Затем невозмутимо наблюдала, как похабная ухмылка сменилась замешательством, а затем страхом. Защищая хозяйку, собака неслась из чащи, под могучими лапами трещал хворост и ломался сушняк. Выскочив на дорогу, грозно рыча и скалясь, животное замерло, готовое к смертоносному прыжку. Олеся любовалась питомцем: примерно полтора метра в холке, два метра до кончика хвоста, вздыбленный бурый мех и мощная медвежья мускулатура. Черты гиены дали высокий уровень тестостерона, сильный иммунитет и передние ноги длиннее задних. Олеся проводила равнодушным взглядом убегающего с визгом человека, повернулась к зверю, и сердце кольнула печаль. Они вместе так ненадолго: «Ген, кодирующий повышенный синтез гормона роста, позволил химерному организму развиваться в разы быстрее. Но как замедлить старение?».

Генно-отредактированная собака принюхалась к следам мочи, оглянулась, удивлённо шевельнув округлыми ушами, и вопросительно мявкнула.

— Нет, Буся, всё. Вкусняшку дома получишь, — умилённо рассмеялась Олеся, и зверь радостно завилял хвостом.

В Центре тестировали лекарства, создавали модели болезней и модифицировали животных для сельского хозяйства. Олеся всю жизнь посвятила науке, идеальные питомцы заменили ей детей. Во всех мутантах она пестовала лучшие качества, гордилась результатами и переживала провалы. Собака прижалась широким лбом к женщине, и та нежно погладила косматого монстра: «К чёрту этику и протоколы безопасности! Я всё равно найду нужную последовательность генов, интегрирование которой даст новому созданию долгую здоровую жизнь!».

Пошли дальше по парку. Звериные когти клацали по асфальту. Время от времени животное оборачивалось на хозяйку, как будто бы говоря: «Не бойся, маленькая, я с тобой!». И Олеся чувствовала покой, который не могла измерить ни одна лаборатория в мире.

— Марьюшка, ты уж очень того... — робко выдохнул пыльное облачко её истлевший сосед в дырявом фраке.

— А вам бы, Наум Савельич, лучше не встревать по совести, — с укоризной произнёс Кузнецов, присаживаясь на покосившуюся лавку. — Сами же сначала друга рогоносцем за глаза величали, а как отвечать, так сразу в кусты.

— Неправда! Я всегда почитал Ивана Клементьевича за человека твёрдых моральных принципов и...

— И спали с его женой, — проворчал Семён. «И вот не надоест же им браниться, сто двадцать лет прошло, а всё отношения выясняют!».

— Сам виноват! Нечего было шляться, — потрясала костлявым кулачком Марья Никодимовна. — Он-то и в клубе, и в собрании. То на охоту, то на пароходе кататься. А мне что, только дома скучать да кисет вышивать? Вот и нашлось, кому приласкать да утешить!

— Вот, кстати, если б кисет любовнику не подарили, может и не вскрылся бы ваш адюльтер уездный, — усмехнулся Кузнецов.

— Я не дал бы развода! — важно выпятил иссохшие рёбра Иван Клементьевич. — Но всегда подозревал в ней склонность к распутству!

— Вы просто не ценили её недюжинную натуру! — запальчиво воскликнул Наум Савельевич.

— Да если б не вы, два болвана, я ...!

Семён знал хороший способ заставить замолчать старых мертвецов. Не зря ведь нашёл в библиотеке сканы дореволюционных газет и прочитал о таинственном тройном убийстве. Он встал и потянулся, в спине хрустнуло:

— Вы мне лучше ответьте, кто из вас в тот вечер отравил жаркое из говядины? А?

Призраки затихли, с минуту угрюмо колыхались над могилами, затем снова просочились в землю. Кузнецов хмыкнул и покатился дальше со своей тачкой.

— Красота мужчины в уме и том месте, которое супруг вам, видимо, ещё не демонстрировал, — Вирд осклабился, показывая здоровые мелкие зубы. Фрейлины фыркнули, новобрачная залилась румянцем. Он продолжил: — В Дорвейле шут днём жонглирует настроением монарха, а по ночам вертит его жену.

— Ты мерзок! — прикрикнул канцлер. — Вольности недопустимы!

— Тогда велите арестовать всех блох, ваша милость, — поклонился горбун. — Ибо они с вопиющей вольностью одинаково кусают свинопаса, епископа и герцога.

— Почему вы не прогоните этого урода? — канцлер обратился к королю.

— Его величеству придётся смеяться над самим собой, а это редко, кому под силу, — взмахнул бархатным колпаком шут. Король с улыбкой бросил ему кошелёк золота.

Ночью Вирд сидел за письменным столом при свечах. Сзади послышались шаги и шорох платья вдовой статс-дамы. Тёплые нежные ручки ласково обвили шею и стали бережно сильно гладить кривые дубовые плечи. Шут зажмурился от удовольствия. Дама обняла его, прижимая седую голову к мягкой груди. Вирд слышал быстрый стук разгорячённого сердца, запах липового цвета и мёда. Её поцелуй жадный и требовательный.

— Не злоупотребляй, — он отстранился, чтобы отдышаться, и погрозил пальцем.

— Ты — моё единственное излишество, — сочные губы женщины капризно изогнулись. — Не лишай меня наслаждения!

— Иди в кровать, грейся, — усмехнулся шут. И вывел на бумаге: «Женская любовь хороший яд, сначала греет, потом жжёт. И вдруг ты уже не чувствуешь боли, но не потому, что выздоровел!».

Стеклянные створки дверей с шорохом сдвинулись, будто бы прищемив её сердце. Она тяжело вздохнула и поникла, тупо глядя на коробки товара. Каждый вечер она ждёт его появления, но боится себе в этом признаться. Не очень высокий, крепкий, всегда выбрит и одеколоном пахнет. Мужчина вроде бы обычный, но в его глазах есть что-то неуловимо детское, беззащитное.

«Опять ты промолчала, дура несчастная! Вот как видишь его, сразу как язык проглотила. Да, конечно же, стопудово у него есть юная, свежая и стильная. Кому ты нужна, старая и толстая колода, давно уже не котируешься! Что ему с тобой делать – чай с рулетом пить и сериал смотреть? Размечталась, кляча, чтоб встречал после работы, да потом в маршрутке обнимал? Ой, да забудь, не светит тебе!».

Она почувствовала себя воздушным шаром, из которого выпустили воздух, уродливым и сморщенным. Уныло сгорбилась и повернулась к полкам, возвращаясь к работе.

«Да чтоб вас!» — в сердцах плюнул ангел и поднял глаза к небу: — «Опять не заговорили! Ну сколько можно, Господи?! Ты даровал людям речь и разум, дай же им сил пользоваться этим бесценным подарком хотя бы для собственного счастья!».