— Марьюшка, ты уж очень того... — робко выдохнул пыльное облачко её истлевший сосед в дырявом фраке.

— А вам бы, Наум Савельич, лучше не встревать по совести, — с укоризной произнёс Кузнецов, присаживаясь на покосившуюся лавку. — Сами же сначала друга рогоносцем за глаза величали, а как отвечать, так сразу в кусты.

— Неправда! Я всегда почитал Ивана Клементьевича за человека твёрдых моральных принципов и...

— И спали с его женой, — проворчал Семён. «И вот не надоест же им браниться, сто двадцать лет прошло, а всё отношения выясняют!».

— Сам виноват! Нечего было шляться, — потрясала костлявым кулачком Марья Никодимовна. — Он-то и в клубе, и в собрании. То на охоту, то на пароходе кататься. А мне что, только дома скучать да кисет вышивать? Вот и нашлось, кому приласкать да утешить!

— Вот, кстати, если б кисет любовнику не подарили, может и не вскрылся бы ваш адюльтер уездный, — усмехнулся Кузнецов.

— Я не дал бы развода! — важно выпятил иссохшие рёбра Иван Клементьевич. — Но всегда подозревал в ней склонность к распутству!

— Вы просто не ценили её недюжинную натуру! — запальчиво воскликнул Наум Савельевич.

— Да если б не вы, два болвана, я ...!

Семён знал хороший способ заставить замолчать старых мертвецов. Не зря ведь нашёл в библиотеке сканы дореволюционных газет и прочитал о таинственном тройном убийстве. Он встал и потянулся, в спине хрустнуло:

— Вы мне лучше ответьте, кто из вас в тот вечер отравил жаркое из говядины? А?

Призраки затихли, с минуту угрюмо колыхались над могилами, затем снова просочились в землю. Кузнецов хмыкнул и покатился дальше со своей тачкой.

— Красота мужчины в уме и том месте, которое супруг вам, видимо, ещё не демонстрировал, — Вирд осклабился, показывая здоровые мелкие зубы. Фрейлины фыркнули, новобрачная залилась румянцем. Он продолжил: — В Дорвейле шут днём жонглирует настроением монарха, а по ночам вертит его жену.

— Ты мерзок! — прикрикнул канцлер. — Вольности недопустимы!

— Тогда велите арестовать всех блох, ваша милость, — поклонился горбун. — Ибо они с вопиющей вольностью одинаково кусают свинопаса, епископа и герцога.

— Почему вы не прогоните этого урода? — канцлер обратился к королю.

— Его величеству придётся смеяться над самим собой, а это редко, кому под силу, — взмахнул бархатным колпаком шут. Король с улыбкой бросил ему кошелёк золота.

Ночью Вирд сидел за письменным столом при свечах. Сзади послышались шаги и шорох платья вдовой статс-дамы. Тёплые нежные ручки ласково обвили шею и стали бережно сильно гладить кривые дубовые плечи. Шут зажмурился от удовольствия. Дама обняла его, прижимая седую голову к мягкой груди. Вирд слышал быстрый стук разгорячённого сердца, запах липового цвета и мёда. Её поцелуй жадный и требовательный.

— Не злоупотребляй, — он отстранился, чтобы отдышаться, и погрозил пальцем.

— Ты — моё единственное излишество, — сочные губы женщины капризно изогнулись. — Не лишай меня наслаждения!

— Иди в кровать, грейся, — усмехнулся шут. И вывел на бумаге: «Женская любовь хороший яд, сначала греет, потом жжёт. И вдруг ты уже не чувствуешь боли, но не потому, что выздоровел!».

Стеклянные створки дверей с шорохом сдвинулись, будто бы прищемив её сердце. Она тяжело вздохнула и поникла, тупо глядя на коробки товара. Каждый вечер она ждёт его появления, но боится себе в этом признаться. Не очень высокий, крепкий, всегда выбрит и одеколоном пахнет. Мужчина вроде бы обычный, но в его глазах есть что-то неуловимо детское, беззащитное.

«Опять ты промолчала, дура несчастная! Вот как видишь его, сразу как язык проглотила. Да, конечно же, стопудово у него есть юная, свежая и стильная. Кому ты нужна, старая и толстая колода, давно уже не котируешься! Что ему с тобой делать – чай с рулетом пить и сериал смотреть? Размечталась, кляча, чтоб встречал после работы, да потом в маршрутке обнимал? Ой, да забудь, не светит тебе!».

Она почувствовала себя воздушным шаром, из которого выпустили воздух, уродливым и сморщенным. Уныло сгорбилась и повернулась к полкам, возвращаясь к работе.

«Да чтоб вас!» — в сердцах плюнул ангел и поднял глаза к небу: — «Опять не заговорили! Ну сколько можно, Господи?! Ты даровал людям речь и разум, дай же им сил пользоваться этим бесценным подарком хотя бы для собственного счастья!».