкусно. По-настоящему вкусно. Без пинцета, без молекулярной пены, без мишленовских звёзд. Просто макароны с тушёнкой, приготовленные однзубой вилкой под шуршание инструкции по сборке горизонта.
— Амина, — сказал он, — а кашалоты сегодня что делают?
Я прислушалась. Из шкафа доносилось тихое, удовлетворённое бульканье.
— Кажется, они сегодня добрые. Только три Титаника утопили и успокоились.
— Хорошо. Значит, можно есть спокойно.
Мы ели. За окном, если присмотреться, действительно проходили деревья с листьями в виде звука цифры Глюк. И вежливо пукали стрекозами. А на полке мирно стояли разводное зубило и ключ от ватерлинии — два стража нашей маленькой, безумной, самой лучшей кухни в мире.
И я подумала, что если бы Ивлев увидел это, он бы, наверное, снова заплакал. Но уже от счастья. Потому что настоящая жизнь — она не в пинцете. Она в макаронах с тушёнкой, в кашалотах в шкафу и в девушке, которая сидит напротив и верит, что перхоть нанайских щекотунчиков действительно открывает четвёртое измерение.

Если ты приедешь на наш городской рынок, то на первый взгляд не обнаружишь ничего интересного. Обычный рынок. Но не спеши. Пройди в самый дальний угол, почти у самого леса.
Примерно метров за пятьдесят до нужного места ты услышишь странное:
— Кому сапсабая? Сапсабая кому?
— Дермантин! Молодой, породистый дермантин! Недорогой, но красивый!
— Мёд настоящий, липовый! Половина сахар, половина мёд!
— Веник берёзовый! Чтоб не париться!
Но за углом вы не увидите ничего интересного. Сначала. Особенно если, как все остальные посетители рынка, куда-нибудь торопитесь. Нужно остановиться, выдохнуть и просто постоять пару минут. И тогда...
Словно из солнечного света, а может, из пасмурного тумана, перед вами проявится человек. Высокий, черноволосый, с большим носом. Он сидит на резном старинном сундуке, а в руках у него серебряная фляжка.
Он улыбнётся вам во все 44 белоснежных зуба, и вы снова услышите:
— Семочки! Жареные семочки! Не оторваться!
Он протягивает вам фляжку. А что внутри, зависит от времени года. Летом в ней будет зной, вкус утренней рыбалки и шашлыка. А зимой вы выпьете ледяную стужу и серебряный мост через реку.
Вы выпиваете и отдаёте фляжку обратно черноволосому. Он тоже сделает глоток... и тогда наверняка... ну, кузнечик вряд ли запиликает на скрипке, а вот облака вдруг обернутся резными потолочными балками из тёмного морёного дуба. А сундук превратится в зелёную стойку.
А на этой стойке... вы начинаете думать, что черноволосый отравил вас. На стойке стоят пузырьки с живой и мёртвой водой. Лежат четыре шапки-невидимки, стоят сапоги-скороходы. С верхней полки улыбается Чеширский Кот.
Мужчина протягивает вам широкую ладонь и с улыбкой сообщает:
— Тебе страшно повезло, путник! Лавка Сутрапьяна открывается не каждому. Выбирай!
Но я уже был в этой лавке не раз, поэтому могу дать совет. Не надо искать на стойке нужный вам товар. И спрашивать Сутрапьяна тоже не стоит.
Надо протянуть руку и сказать:
— Здравствуй, Сутрапьян! Давай лучше выпьем. А поговорим после.
После того как вы выпиваете по первой, можно заметить, что Чешир уже испарился, оставив только улыбку, а на стойке уже совсем другие товары. Трубка капитана Летучего Голландца, потёртая медная лампа.
И вот после второй можно рассказать Сутрапьяну, что гложет вашу душу. О чём с детства мечтается. И торговец снова улыбнётся, но уже загадочно, краем рта. И достанет из-под стойки... то, что вам нужно. Вернее, то, что вам поможет.
Я не знал, чего я хочу. Так и сказал. Тогда он вытащил из-под стойки ящик. А в нём были ключи. Обычные ключи от замков. Самые разные. Несколько десятков.
— Выбирай, друг, — сказал мне Сутрапьян и налил по третьей. — Но выбирай сердцем.
Я тогда был молод и глуп. Ну, возможно, я не слишком изменился. Я взял один из ключей в одну руку, серебряную рюмку — в другую. Мы выпили, и я спросил: а для чего мне ключ?
— Это ключ от твоей жизни, друг. Когда ключ подойдёт к замку — войди. И ты поймёшь, что ты хочешь.
Я снова посмотрел на ключ. Он был совершенно обычным, слегка поцарапанным, жёлтым. А когда я поднял глаза, то вокруг уже шумел рынок. Кто-то толкнул меня плечом, кто-то задел сумкой.
А несколько лет назад, когда мы покупали квартиру, я обнаружил на кухне запертый ящик в шкафу. Старый и пыльный. Спросил у риэлтора о ящике. Тот только пожал плечами.
И тогда я вспомнил о ключе Сутрапьяна.
Он подошёл.
А вот что я нашёл в этом ящике — это, как говорится, уже совсем другая история.

Жили в деревне дед и бабка. Жили они не богато, закусить и то было нечем.
И говорит дед:
— Испекли, старая, хлебушек какой, что ли. А то без закуси уже печень бунтует.
А бабка и говорит:
— Ты что, старый, пыли перенюхал? Из чего печь-то? До пенсии ещё две недели, а в кошельке хрен да маленько.
Дед говорит:
— Ну, что ты как девочка? По сусекам поскреби, по амбару помети, глядишь, на пару булочек и наскребешь.
Пошла бабка в амбар, подмела. В сусеках поскребла. Намела целую лопату! Мухи засохшие, пауки в паутине, горох мышиный, пылюка всякая.
Добавила бабка грязи из лужи, заместила, да и сунула в печку. Только дрова тоже кончились, пришлось кизяком топить. И получился у неё колобок. Только страшный, как моя жизнь.
И такая вонища в доме образовалась, что все окна открыть пришлось. И сбежали дед с бабкой, пока не проветрится. А колобок глаза продрал и тоже сбежал.
Катится колобок по тропинке, навстречу ему заяц. И говорит:
— Привет, сухарь катючий! Щас я тебя жрать буду!
Колобок на него глаза поднял. Один глаз паутиной затянут, из второго муха дохлая торчит. Заяц от страха облысел и в кусты драпанул.
Катится колобок дальше. Плюхнулся в лужу. А там сидит жаба и говорит ему:
— Вот ты и приплыл, сухарик. Сейчас я тебя замочу и смоктать буду.
Колобок от тины отплевался и говорит:
— Молчи, зелёная! Меня по сусекам скребли, на кизяке пекли! Да я тебя!
Жаба со страху и утопилась в своей луже.
Закатился колобок в город. А там самокатчик. Как налетел на колобка, так в кювет и улетел. И самокат разбил, и сам переломался.
Загордился колобок и дальше покатился. Только недалеко укатился. Во-первых, сказку пора заканчивать. А во-вторых, он во двор попал.
И видит он, сидят три ханурика и вино плодово-выгодное из горла пьют. Увидели ханурики колобка и завопили радостно:
— Ура, закусь сама пришла!
Колобок подпрыгнул и говорит:
— Вы чё, совсем опухли? Да меня по сусекам скребли, на кизяке пекли, из мух сушеных месили! Вы хоть знаете, что такое сусеки?
А ханурики ему и говорят:
— А нам по фигу. Мы уже третий день без закуси бухаем.
И сожрали они колобка. Тут и сказке конец. А кто дослушал, тем и спасибо.