Вечер у плиты
Кухня пахла тушёнкой, хреном и чем-то ещё — чем-то, что не поддавалось описанию обычными словами. Может быть, это был запах четвёртого измерения. А может, это кашалоты в шкафу снова решили поиграть в подводный боулинг, и от их возни по кухне расходились странные, вибрирующие волны.
— Амина, ты слышишь? — спросил он, не отрываясь от сковороды, где что-то угрожающе булькало.
— Слышу, — кивнула я, доставая из шкафа две тарелки. — Кашалоты опять Титаник топят?
— Нет, вроде тихо сегодня. Это, наверное, инструкция по сборке горизонта шуршит. Она в соседнем ящике, под аквариумом.
Я заглянула в ящик. Инструкция действительно шуршала. Я вежливо прикрыла ящик — нечего ей без надобности беспокоиться. Горизонт и так сойдёт.
На плите в одной сковороде томилась священная триада: макароны, тушёнка и соус из кетчупа, аджики и хрена. В другой — котлеты. Рядом, на почётном месте, стояла однзубая вилка — главный инструмент укротителя белков.
— Слушай, — сказала я, — а давай сегодня котлеты не будем стукать половником. Пусть белки живут.
— Нельзя, — серьёзно ответил он, помешивая макароны этой самой однзубой вилкой. — Если белок не стукнуть, он начнёт жрать витамины. А если он жрёт витамины и пытается вылезти — это уже не белок. Это Гагик.
— Причём тут Гагик?
— Гагик везде. Он же у худших мастеров Юго-Северной Азии учился. Ты думаешь, почему у нас на полке разводное зубило? Потому что Гагик сказал: «Если в котле что-то не так — стукни разводным зубилом». Я не знаю, как это работает, но работает.
Я посмотрела на полку. Там действительно стояло разводное зубило. Рядом с ключом от ватерлинии. Они мирно соседствовали, как два старых друга, которые вместе ходили в баню.
— А перхоть нанайских щекотунчиков? — спросила я. — Ты её сегодня сыпал?
— Обязательно. Я же у эльфов на рынке купил.
— У каких эльфов? Я местная эльфийка, я бы знала.
—Ты другая. Идрис и Мухаммад - наши эльфы,овощами испециями торгуют. Они мне сами рассказали, после двух литров араки.
— И они тебе перхоть продали?
— Щекотунчиков. Нанайских. Специально для четвёртого измерения.
— А в четвёртом измерении что?
— Фиолетовые звуки. И деревья с листьями в виде звука цифры Глюк.
— И что делают эти деревья?
— Вежливо пукают стрекозами.
Я задумалась. Потом кивнула. Логично. Всё в этом мире куда-то ведёт, и если деревья вежливо пукают стрекозами, значит, так и надо. Значит, это норма. А кто придумал, что надо быть как все — тот просто не пробовал макароны с тушёнкой под аккомпанемент фиолетовых звуков.
— Знаешь, — сказала я, — а Ивлев бы такое не выдержал.
— Ивлев уже не выдержал, — ответил он, снимая сковороду с огня. — Он ещё вчера сюда приходил. С камерой.
— И что?
— Я ему незамерзайки налил. Зелёной, с запахом жвачки. Он выпил и заплакал. Сказал, что в этом напитке сорок лет жизни.
— А откуда у тебя сорок лет жизни в незамерзайке?
— А Гагик знает.
Мы сели за стол. Котлеты были мягкие — он же говорил, что зубов у него уже нет, значит, и котлеты должны быть такими, чтобы таяли. Я полила свои макароны этим легендарным соусом — кетчуп, аджика, хрен — и сделала первый кусок.
Это было вкусно. По-настоящему вкусно. Без пинцета, без молекулярной пены, без мишленовских звёзд. Просто макароны с тушёнкой, приготовленные однзубой вилкой под шуршание инструкции по сборке горизонта.
— Амина, — сказал он, — а кашалоты сегодня что делают?
Я прислушалась. Из шкафа доносилось тихое, удовлетворённое бульканье.
— Кажется, они сегодня добрые. Только три Титаника утопили и успокоились.
— Хорошо. Значит, можно есть спокойно.
Мы ели. За окном, если присмотреться, действительно проходили деревья с листьями в виде звука цифры Глюк. И вежливо пукали стрекозами. А на полке мирно стояли разводное зубило и ключ от ватерлинии — два стража нашей маленькой, безумной, самой лучшей кухни в мире.
И я подумала, что если бы Ивлев увидел это, он бы, наверное, снова заплакал. Но уже от счастья. Потому что настоящая жизнь — она не в пинцете. Она в макаронах с тушёнкой, в кашалотах в шкафу и в девушке, которая сидит напротив и верит, что перхоть нанайских щекотунчиков действительно открывает четвёртое измерение.