Salen3989

"Потерпи ещё один день."

Александр Скидановский

Глава 1. Потерпи..

И директор, и воспитатели детдома, и та строгая женщина из опеки, что оформляла документы на отъезд сестры Юльки, — все они говорили одно:

— Вот закон примут, он вступит в силу, тогда и поедешь. А пока от нас ничего не зависит. Потерпи.

Андрей, конечно, потерпит. Хорошо. Просто обидно. Уже вроде как настроился поехать. И куда — за границу. За свои четырнадцать лет он дальше своего посёлка и города ни разу нигде не был. И люди из той иностранной семьи такие интересные. Улыбаются постоянно. Да так, что можно легко пересчитать все зубы их белоснежной улыбки. Столько зубов, сколько было у них двоих, не было во всей его прошлой настоящей семье, если пересчитать всех-всех, включая самого Андрюху. Только может собаку не считать.

«Это от плохого питания», — сказал врач про выпавшие Андрюхины зубы на медосмотре, когда их с мелкой забрала опека в детдом. Но это он ошибся. Новые зубы ведь так и не выросли. А здесь-то в детдоме питание было нормальным.

Но закон так и не приняли. Вернее, приняли, но он не подходил для Андрюхи. И получилось так, что он живёт здесь, а Юлька, младшая его сестра, живёт там. За океаном.

Но за неё он уже не переживал. Мелкая — так он её привык называть ещё с детства, с тех времен, когда отец не пил, а мама не болела, — говорила и писала ему, что у неё всё хорошо. Даже отлично. Операцию на позвоночник сделали, она уже двигает обеими ногами. У неё электрическое самоходное кресло и самый настоящий лифт по лестнице на второй этаж. Там у неё своя собственная комната. Джой и Майкл, её приёмная семья, сказали, что не против, а даже наоборот — очень хотят, чтобы она оставалась с ними. Потому что у них своих детей нет. А Андрею они тоже будут очень рады. Когда он наконец-то к ним приедет.

А сейчас Майкл через Красный Крест оформляет ей какое-то разрешение, по которому она может жить и лечиться в этой стране столько, сколько надо.

Три года назад отец, до этого работавший в их посёлке водителем, лишился прав. Он потерял работу и окончательно запил. Ночью он по пьяни залез в поселковый магазин, добрался до водочного отдела, разбил там все и за это сел на пять лет. Мать вначале держалась, потом тоже сильно запила. Андрей тогда учился в пятом классе, мелкая ещё в школу не ходила. Пьющие поселковые родители были, конечно, не редкость. У каждого, если не второго, то третьего одноклассника была такая история. Плохо было то, что дом, в котором жили Андрей с сестрой и редко трезвой матерью, был на самом краю улицы. И туда теперь наведывались все алкаши посёлка. А соседей у них считай не было. Как и родственников.

Помочь, защитить, даже просто накормить — получается, некому. Они с сестрой терпели, мучались и голодали всю осень. А потом перед зимой, когда в доме без дров стало невыносимо холодно, он сам позвонил в службу доверия. На следующий день приехал микроавтобус из опеки и участковый на служебной ниве. Им с сестрой сказали взять свои вещи и школьные учебники, посадили в машину и увезли поначалу в областной интернат. Андрей помнил как они с мелкой обрадовались опеке и быстро засобирались. Они сильно замёрзли, а попить горячего или теплее одеться было не во что. Юльку почти сразу положили в больницу — с продутой шеей или радикулитом грудным, что ли. Короче, с ерундой. Просто она мелкая и врать не умеет.

У неё спросили: болит что-то? Она и сказала что болит шея и хрустит в ушах. В интернате лечить некому, и её, конечно, сразу запихнули в ту районную больничку.

На беду, это было ближе к концу года, и там как раз проходили практику студенты из местного медучилища. Одна из студенток что-то сделала неправильно. Какой-то укол попал то ли в нерв, то ли ещё куда... после этого у Юльки за месяц отказала сначала левая, а потом и обе ноги. И она из этой больницы переехала уже в кресле-каталке в другую. Туда, где были такие, как она, — лежачие и неходячие. Инвалиды, в общем.

Там её и встретили эти иностранцы — Майкл с Джой. Они приехали в Россию специально искать себе ребенка, которому нужна серьёзная медицинская помощь. Хотя сами никакие не медики. Джой вообще никогда не работала. А Майкл — какой-то работяга обычный. Но своих детей у них не было. Документы тогда оформлялись быстро. Уже через полгода Юлька уехала в Америку. Делать операцию. А потом должен был уехать и он. Хорошо было бы сразу вдвоём, но Андрюха не был инвалидом. Ноги у него бегали ого-го как. А пока на него оформлялись документы он ждал. Джой и Майкл подарили тогда сразу ему хороший телефон, по которому звонили и присылали Юлькины фото. А ещё фотографии дома и его будущей комнаты.

Настоящей мальчишеской, потому что она была прямо над гаражом, даже с отдельным вторым входом по лестнице с улицы. А гараж был белого цвета сбоку от дома и под одной с ним крышей. А самое главное в гараже том стоял старый скутер Майкла, на котором он когда-то гонял, когда сам был подростком. Старый это просто название. Выглядел он просто сказочно. Майкл прислал фотку, где одной рукой показывает на скутер. А второй как бы на Андрея. Теперь это, мол, твой будет. Это было перед прошлой зимой и Новый год с Рождеством он должен был встречать уже там. И вдруг что-то случилось. Дед Мороз забыл про Андрюху и ещё про многих таких же Андрюх.

Всем вдруг всё отменили: поездки, операции, скутеры, пальмы, комнаты над гаражами. Оставили районный интернат и комнату на четверых. А ему сказали потерпи и подожди. А потом областной вообще закрыли и его перевели в городской детский дом. Где он снова пошел в школу, уже в третью на своём счёту. А сестра так и осталась там в Америке. И за полгода уже говорила по-английски и понимала почти всё. Смеялась в телефон и была неузнаваемо счастлива. Только жарко очень, говорила она. Но в доме есть кондиционер. А вдоль океана растут огромные пальмы. А сам океан холодный, такой же, как и наше Балтийское море. И в океане, оказывается, там обычно никто не купается. У всех есть бассейны. И у них дома тоже есть бассейн.

Размером с их старый дом в посёлке.

Короче, у мелкой, слава богу, началась буржуйская жизнь. Андрей был очень рад за неё. Она хорошая и никогда не хныкала зря. Жаль, ему с ней вместе не довелось побуржуйствовать.

Эти Майкл и Джой всё равно регулярно ему звонили, но по-русски они знали только несколько слов и просто улыбались и приветливо махали руками в экран. Ещё Майкл через Юльку передал, что поддерживает связь с опекой и администрацией детдома и с юристами. Он будет пытаться законным путём вытащить его к ним. Но когда это получится — сорри, парень, — неизвестно.

Поэтому Андрюха опять слышал это привычное слово. Потерпи. Он его слышал за свои четырнадцать лет жизни сотни раз. И дома от трезвой ещё матери когда буянил отец. И после драк на улице от пацанов-друзей, и сам себе когда был голодный и замерзал с сестрой в доме.

— Потерпи.

Андрюха терпел. Он улыбался Майклу и Джой в экран телефона и махал им рукой. Главное, что у мелкой всё было хорошо.

Глава 2. Центр

В их детский центр тоже иногда приезжали какие-то люди, и даже целые семьи. Они подбирали себе тех, кто хочет жить не в казённом доме, а в доме с приёмной семьей. Теперь так можно. Не обязательно усыновлять. Просто поживи, если хочешь, с нами. Андрюха прошел через две такие семьи. Пожил по нескольку месяцев и больше не хотел. Не то чтобы там обижали или что-то было особенно плохо. Нет, просто там ты вроде как в доме, но чувствуешь себя гостем. Во-вторых, свободы намного меньше. А в-третьих, народу в этих домах было по пять-семь детей. И все приёмные, мелкие и друг другу совсем чужие.

В детдоме как-то поспокойней и посвободней. Даже если и вчетвером в одной комнате. К тому же Майкл переводил деньги на его счёт в детский дом каждый месяц. Они там копились, и когда Андрею исполнится шестнадцать и он уедет в училище в общагу, эти деньги ему должны полностью отдать. А сейчас ему выдавали оттуда что-то вроде стипендии — по три тысячи в месяц. На эти деньги он под присмотром воспитателя обычно покупал сладкое раз в неделю на всю комнату, чтобы угостить пацанов. Ну и себе что надо по мелочам.

Ладно, поживём пока и здесь. В детдоме... Теперь, правда, после принятия нового закона, вывеску детский дом сняли. Её поменяли на «Центр временного пребывания детей, попавших в сложную жизненную ситуацию». Вывеска новая, а всё остальное старое. И по-старому все так и говорили — детдом. Только директриса постоянно доставала и просила не забывать называть дом «центром».

Да что центр, что детдом — всё те же стены. Только спонсоры всякие стали приезжать чуть ли не через день. И это реально напрягало. Придешь после школы, охота просто поваляться и отдохнуть, но Павловна уже бежит:

— Все собираемся в актовом через десять минут!

И все, включая мелкоту, которая ещё в школу не ходила, одинаково дружно ругались про себя и плелись в актовый зал на это надоевшее представление.

Спонсоры в разного цвета мундирах и форме сидели на первом ряду, смотрели всем приевшийся, скучный концерт. Потом оставляли какие-то коробки, долго фоткались на их фоне вместе с воспитанниками и сразу уезжали. А мы все наскоро делали уроки, ужинали, и свободного времени опять ноль. И сразу спать. Режим.

Ещё в комнатах поменяли кровати. Потому что как сказали воспитатели, «нас уплотнили». Кровати поставили двухъярусные, и стали они жить не по три человека, как раньше, а по шестеро — устроили в спальнях целое общежитие. Весь первый этаж отдали под мелких, которых раньше здесь вообще не было. Их свезли со всей области, так как там другие приюты позакрывали. Часть малых, конечно, раздали по семьям. Но это тех, кто одинокий. А у кого были братья или сестры — таких детей люди брать к себе не очень хотели. Потому что по закону брать надо или всех сразу или ни одного. Лишняя обуза. Так что сёстры и братья, кто большими семьями был, жили все вместе. Им так спокойней и веселее даже. А Андрюха один.

А он и привык уже что один.

В бывшей Андрюхиной комнате, где его кровать стояла около окна, теперь сделали игровой зал для малышей. Поставили по кругу цветные парты, покрасили стены, а на стену повесили плоский телек. Пол застелили мягким ковролином. Делали этот ремонт рабочие, которые говорили по-русски с сильным акцентом.

— Вай-вай, — качали они головами, — сколько одних детей тут много, без папа-мама. Плохо, плохо.

И опять качали головами.

Комната та прошлая ещё нравилась Андрюхе, потому что вид из окна был точь-в-точь как у его родного дома в посёлке. Прямо на кусты сирени. Лежишь на кровати, смотришь в окно, а там такое же небо через ветки зимой и тень от листвы летом. Как в детстве. Только дома окна, конечно, были другие. Здесь — чистые, пластиковые, а там — рамы деревянные, с отслоившейся краской и серой пыльной ватой на дне, между треснувшими стеклами. А по краям занавески желтые от дыма табачного. Но вспомнить всё равно приятно.

Ну а так в общем, жить было можно. Еды в столовке навалом, и добавки проси сколько хочешь. Те неприятные, голодные времена в посёлке, когда они с Юлькой ходили к одноклассникам просто ради того, чтобы попить чаю с хлебом и вареньем, окончательно остались позади. И одежда теперь есть на выбор, пускай и не новая. И кроссовки не порваные. Никто тебя особо не достает. А самое главное — вокруг больше нет пьяных людей, от которых в любой момент можно ожидать вообще всё что угодно.

В новой комнате Андрюха теперь делил быт с двумя своими одноклассниками — Антохой Длинным и Юркой с Прибреги. Они были нормальные пацаны. А вот три новеньких, которых привезли из поселкового приюта, были постарше их на год-два и уже брились, выпивали, если было что и курили. Курить днем они ходили за интернатовский забор, а ночью — просто в окно. Пальцы у всех в наколках. Но вели себя спокойно. Осматривались. Учились они не в восьмом, как должны были по возрасту, и даже не в седьмом, как Андрюха с Антоном и Юркой, а только в шестом классе.

Они постоянно подсмеивались над ними:

— Вы, дурачки, формулы ненужные зубрите. А мы одно и то же который год не напрягаясь повторяем. Все равно все только справки получат. Справка это бумажка вместо аттестата. А в ней будет написано, что такой прослушал курс школьной программы. И никому она не нужна. Как и её владелец. А всё потому что детдомовских почти всегда записывали сразу в школьных журналах как учащихся с ЗПР или ОВЗ — короче, якобы с особенностями развития. Так учителям с ними проще. Не надо уроки проверять и вытягивать их из двоек. А детдомовским и наплевать. Уроки не задают и вообще в школу многие только чтобы в столовке пожрать ходили.

Глава 3. Жизнь на курорте

В приёмную семью не на океане, а на море Андрей всё-таки попал. Правда пальм и скутера там не было. И семья новая совсем не такая как Майкл и Джой. Взяли его Ольга и Борис — тоже бездетная пара, но ещё совсем не старые. У них был свой большой дом на Балтийской косе. Этим они Андрея и подкупили. Показали дом и море сразу за оградой сначала на фото. А потом и свозили посмотреть. На участке было все в зелени, стояла баня-сауна с купелью и фитобочкой из настоящего кедра. Как хвастливо рассказывал ему Борис. Комната для Андрюхи была чистая и уютная. А море было сразу за забором. Ещё когда они жили в области в посёлке, Андрюха только мечтал съездить на море. Хотя оно было и недалеко.

На электричке за пару часов доехать. Но на билет нужны деньги. Так что-только с классом когда их возили, Андрюха и был на море. А тут оно рядом, в два шага. И баня с бочкой, и комната своя. И пара эта улыбается как американцы. Только зубы у них не такие белые. Но всё оказалось совсем не так. Как выяснилось позже, парень им нужен был вовсе не ради родительской любви, а чисто как бесплатная рабочая сила для семейного бизнеса — сдачи комнат этого дома посуточно туристам.

Так что комната, которую Андрюхе торжественно пообещали при знакомстве, летом всегда сдавалась приезжим за хорошие деньги. Самого Андрея быстро переселили на неотапливаемый чердак. Там тоже была комнатушка. Как большой шкаф. И как в шкафу там хранились стопки постельного белья, которое постоянно надо было гладить. Если туристов набивалось много, Ольга с Борисом умудрялись сдать им даже собственную спальню. У них все комнаты были с отдельного входа. А сами они уезжали жить куда-то в область, в деревню к своей старухе-родственнице.

Дом на побережье они панически боялись оставить без присмотра, поэтому Андрюха оставался как за главного. Он сторожил территорию, обслуживал постояльцев, убирался, следил за садом и топил для гостей баню. Поначалу всё казалось сносным: туристы бывали щедрыми и иногда подкидывали Андрюхе неплохие чаевые.

Но постепенно Ольга и Борис начали наглеть и требовать от него всё больше и больше. На парня свалили вообще всю грязную работу: он должен был стирать и гладить постельное белье после жильцов, до блеска убирать за ними комнаты, жарить им барбекю на мангале и мотаться в магазин как бесплатный доставщик. Дошло до того, что Борис потребовал отдавать половину заработанных чаевых в «семейный бюджет». А в бане Андрюха теперь был обязан за отдельную плату тереть спины размякшим от алкоголя туристам.

В море за всё это лето он почти так ни разу и не искупался. На пляж просто не оставалось времени — весь день проходил в бесконечной работе от рассвета до заката.

Из опеки, конечно, иногда приезжали с проверками. Но всегда звонили заранее, за день до визита. К их приезду Ольга и Борис разыгрывали настоящий спектакль: наскоро выселяли туристов из «Андрюхиной комнаты», возвращали туда его вещи и создавали видимость семьи. Впрочем, инспекторам из опеки по большому счёту было наплевать. Они задавали дежурные вопросы для галочки, подписывали бумаги, делали пару фотографий, а потом частенько оставались у Бориса бесплатно париться в той самой бане, которую Андрюха для них и топил.

Несмотря на всю эту пахоту и особенно унижения со спинами в бане, возвращаться обратно в центр Андрей всё равно не хотел. Из детдома долетали нехорошие новости. По слухам, те трое старшаков из областного приюта, которые сидели в четвертом классе и брились через день, объединились ещё с приехжими и окончательно подмяли под себя весь этаж. Они завели там свои, жесткие порядки. Похожие на зоновские. Воспитатели то ли не справлялись, то ли просто закрывали глаза, так что в спальнях теперь жилось совсем несладко.

Бывшие соседи Андрюхи по комнате, Антоха Длинный и Юрка с Прибреги, иногда звонили ему и в голос завидовали его новой «жизни на курорте». Они-то думали, что Андрюха там целыми днями валяется на пляже, лопает шашлыки и купается в море.

Рассказывать им правду про чердак, бесконечную глажку чужого белья и Бориса, отбирающего последние чаевые, Андрей не стал. Зачем. Жаловаться он не любил.

А вскоре там в детдоме дела стали совсем хуже некуда. Как говорили пацаны, начался настоящий ад. Те трое старшаков из приюта быстро поняли, что воспиталкам на всё плевать, лишь бы было тихо. Началась глухая, жестокая дедовщина. У всех отбирали всё — от конфет со спонсорских подарков до денег и нормальной одежды, которую выдавали на сезон. Тех, кто пытался вякать или жаловаться, прессовали в туалетах по ночам так, чтобы синяков под одеждой видно не было.

Воспитательницы, уставшие от, как они говорили, от копеечной зарплаты, просто закрывали на это глаза. На все синяки у них был один ответ: — Сами разобрались. Мальчишки же. Подрались и помирились.

Зато теперь в центре железная дисциплина и все слушаются. Эти трое стали как бы помощниками по наведению порядка.

Антоха Длинный рассказывал по телефону, что спать в комнате стало страшно. Эти трое могли среди ночи напиться — когда получалось доставать алкоголь — и поднять всю комнату «на шмон».

Самое паршивое, что эти старшаки очень ждали возвращения Андрея. До них дошли слухи, что парня есть счёт свой денежный, будто его усыновили какие-то богатые коммерсанты на побережье, и они были уверены: у Андрюхи водятся бабки. Они как-то по пьяни так прямо Антохе и заявили: — Пусть твой кореш возвращается, мы его быстро на счётчик поставим. Будет нам на все тут сразу отстёгивать, раз такой буржуй. Или кости поломаем.

Они ведь не знали, что Борис отбирал у Андрея теперь даже копеечные чаевые.

Андрей слушал рассказы пацанов в трубку и соображал. Получалось так, что здесь его держали за раба, а в детдоме ждали как добычу. И бежать из этого капкана было абсолютно некуда.

Так что из двух зол он, пожалуй, выбрал меньшее. Жить здесь. Тут из него хотя бы делали прислугу, а не переломают кости, как будет в детдоме. Да и море, пусть и холодное, было совсем рядом — прямо за забором. И можно было выкроить минутки для него, между уборкой комнат, двора и вознёй с баней.

Скрывал Андрей правду и от Юльки. Мелкая звонила из своей Америки счастливая, вовсю щебетала по-английски и каждый раз наивно расспрашивала, как ему живётся на морском курорте. Она-то помнила, как они в детстве мечтали просто увидеть море.

Андрей включал камеру на телефоне, наводил её на верхушки сосен и темное Балтийское море за забором, улыбался и говорил, что у него всё зашибись. Зачем портить ей радость? Юлька восторженно рассказывала про свой тёплый бассейн размером с их старый поселковый двор, про новую подругу из класса, что она сама уже ходит без помощи, только пока не бегает. Андрей сидел на своём душном чердаке среди стопок чужого постельного белья и молча радовался за сестру. Главное, что хотя бы у неё началась настоящая, человеческая жизнь.

А потом лето резко кончилось, и на Балтийскую косу пришла осень. Поток туристов сразу иссяк, пляжи опустели, и вечно весёлый курорт превратился в глухое, продуваемое ветрами место. Заказы на посуточную сдачу прекратились, а вместе с ними исчезли и редкие чаевые. Отношения с Ольгой и Борисом окончательно изменились. Без денег и приезжих они стали раздражительными, вечно хмурыми и как будто вообще перестали замечать Андрея. Разыгрывать семью было не перед кем и незачем.

С чердака его, правда, спустили обратно в комнату на первом этаже — топить верх вхолостую Борису было жалко. Но теперь каждый кусок хлеба Андрею приходилось буквально отрабатывать под их совместные упрёки.

— Мы столько добра тебе сделали, забрали из детдома, живёшь на море, на тебя столько денег тратим, а выхлопа ноль, — то и дело ворчала Ольга, когда Андрей приходил из школы. Борис раздражался и разговаривал с ним как с собакой. — Давай быстреё, не тупи. Делай то, делай сё, шевелись, шевелись, не стой.

В доме воцарилась тяжёлая, давящая атмосфера, и Андрей всё чаще ловил себя на мысли, что наступающая зима принесет с собой ещё совсем новые проблемы.

Глава 4. Евгений Георгиевич

Зимой, когда Балтийскую косу штормовые ветра окончательно очистили от туристов, а Борис от злости и безделья стал совсем невыносим, в дом неожиданно приехал новый жилец. Приехал один, на целых две недели, что для глухого сезона было полной дикостью.

Это был почти старик — высокий, немного сутулый, невероятно худой, в сером длинном пальто и шляпе. Звали его Евгений Георгиевич. Так, по крайней мере, он представился Ольге, когда та с радостным лицом переписывала данные из его паспорта. Заплатил он за большую комнату сразу наперёд не торгуясь. Вещёй у него с собой не было, только небольшой портфель. Приехал он откуда-то с Урала. Был молчаливым и сторонился людей. Сказал, что отдых на море ему прописали врачи: морской воздух и покой. Поэтому и выбрался в зимний сезон.

Но самым странным в нём были глаза. Из-за толстенных стёкол очков они казались огромными, застывшими и какими-то немигающими, словно у рыбы. Евгений Георгиевич в доме почти не появлялся. Уходил рано утром и целыми днями в полном одиночестве гулял по пустому пляжу. Даже если дул холодный штормовой ветер и гудели волны. Зачем — было непонятно.

На Андрея он поначалу вообще не обращал внимания, будто парня не существовало. Но на третий день, когда Андрей пришёл в свою комнату после школы, он обнаружил на подушке старую, зачитанную книгу. Это был Эрнест Хемингуэй, «Старик и море». На форзаце корявым, прыгающим почерком было выведено:

«Рыба тоже сопротивлялась».

С этого всё и началось. Андрей книгу прочитал и она ему понравилась. Старик из книги был похож на этого старика. Они как бы подружились. Только это была странная, молчаливая дружба.

Евгений Георгиевич почти ничего не рассказывал о себе, зато умел слушать так, как никто никогда Андрея в жизни не слушал. Андрей ловил себя на том, что рассказывает этому чудному деду всё: и про Юльку в Америке, и про дедовщину в детдоме, и про спины туристов в бане. Дед, казалось, внимательно слушал, методично кивал и мерно шагал по прямой линии прибоя. Но ни о чем не переспрашивал Андрея и ничего не обсуждал.

Иногда они вечерами под закат вдвоём выходили на пляж, почти в полном молчании сидели на поваленной сосне и смотрели на волны. Евгений Георгиевич чертил палочкой на песке какие-то кривые геометрические фигуры. Потом стирал и снова чертил, но уже другие. А однажды, увидев на столе учебник Андрея по геометрии, осторожно раскрыл его. Полистал, что-то почитал, хмуря лоб и как будто что-то вспоминая. Потом усмехнулся, захлопнул обложку, подержал ещё секунду книжку в руках и положил, вернеё, бросил обратно на стол. Молча развернулся и вышел.

Странностей в нём с каждым днём открывалось всё больше. Андрей замечал, что старик никогда не смотрит на людей. Если на горизонте появлялся редкий местный житель, дед просто отводил глаза или отворачивался. А иногда, проходя мимо гуляющих влюбленных парочек, даже зажмуривался. — Я не люблю людей, Андрюша, — тихо, но отчётливо сказал он однажды, глядя на кружащих над водой чаек. — Люди — это шум. Искривление природы. А вот животные и море — это ровная чистая линия. Как твоя геометрия. Они настоящие.

Потом Андрей стал замечать вещи посерьёзнее. По ночам из комнаты старика доносился странный стрёкот: Евгений Георгиевич сидел в темноте и быстро-быстро стучал пальцами по подоконнику, выстукивая какой-то рваный ритм.

А один раз Андрей зашёл в гостевую половину, чтобы подбросить дров в печь, и замер. Старик стоял посреди комнаты, держал в руках раскрытый зонтик — хотя на улице была ночь — и увлечённо разговаривал с углом. Увидев Андрея, он сразу замолчал. Сложил зонтик и медленно сел на кровать. Пока Андрей подбросывал дрова старик посмотрел на часы, достал таблетницу из кармана и проглотил, даже не запив, какие-то двухцветные пилюли.

Андрей наконец догадался. Старик просто был ненормальным.

Он на самом деле был обычным помешанным стариком. Не буйным, а тихим, глубоко ушедшим в свой собственный, искривлённый мир. Но, как ни странно, рядом с этим безумным человеком Андрей впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Сумасшедший дед казался ему куда более нормальным и человечным, чем правильные, расчётливые и скупые Ольга с Борисом или воспитатели из его детдома.

Так незаметно прошли две оплаченные Евгением Георгиевичем недели. На вопрос Бориса, не хочет ли он продлить отдых с хорошей скидкой, старик молча покачал головой: — Нет.

Глава 5. Два чемодана

На другой день, прямо перед самым отъездом, Евгений Георгиевич вдруг заговорщически подмигнул Андрею через свои толстые стёкла и тихо сказал, что оставил для него на прощание сюрприз.

Рано-рано утром за ним приехало такси. Дед погрузился в машину в своём длинном пальто и не попрощавшись с хозяевами, уехал. Как только за воротами стих шум мотора, Андрей бросился в его бывшую комнату.

На полу он увидел два огромных, совершенно новых чемодана из плотного дорогого пластика. Старик купил их буквально вчера — специально ради этого нанимал такси и ездил куда-то в город. Оба чемодана были крепко заперты на кодовые замки, а сверху на них лежал белый почтовый конверт.

Андрей, волнуясь, разорвал бумагу.

В письме корявым, прыгающим почерком старика было написано длинное письмо:

«Дорогой Андрюша.

Пишу тебе и сам не понимаю, как это делается. Я за свою длинную, пустую, перекошенную жизнь почти никогда никому не писал настоящих писем. Документы писал. Заявления писал. Объяснительные писал. Глупые записки тоже писал. А настоящее письмо человеку — нет. Наверное, потому что людей в друзьях у меня почти не было. Наверное, только книги. Но книге письмо не напишешь.

Ты не смейся только над моими словами. Руки у меня старые, голова тоже старая, а внутри я всё равно тот самый мальчишка, который сидел когда-то на железной кровати в детдоме и ждал, что кто-нибудь войдёт в дверь и скажет: «Ну всё, парень, хватит. Теперь ты наш. Теперь тебе больше не надо терпеть». Но в двери заходили другие люди. Плохие. Похожие на твоих Бориса с Ольгой. И даже хуже. И мне приходилось терпеть.

Я думал ещё чуть-чуть. Ещё год. Ещё месяц. Ещё один день. И вот я дотерпел до старости, а того дня, ради которого терпел, так и не дождался.

Когда я увидел тебя, я сначала разозлился. Не на тебя. На себя. Потому что ты оказался тем мальчишкой, которого я давно в себе закопал. Ты ходишь, молчишь, улыбаешься, делаешь вид, что всё нормально, а глаза у тебя всё равно кричат. Я эти глаза знаю. С такими глазами не рождаются. Такие глаза людям делают другие люди.

Ты рассказал мне про сестру. Про Юльку. Про Америку. Про бассейн размером с двор. И я понял, что ты хороший. Не потому, что не злишься. Ты злишься, конечно. И правильно делаешь. А потому, что ты умеешь радоваться за другого, когда самому плохо. Это большая редкость, Андрюша. Большая. Люди обычно так не умеют.

Я не буду тебе врать: я не добрый дедушка из книжки. Я сломанный человек. Во мне много плохого, и от этого плохого уже никуда не деться. Но я хочу, чтобы хотя бы один мой поступок в этой жизни был не кривой, и не бесполезный. Пусть он будет для тебя.

Эти чемоданы — как бы подарок. Я иногда мечтал о таком подарке в своём несчастном детдомовском детстве. Поэтому это я дарю и тебе, и самому себе — тому, в прошлом. Не открывай их сегодня. Не потому, что там волшебство. Волшебства нет. Просто подарок не получится, если ты его откроешь раньше. А завтра утром я пришлю тебе смс с кодами от замков. Тогда откроешь.

Не пытайся открыть раньше. Не ломай замки. Не зови Ольгу. Не зови Бориса. Не показывай никому. И особенно не возвращайся туда, где тебя уже ждут как добычу. И ещё.

Ты не обязан становиться мной. Слышишь? Не обязан. Вот это самое главное. Я дарю тебе справедливость.

Завтра утром придёт код. Потерпи ещё один день.

Твой друг.

Тот, которого ты знал как Евгения Георгиевича».

Газета «Балтийские ведомости»

Страшная находка в гостевом доме

Жуткая трагедия разыгралась в одном из частных гостевых домов. Семейная пара была найдена задохнувшейся в двух вещёвых чемоданах. Предварительно люди были усыплены сильным снотворным. Страшную находку слишком поздно обнаружил приёмный сын этой пары. Подросток под впечатлением трагедии оставил записку и скрылся. В интересах следствия детали жуткого преступления пока не раскрываются.

Из официальной сводки УМВД по Калининградской области от 14.11.2015 г.

«Внимание, розыск! Правоохранительными органами устанавливается местонахождение неизвестного мужчины, предположительно 65-70 лет. Рост 185-190 см. Худощавого телосложения. Одет в серое демисезонное пальто. Тёмные брюки и шляпу. Носит очки с толстыми линзами. Данный гражданин проживал в указанном гостевом доме по поддельным документам на имя Кострова Евгения Георгиевича. Следствие не исключает, что действует опасный серийный убийца с явными психическими отклонениями.

Также полицией и волонтёрами разыскивается несовершеннолетний воспитанник убитой приёмной семьи, Андрей К., окончивший седьмой класс. Именно подросток обнаружил чемоданы на следующий день после отъезда постояльца, когда получил на свой мобильный телефон смс-сообщение от убийцы с кодами от замков. Предположительно потерпевшие погибли от удушья в течение первых суток.

Перед исчезновением несовершеннолетний оставил в доме записку с подробными объяснениями и оригинал прощального письма от Кострова. В своей записке Андрей указал, что в детский дом возвращаться категорически отказывается, после чего скрылся в неизвестном направлении. Всех, кто владеет информацией о местонахождении подростка или подозреваемого, просят незамедлительно обратиться в полицию».

Другие рассказы Скидановского:

https://share.google/dxW8mhoVHwBdCW3P9

Александр Скидановский.

Ванька потерялся.

Историю хочу рассказать. В неё, конечно, тяжело поверить. Только, в отличие от других каких, моя история — чистая-пречистая правда.

Год это был 1984-й. Мы только-только на Север приехали — семья наша: мама, папа, сестра-двойняшка моя и я. Нам с сестрой тогда было по 9 лет, а родители приехали по рабочей путёвке, чтобы деньги заработать. А Север — это Ямал, если правильней — Ямало-Ненецкий автономный округ. «Ненецкий» — это от местной народности название, они на хантов похожи. Ненцы — это не немцы, хотя, конечно, тоже люди. Только ростом невысокие, смуглые и в шкурах ходят. Учёных, понятно, среди них мало, хотя поучиться у них есть чему. Для них Север — дом родной, а для нас — настоящее испытание. Зимой там, на Ямале, морозы легко до пятидесяти градусов бывают, начиная прямо с ноября. Но и летом там выжить не легче: зимой мороз, а летом — болота, зверьё, комары да мошкара.

И вообще, если бы не нефть с газом, люди там, наверное, ещё веками бы не появились. Но разведали геологи запасы — и до сих пор вон качают. Вначале появились посёлки — передвижные мехколонны с домами-бочками на полозьях. Потом железная дорога протянулась, построили мосты через реки, а затем уже и городишки с пятиэтажками выросли, но это сейчас уже. А тогда только-только появились жилые островочки с сотней-другой жителей среди лесного океана.

Жили мы в таком вот посёлке, который назывался необычно — мехколонна 102. Посёлок как посёлок, северный только: домишки щитовые, дома-бочки и техника кругом. Столовую построили, школу деревянную и баню, само собой, потому что ехали все с семьями, и детей в таких посёлках-мехколоннах было как комаров. А вокруг — лес, настоящий зелёный океан, точнее сказать — лесотундра. Нет ни дорог, ни городов — одна тайга нехоженая на сотни километров. Когда летишь с вертолёта, сверху всё кажется безбрежными зелёными волнами. И кругом нереальные зеркала озёр, маленьких и больших — тысячи и тысячи их по всей тайге. Вода в них — настоящее полированное зеркало, даже лучше, чем домашнее: видно абсолютно всё — небо, облака, деревья. Вот такая природа фантастическая там, а ещё в лесу стоит настоящая природная тишина, ведь человеческого шума на сотни километров нет. Вертолёт улетел, звук пропал — и всё. На Земле мало где осталось таких мест, чтобы тишину эту услышать.

Ну и в тайге этой нехоженой грибов и ягод — просто глаза разбегаются. Все жители мехколонны нашей, понятное дело, заготавливали их на зиму. Грибы в основном сушили: продевали на нитку и развешивали вокруг наших жилых бочек, так что всё стояло как в паутине. Потом, как высохнут, высыпали в мешки, а зимой жарили с картошкой или варили грибной суп. Объедение, кстати — за уши не оттащишь!

А напротив нашей бочки жила одна молодая семья, и у них тоже было двое детей — два пацана. Один как мы, а другой помладше. Младшего звали Ванька, он во втором классе учился. Мы с сестрой с ними дружили и постоянно бегали в гости друг к другу. Помню его до сих пор отлично, Ваньку этого: ушастый такой, шустренький. Мы его так и звали — Ушастик, а он не обижался.

А случилось всё в августе. Август на Севере — это сезон сбора всего лесного, ягода растёт как трава на лугу. В любом месте сядешь на землю — штаны от неё сразу перепачкаешь. Брусника, голубика, морошка, черника, клюква — собирали мешками и вёдрами. Хранить её было негде, поэтому замораживали на зиму и делали морсы. Кедровые шишки тоже собирали. Помню, подойдешь к кедрачу, бахнешь дубиной по стволу — и бежать в сторону, а шишки дождем сыплются, смоляные и тяжёлые. Потом собираешь в мешок: с одного дерева — один мешок, но урожай они почему-то дают раз в два года. А грибы — белые и красноголовики — вообще ковром сплошным везде растут, другие даже и не брали. Тоже мешками и вёдрами набирай.

И вот решили как-то несколько семей из посёлка подальше в лес забраться за ягодами-грибами — просто как пикник на выходные. Еды набрали, детей с собой взяли, только вот собаку взять не догадались. Поехали на машине «Урал»-вахтовка — огромная такая, с пассажирским кузовом жёлтого цвета (тогда только на таких полноприводных вездеходах и ездили). И с ними наши соседи поехали со своими пацанами. Отъехали они от мехколонны километра на три всего — пока машина ехать могла. Место выбрали повыше, остановились и разбрелись с вёдрами вокруг. Грибы собирают, ягоду тоже, а как ведро наполнится — идут и прямо в машине горой высыпают на пол.

Ванька с отцом рядом ходил-ходил, а потом надоело ему. Говорит:

— Пап, я в машину пойду, комары тут заели меня.

Отец ему отвечает:

— Иди вот так прямо. Пройдёшь сто шагов, за деревьями кузов жёлтый увидишь. Там сиди и нас жди тогда.

Ванька и пошёл. Отец его через полчаса к машине вернулся, а Ваньки нету. Ну, думает, наверное, надоело в кузове сидеть и с кем-то из грибников отошёл. Потом, часа через два, начали все собираться. А поехало их человек двадцать с детьми. Все пришли, а Ваньки нет. Водитель и сигналил, и кричали все, и даже из ружья пальнули — нету Ваньки.

Ну, конечно, взрослые на поиск пошли, а вахтовка с детьми в мехколонну погнала. Я помню, как к нам в бочку ночью уже постучали — отец пошёл открывать. Это людей собирали по домам, чтобы ехать Ваньку искать, так что все взрослые этой ночью были в лесу. На следующий день нефтяники выделили вертолёт. Искали Ваньку долго, его отец и на второй неделе не успокоился, в лесу, считай, и жил — всё простить себе не мог, что не провёл сына до машины.

А август, повторяю, это такое время, когда ночью уже и заморозки бывают. В лесу выжить даже ночь-две сложно, а ходить по нему ещё сложнее — тайга везде заболоченная. Вместо земли с травой кругом мох, и идёшь по нему, как по мягким подушкам. Забрести в болото — дважды два. Я сам помню, сколько раз так заходил: вроде не так топко было, идёшь, идёшь, а потом раз — и вода впереди. Поворачиваешь назад, пройдёшь немного — и там вода, откуда только взялась! В одну сторону, в другую — везде топь. Как зашёл сюда — непонятно, а выйти как — тем более. Видимо, Ванька так и попал в болотную ловушку.

А ещё ведь зверей полно. Самые нехорошие — это медведи. В августе они не голодные, но всё равно опасные: около жилья ходят, на помойку заглядывают, а собаки только лают на них по ночам. Медведь никого в лесу не боится, человека за три километра чует — нюх у него лучше, чем у собаки. Бегает быстрее лошади, машину на грунтовой дороге легко догоняет, а на дерево взбирается быстрее кошки: только внизу был — секунда, и уже где-то там, наверху. Настоящий король лесной или хозяин тайги. На человека он нападает редко, но нападает, особенно на детей. Ещё росомахи очень опасные в лесу: размером с большую собаку, но лапы как у медведя. Эта вообще ничего не боится и выносливая как трактор. Рассказывали, как она за оленем охотится: берёт его на измор, ходит за ним сутками без остановки, пока олень сам не устанет и не упадёт. На деревьях рыси живут ещё — размером с крупную кошку, а силы ого-го, того же оленя легко добудет, а про ребёнка и говорить нечего. Ну и волки есть, понятно, песцы и лисы, гадюки ползают болотные...

Но самый страшный зверь в летней тайге — это мошкара. Комары ещё ладно, летают тучей, но мошкара ещё страшнее: мелкая, везде пролезет, кружит как тучка вокруг и словно кусочек отъедает от тебя — ранка потом очень болезненная. А их столько кружит, что воздух кажется тёмным: вдохнёшь неосторожно — и легко ими наглотаться. Эта мошка человека за часы погубить может.

Случай страшный был у нас как-то: муж жену на измене поймал и в лес отвёз. Летом было, прямо рядом с дорогой. Привязал её, гад, к дереву и ушёл. Она несколько часов там всего пробыла, пока её грибники не услышали. Отвязали, отвезли в больницу, а спасти не смогли — заела мошкара насмерть. А если пьяный дурак какой уснёт на охоте открытый в лесу — та же история: или вообще не проснётся, или лицо до кости объедено. Зэки раньше в местных лагерях солидолом толсто смазывали кожу, только так и спасались. А хантов и ненцев комары, как нам тогда казалось, почти не кусали. Почему — непонятно: или потому, что не моются они так, как приезжие, и кожа у них сальная, или ещё что-то. А белого человека за несколько часов заедят. Мы в лес все ходили в специальных сетках, мазались всякими средствами (помню, «Дэта» называлась), одежда обязательно на резинках — и всё равно несколько часов в лесу, и они уже под одеждой едят тебя вживую. Олени и те с ума сходили от этой мошкары, в болото бросались закусанные. Короче говоря, выжить в лесу в таких условиях пацану-второкласснику можно ну одну-две ночи, не больше. Отец его две недели ходил, но даже следов не нашлось, так и похоронили его без могилы.

Прошло полгода. Весной вертолёт собрался местных хантов и ненцев навестить на их оленьих стойбищах. Местные эти весь год жили в тайге и тундре, шли за огромными стадами оленей в сотни и тысячи голов, и кочевали вместе с ними. Живут они в чумах, быт у них за тысячи лет не менялся, только вот рации им дали и пользоваться научили. Раз в полгода к ним на вертолёте прилетает врач, участковый милиционер и кто-нибудь из чиновников — проведать, как они живут-поживают.

И вот прилетает такая делегация в одну хантыйскую семью: два-три чума, человек двадцать живёт. Смотрят — а среди них пацанёнок белый, русский! Ну, вертолётчики его спрашивают:

— Ты кто такой?

Он говорит:

— Я Ваня. Я летом потерялся. Живу в мехколонне 102.

У хантов спрашивают:

— Откуда пацан взялся?

Те говорят:

— Из лесу пришёл. Давно уже. Живёт вот с нами.

И главное — рация же у них есть, и обучены они, как ею пользоваться, а вот не сообщили. Но это не со зла, конечно — они вообще все как дети, наивные и добрые. Вертолётчики, понятно, пацана с собой забрали и сами сразу по рации передали, что нашли мальчика у хантов.

В общем, уже к вечеру он дома был. Состояние родителей представить если можете, то скажу, что всё равно ошибаетесь — весь посёлок от радости гудел, ведь ребёнок, считай, из мёртвых вернулся! Даже в газете очерк был потом и фото его с родителями.

А нам Ванька долго ещё в школе рассказывал, как три дня по лесу ходил, ел ягоды, грибы-сыроежки, какие знал, и воду пил из ручьёв. Он, оказывается, такой прыткий, что за три дня — отец его потом подсчитал — на 50 километров по прямой отошёл! Там как раз стойбище этих хантов стояло, а его в той стороне даже и не искали. Человек в лесу, когда блуждает, обычно по кругу ходит, а Ванька вот как-то по прямой умудрился пройти сквозь болота, озёра и реки целых 50 километров.

Медведя, говорит, видел все три дня, каждый день раз по пять. Один и тот же это был или разные — не знает: появится без звука, как ниоткуда сбоку, и рядом идёт, рычит, но не смотрит, а потом опять пропадёт. Ещё зверьё какое-то за деревьями мелькало, но летом все сытые были, так что не тронул его никто. Речки у нас там каждые два километра — узкие, как ручьи, но очень топкие, так он их на палках, как на ходулях, перепрыгивал. Спал на деревьях, лицо и руки грязью обмазал, но мошкара всё равно лицо поела так, что вмятины остались. Шёл в конце опухший уже и не видел толком ничего, глаза совсем заплыли. И главное — не провалился в топкое место ни разу, удивительно даже!

Потом собак услышал и на стадо оленей вышел, за которыми чумы стоят. Пришел к людям. Ханты его подхватили, в чум занесли, раздели, лицо намазали чем-то, глаза промыли, накормили и какими-то отварами напоили. Выходили, в общем, и он отлежался, даже не заболел. Потом его одели в одежду из оленьих шкур, обули в такие же чуни, и он с ними полгода и прожил, даже язык немного выучил.

Вот такие дела на Севере у нас случались.

Авторская страница:

https://share.google/zDi9XWda7EB5qFKQO

Скидановский Александр

Глава 1. Ангелы на плечах

«Некоторые люди настолько бедны, что у них есть только деньги».

Сенека

Привет, я это тот, кто только что шепнул тебе в правое ухо, что да, деньги не главное. Я белый ангел. Я всегда с тобой. Я сижу на твоем правом плече. Слушай меня, и совесть твоя будет чиста и спокойна. А без этого нет счастья.

Привет, а я тот, кто сказал тебе, что все это чушь. И без денег счастливым стать невозможно, это проверено миллион миллионов раз. Я это тот, кто говорит правду. Я черный ангел. Я тоже всегда с тобой. И сижу на левом плече. Слушайся меня, и ты будешь счастливым здесь и сейчас.

А я это человек, который лежит в кровати и листает ленту в телефоне. Вот наткнулся на цитату Сенеки и задумался. Это выходит, уже две тысячи лет назад люди сомневались в силе денег. И, конечно, эти двое, что как бы сидят на моих плечах, сразу стали мне нашептывать свои басни.

Я вам сам нашепчу столько... Болтать языком все могут. Лучше бы взяли и реально мне помогли, деньгами теми же, например. Слышите, нет? Эй, вы двое. Но так называемые ангелы молчали.

Вы, конечно, сейчас подумаете, что звуковые глюки, которые слышит этот, видимо, обычный шизофреник, самое обычное дело. Но в том-то и дело, что это не совсем голоса. Это как бы я внутренний свой голос сам от нечего делать делю на две части. Каждый ведь из нас сам знает, что хорошо, а что нет. Вот один раз попробовал и как-то втянулся. Как спорный вопрос появляется, так в голове сразу и начинается борьба этих двух черно-белых советчиков. Так сказать, для удобства принятия моего решения.

И я этой ерундой забиваю себе голову в то время, когда надо вставать и собираться на работу. Хотя, кстати, можно и не идти, так как у меня уроки сегодня во второй смене. Я, если что, в школе работаю. Я химик. Человек из кабинета, где висит таблица Менделеева. Обычно химик в школе — это химичка. Ну, в смысле женщина. У меня, например, в школе вела химию женщина. Маленькая такая, как молекула. Мы ее так и звали: «Молекула». А меня дети в школе зовут просто: «Вон химик идет». Или: «Алексан Владимыч». А администрация исключительно по фамилии. Например: «Коллеги, а где наш химик, где Скидановский? Почему его на педсовете опять нет? Ну конечно, он же у нас особенный».

Но помочь коллегам-учителям сейчас сходить можно. Там у них крупное общешкольное мероприятие с утра, и они там все носятся как ужаленные. А эти два типчика, что якобы сидят на моих плечах, как два попугая у пирата, никак не могут договориться и тянут меня постоянно в разные стороны.

Один из них, Белый, говорит, ты все равно будешь переживать и лучше уж встать и пойти в школу. А второй, который черный, поддакивает: давай, иди, иди. Там и так на тебе ездят кто и как хочет. А в ответ что — напомнить? Ни денег, ни благодарности.

Все же не удержался я и встал. Решил так: пойду, но пойду медленно. И там тоже не буду инициативу проявлять. Детей надо помочь организовать и расставить — хорошо. Только сначала пойду аппаратуру помогу вынести. Меня там раньше попросили. И не спеша взял колоночку в руки и понес. Принес, поставил и за второй потопал.

А зауч-организатор, смотря на меня, лопается от злости. Еще в столовой столы не сдвинуты, стулья полукругом не расставлены, а он еле ходит... Это я так мечтаю-воображаю в голове, а сам быстреньким шагом спешу на остановку. Знаю, что все равно сейчас приеду и буду там носиться как угорелый.

Глава 2. Дорога в школу

На машине я стараюсь в такие дни в школу не ездить. Такие дни — это значит дни, когда там проводятся мероприятия. Они, в смысле администрация наша школьная, мероприятия там напридумывают, отчитаются где надо, а мы расхлебывай. Приедешь на машине, и кроме таскания и развешивания чего-то, тебя еще и упросят все равно откуда-то что-то привезти. А за бензин в зарплату включим, вам говорят. И, конечно, ничего не включают.

Автобус подошел почти сразу, и я с другими стоящими на остановке втиснулся в салон. Ехать недолго, пять остановок, так что толкучку потерпеть можно. Только вот кондуктор в этом автобусе больно уж упитанная. И такая активная: вперед-назад, вперед-назад. То в спину меня пихнет, то в живот, и голос такой неприятный, орет прямо в ухо: «За проезд, за проезд». Нет, нельзя, чтобы твой день начинался, слушая вот такой вот голос.

Опять пролезла, еще и на ногу мне наступила. Хорошо, вскользь, и все равно больно. Как она тут, ползая весь день, не худеет? Если бы я неделю работал в таких условиях, то превратился бы в человека-блин. А тут еще дядя какой-то повернулся, встал рядом и таким перегаром дыхнул, что дышать стало совсем невозможно. Я еле дождался, когда откроются двери и в конце концов вывалился оттуда на две остановки раньше.

Фух, как хорошо на улице. Одышавшись и расправивши свои плечи и конечности от толчеи, я бодренько потопал пешком. Путь пролегал по тротуару мимо проезжавших потоком машин. Все равно полезнее этот выхлоп нюхать, чем дышать выхлопом того дяди. Сложно даже мне, химику, представить, что он пил. Денатурат какой-то.

Два квартала прошлись за пять минут и незаметно взбодрили, и даже как-то настроение подняли. Эти двое на моих плечах, конечно, поспорили немного, что можно и опоздать, и в автобусе не потерпеть, они вечно чем-то недовольны. Я на них внимания не обращаю. Все, почти пришел. Моя школа на той стороне дороги. Определить в городе, что где-то рядом находится школа очень просто, кругом бегают и кричат дети. А еще везде стоят знаки, где тоже нарисованы дети. Ну и конечно все ровные поверхности окружающих школу стен, изрисованы этими же детьми. Подходя к своему школьному району я начинаю здороваться. Каждый второй встреченный человек детского возраста говорит тебе здрасте, и почему-то удивленно смотрит на тебя. Дети всегда удивляются когда видят учителя вне школы. Как будто мы особые существа, которые обитают исключительно в ее стенах. И на улицу не выходят. Нет, по улицам мы тоже ходим. И как говорит директор на каждом педсовете — коллеги, не забываем что вне школы на вас внимательно смотрят. И родители и дети. И вы должны быть образцом поведения человека на улице. Что это значит? Это значит что пиво я покупаю черт знает где, а не в соседнем магазине. Причем некоторые учащиеся умудряются покупать пиво в нем, а мне вот нельзя. Но вот правила дорожного движения, я согласен, мы все соблюдаем железно. Переходить дорогу только в положенном месте. Я подошел к нарисованной на дороге зебре. Какой-то умник поставил машину на обочине прямо там, где пешеходный переход. Остановившись рядом со знаком осторожно дети, я посмотрел вначале налево, потом направо. Близко машин не было, и я вместе с каким-то мужичком стал переходить дорогу.

Улица была неширокая, в две полосы, из немецкой брусчатки, с нарисованными прямо на ней белыми полосками. Полоски уже давно постирались наполовину. На граните краска никогда долго не держится. Даже полимерная. И все равно дорожники рисуют. Мужичок торопливо шел рядом и почему-то осматривался. Потерялся, что ли. Я тоже посмотрел в ту сторону, куда и он, и вдруг увидел дорогу с этими потертыми полосками перехода сначала сверху, потом как-то сбоку, а потом вместо дороги — небо. И облака. Потом небо погасло.

Глава 3. Белый потолок

Когда я открыл глаза, то уже вместо неба увидел над собой потолок. Потолок белый и незнакомый. Скосил глаза вначале вправо, затем влево. И там, и там кровати с голубыми простынями. На кроватях лежат и сидят люди в полосатых пижамах. Я лежал, видимо, в больничной палате. Не видимо, а точно. Это больница. Только тут такой запах лекарств, пота и еще чего-то неприятного. Тот ангел, что слева, который черный, сказал: «Ну все, допрыгались. Говорил же, говорил: сиди дома. Нет, послушал этого белого дурака и поперся, вот и результат». Белый помалкивает, потому что правду говорит черный. Сидел бы дома — не был бы в больнице.

А глазами я кошу, потому что голова не поворачивается. Голова перемотана так, что как в скафандре. А руки, ноги что? Так. Руки поднимаются и опускаются вроде, пальцы тоже двигаются. Даже дулю зачем-то получилось свернуть. И на правой руке, и на левой. Левая нога тоже согнулась. А вот правая... Аяяй, нет, правая не согнулась, и даже напрячь ее оказалось больно. И даже очень больно.

Я потрогал аккуратно пальцами ногу и нащупал что-то твердое. Гипс, наверное, догадался я. Так, а еще какие сюрпризы интересно у меня? Проверить наличие внутренних органов на ощупь оказалось невозможным. Живот и остальные части были на месте и не перебинтованы. А вот что там поглубже внутри у меня — не знаю. Я прислушался к себе — вроде все нормально. Хотя вот что-то защипало в боку. Но от этого, надеюсь, не умру.

Итак, что же произошло? Надо собраться с мыслями. Я в больнице, а у меня там шведы Кемь взяли, боярин, отправляй меня обратно... Ага, если я и шутить, и фильмы любимые помню, значит, с головой все ок. Это неплохо. Плохо только то, что вокруг подозрительно тихо. Так тихо, как будто ночь и все спят. А сейчас день, и сосед вот, например, не спит. Сосед мой справа сейчас встал и куда-то пошел, хромой и в пижаме этой полосатой. И все абсолютно без звука.

Тут у меня пробежал холодок по спине. Я не слышу. Я оглох. Елки-моталки. Тут и черный застонал: «Ну все, инвалид. Мои поздравления, говорил дураку». Я ему сказал, чтобы он заткнулся. Значит, я оглох. Это плохо. Уши-то хоть целые? Поднял руки из-под одеяла вверх, но проверить уши оказалось невозможно. Ни слева, ни справа. Потому что вместо них я нащупал плотно намотанную марлю на своей голове.

Может, из-за этого и не слышу, обрадованно подумал я. Наверное, вон какой слой намотали. А зачем, кстати, столько наматывать? Перебинтовали как чемодан скотчем в аэропорту. Может, у меня голова треснула, и они ее так скрепили? Да ну. Голова не болит, а если б треснула, то болела б наверняка.

Только я это подумал, и в голову будто ударила молния. Ого-го, как больно. Я даже рукой закрыл лицо. Через пару секунд острая боль вроде отступила. Я убрал руку и увидел над собой чье-то лицо. Лицо улыбалось и что-то спрашивало. Не просто говорило, а спрашивало, судя по выражению, кивкам головы и прочей мимике. Любопытное лицо принадлежало, видимо, доктору, и доктору симпатичному. Вернее, докторше.

Глава 4. Доктор с блокнотом

Она мне улыбалась. Когда тебе человек улыбается, не улыбнуться в ответ о-о-очень тяжело, даже если ты лежишь в больничной палате и у тебя только что жутко болела голова. Я подумал: слышать тебя не слышу, а говорить-то могу, и сказал: «Здравствуйте. Я в больнице? Что случилось?»

Симпатичное лицо кивнуло, достало из нагрудного кармана халата блокнот и начало быстро писать. Пока она писала, я задал еще вопрос: «Меня что, сбила машина?» Она, не отрывая взгляда от блокнота, отрицательно покачала головой и продолжала писать. Интересно, подумал я, что же со мной случилось, но вслух спросил другое: «Почему я ничего не слышу? Я что, оглох?»

В этот раз она подняла глаза и посмотрела на меня, и тоже отрицательно покачала головой, что, конечно же, мне понравилось. Наконец она дописала, подняла блокнот на уровень моих глаз. Я прочитал. Написано было аккуратным, почти ученическим почерком:

«Рядом с вами взорвался газовый баллон в автомобиле. У вас небольшие повреждения барабанных перепонок, но со слухом у вас все в порядке. Уши закрыты берушами, поэтому вы ничего не слышите. На ноге гипс, но перелома нет, только трещина. И вообще, вы у нас надолго не задержитесь. Не переживайте».

Прочитанное, понятно, меня успокоило и даже обрадовало. И, конечно же, очнулся белый ангел. Очнулся и заговорил: «Видишь, все хорошо. Ты живой и почти здоровый. Тебе повезло». То, что мне повезло, было и так видно по моему лицу. Я прочитав заулыбался опять и сказал: «Спасибо, доктор». Она тоже улыбнулась и написала на странице: «Мы не знаем, как позвонить вашим родственникам. Продиктуйте, пожалуйста, номер телефона. Ваш телефон, к сожалению, разбился полностью».

Так, подумал я, это проблема. Родственники у меня, конечно, есть: сестра, мама, двоюродные братья где-то под Челябинском. Но телефоны наизусть я ни у кого не помнил. Что ей сказать? Тут подал голос белый ангел: «А я говорил тебе, что без семьи, без жены ты пропадешь. Ты никому не нужен. Воды стакан в старости кто принесет?» Я, не обращая внимания на его нытье, усиленно соображал. А, придумал! И, стараясь выговаривать почетче слова, сказал: «Позвоните, пожалуйста, мне на работу. Я работаю в школе, там они сообразят, как сообщить моим». И продиктовал номер школы.

Докторша еще раз мило улыбнулась, махнула мне рукой и перейдя на другую сторону палаты, подошла к другому больному.

Глава 5. Палата на шестерых

Через несколько дней с меня сняли повязку. Я перестал быть похож на водолаза в скафандре, а стал похож на обычного человека с ногой в гипсе. Таких как я в нашей палате лежало целых шесть человек, и у всех как на подбор были повреждены почему-то только нижние конечности. У троих были переломы, у одного — воспаление тазобедренного сустава, у дядьки, что лежал рядом со мной, что-то было с пяткой: трещина или еще что-то. Ну и шестой — я, тоже с трещиной в бедренной кости.

Из-за специфики повреждений мы все в основном находились в палате. Довольно быстро, если не сдружились, то стали приятелями. Мужики попались прям как на подбор: адекватные и веселые. Они мне, кстати, рассказали первыми, что же со мной случилось.

Оказывается, автомобиль, припаркованный на обочине, был переделан, видимо, каким-то самодельным умельцем под газовое оборудование. И надо же было именно в тот момент, когда я, вернее мы, переходили дорогу рядом с машиной, что-то там, видимо, подзамкнуло, и машина взорвалась. А самое ужасное, что тот мужичок, который шел рядом со мной, погиб. И погиб там, на месте.

Все это соседи по палате знали из новостей, которые показывали по телевидению. Это, говорят, даже вызвало дискуссию о запрете использования газовых баллонов, потому что пешеходный переход этот находился рядом со школой. И что было бы, если бы дорогу переходили дети? И, конечно, это известие вызвало еще какую дискуссию на моих плечах, да прямо мне в уши. Спорили они до самой ночи и так и не убедили меня: везунчик я или дурак.

Пролежал я почти две недели. Два раза меня навещали коллеги со школы, и один раз даже пришли дети. Те, с которыми у меня, я бы сказал, прям самые хорошие отношения: Петров Игорь из шестого класса, две девочки, его одноклассницы, и наш олимпиадник по химии Игорь Романчев.

Петров, оказывается, был рядом в тот момент и один из первых подошел, вернее подбежал посмотреть, что же случилось. «Я вас, — говорил он мне, — сразу узнал. Вы лежите на спине, руки в стороны и не дышите. И глаза закрыты. А на вас еще сумка ваша лежит. Я ее взял и под голову вам подложил. Чтобы она вам дышать не мешала. А голова должна быть поднята. Нас на уроках по ОБЖ учили. А тот второй дядька, он весь в крови сзади вас лежал. Я на него старался не смотреть. Его потом накрыли чем-то и увезли. Ну тут люди набежали, а я говорю: это наш учитель со школы. Потом скорая приехала, вас загрузили и увезли».

Так что в школе и без обращения из больницы сразу знали, что со мной случилось несчастье. Сестра с мамой собирались приезжать ежедневно, но я им запретил. Не, говорю, ничего не надо, хоть высплюсь. Ну, в любом случае Наташка, моя сестра, раз в два дня регулярно посещала меня. Даже если я спал, просто оставляла пакет с продуктами на тумбочке, расспрашивала соседей, как я, и тихонько уходила.

Глава 6. Выписка

К началу второй недели, лечащий врач и та самая симпатичная доктор, с которой я общался с помощью блокнота, обрадовали меня, что завтра меня выписывают. Выписывают из больницы обычно утром. Сестра Наташка приехала за мной к девяти и прождала меня аж до самого обеда, так как вещи больных были сгружены в камере хранения, а она была закрыта.

Камера эта, представлявшая на самом деле небольшой чуланчик, была заперта. Ключ от неё оказался у ночной медсестры, которая почему-то унесла его с собой и на звонки не отвечала, так как спала. Проснулась она только к обеду, тогда же и вещи мне отдали.

Почему я так подробно рассказываю про это, вы сейчас поймете. Ходили мы там по больнице в халатах с полосками, а те вещи, в которых нас привезли, — нас, я имею в виду больных, — они хранились запакованные в обычные черные пакеты, на которых были написаны фамилия больного и дата, когда его привезли. Это мне объяснила дежурная медсестра, когда наконец-то открыла этот самый чулан-камеру.

«Ищите свой пакет, там написана ваша фамилия. Переодеться можно здесь». Переодеться, в принципе, мне привезла сестра, я уже был переодет. Но пакет замотанный скотчем и неожиданно большого размера с надписью «Скидановский А. 26. 09. 2024» я, не раскрывая, взял и поспешил вниз. Там меня внизу уже давно, считай с самого утра, заждалась сидя в машине Наташка.

Через час я уже был дома, в своей квартире, наслаждался покоем, уютной домашней обстановкой. Какой все-таки приятный запах дома. Сестра убралась, мама что-то напекла, судя по запахам из духовки. Они решили меня не тревожить, оставили одного.

Глава 7. Чужая сумка

Пакет, который привез из больницы, лежал в прихожей. Я вспомнил про него только вечером. Думаю, надо ж в стирку вещи бросить, и вообще, что-то он больно тяжелый. А вдруг я чужие вещи взял? Я раскрыл его, разрезав ножницами перемотанный скотч. Ну так и есть, увидел, что да, помимо моей одежды и ботинок, там лежала довольно увесистая кожаная мужская сумка. У меня такая когда-то была. С ремнем, и тоже черного цвета. Но эта сумка явно не моя.

Вот, думаю идиоты. Все ж таки перепутали что-то, чужие вещи не туда положили. Придется назад как-то везти. Или позвонить в больницу? А может быть, там документы или еще что-то есть. Свои вещи я отнес и бросил в стиралку, сумку положил на стол. Весит ничего так однако. Да, точно такая же у меня когда-то была. Дороговастенькая, кстати, натуральная кожа. Я попытался раскрыть замок и не смог. На конце собачки, на металлической петле, еще замочек дополнительный болтался. Под ключик. Смешное препятствие, конечно. Отверткой разогнул скобочку, где висел этот замочек, открыл сумку и, как в фильмах показывают, застыл. Потому что я увидел, что сумка буквально забита денежными пачками. Просто битком, пачка на пачке. Причем пачки эти были с долларами, со стодолларовыми купюрами.

Состояние мое, конечно, описать было непросто. Откуда? Почему с моими вещами оказалась эта сумка? Такая огромная сумма, здесь, наверное, миллионы. Почему их никто не ищет? Я опустился на стул, не отрывая взгляда от денег, чтобы хоть как-то собрать мысли в кучу. А может быть, это из банка приколов?

Я взял одну пачку, подержал на ощупь, понюхал. Какой запах. Ни с чем не сравнимый запах денежной краски. Купюры, блин, еще новые, хрустящие. Как проверить, настоящие или нет, точно я не знал. Работа учителем не предполагает знакомства со стодолларовыми купюрами. Но деньги были очень похожи на настоящие: какие-то цветные ворсинки на них и полосочка эта. И тут я вспомнил про интернет. Вернее, не я, а эти двое. что на моих плечах. Они вначале, видимо, тоже были в ступоре от увиденных денег. А потом вместе заорали: «Прочитай, как проверить в интернете».

Интернет мне бегом в помощь. Через десять минут я убедился, что все девять признаков, про которые было написано в интернете, соответствуют тому, что деньги в сумке были настоящими. После этого я пересчитал пачки. Ровно сто, и в каждой по сто бумажек. Десять тысяч в пачке. Получился один миллион долларов.

Позвонить посоветоваться мне было некому. Сестре? Напугаю только. Я порылся еще в сумке и вытащил оттуда небольшой футляр, похожий на коробочку с инструментами. Раскрыл: внутри была мягкая, типа бархатная, обивка и три как бы выдавленных места. В одном лежала пластиковая бутылочка с какой-то мутной жидкостью, два других были пусты.

На внутренней крышке была приклеена бумага, на которой было написано: «Время растворения при температуре Цельсия +8... +10 — 30 суток;

при температуре +15 — 500 часов; при температуре +60 — 02: 00». Что это обозначало, было непонятно.

Я закрыл футляр и опять вернулся к пачкам. Деньги из сумки я вытащил, и пока считал, сложил их аккуратным квадратиком на столе. Получился такой немаленький куб. Первым желанием было даже сфотографировать на фоне его. И тут, конечно, два моих черно-белых приятеля заверещали в два голоса.

Громче был тот, что сидел на левом плече: «Судьба дала тебе шанс. Дается, запомни, он всегда один раз. Радуйся: твоя жизнь наконец-то поменяется. И поменяется не как ты привык, а в лучшую сторону». Белый торопливо вторил: «Нет, это не шанс. Это просто не твои деньги, и тебе счастья они не принесут. Ты должен отнести их в полицию и забыть про это».

Как? Как можно своими руками и ногами это сделать: взять и отдать все — и будущий дом, и семью с детьми, и здоровье на старости? - это черный выговаривал белому. Они кричали так громко, что я подумал: а вдруг это галлюцинация? Бывает же. Головой ведь стукнулся. Денег нет никаких, а они мне кажутся. И на ощупь, и на запах. Надо проверить как-то. Щипать себя я не стал. Я воспользовался чудесами науки. Сделал фото этого квадрата из денег и отправил сестре. Без подписи. Через минуту пикнул ответ. Смайлик веселый и подпись: «Что, мечтаешь? Да, было бы неплохо. Кстати, штора на фото как у тебя в квартире, заметил?»

Ага. Наташка подумала, что я фотку с инета скачал и прислал ей как прикол. Ладно, главное, деньги есть и это не глюк. «Конечно, не глюк, — подал голос черный с левого плеча. — Глюк — это австрийский композитор. А это твоя будущая счастливая жизнь. И не только твоя, кстати. О матери и сестре подумай. Вон как с тобой носились». Белый тоже подал голос: «Вот именно, подумай о матери и сестре. Каково им будет узнать, что ты сидишь в тюрьме или тебя застрелили где-то. А это точно будет так, такие деньги бесследно не теряются. У них есть хозяин. Неси скорее в полицию и живи спокойно и долго».

Глава 8. Кирилл Петрович Варнаков

Я задумался. Действительно. Деньги у меня в пакете лежат уже почти две недели. И тишина. Вариант один. Хозяина денег или нет или он умер, или... Стоп. Стоп. Умер тот же мужичок, что дорогу со мной переходил, он же умер сразу. Это его сумка. Точно она висела у него, я прям вспомнил отчетливо. А потом Петров, этот с шестого класса, говорил мне в больнице, что сумку мне под голову положил. С ней меня на скорой и отвезли. Вот и понятно, откуда деньги. Непонятно только, что теперь делать.

В полицию идти, вот что делать. Это, конечно, заговорил тот, белый, что на правом плече сидит. «Это деньги человека, который погиб. Может, там из-за этих денег его семья дополнительно страдает. И он сам, и все сбережения, все у них враз пропало. А тут ты, считай, так их обрадуешь».

«Кого их? — не выдержал черный с левого плеча. — Есть там семья, нету. Давно уже бы перевернули и докопались до больницы и до денег эти родственники мифические. Мужик две недели на небесах, о деньгах никто ни слуху ни духу. Это тебе подарок, значит».

В этот раз я слушал их внимательно. В общем, правду говорят оба. Могло быть и так, что люди не догадались, что скорая случайно увезла с другим пострадавшим эту сумку. Хотя нет. Таких идиотов родственников не бывает. А если бывают, то деньги им не помогут стать умнее. Надо узнать про этого мужика: кто он, откуда, почему с собой такую сумму нес. Может, он инкассатор какой? Да нет, инкассация так проходить не может. Пешком через дорогу и, главное, без последующих поисков. Значит, надо узнать все про этого человека. А как? Он в могиле уже давно.

Я задумался: где и как узнать данные погибшего? И хлопнул себя по голове. Как, как — на могилах же указано, кто там лежит. Надо найти могилу. В этих вопросах с могилами я правда не очень был незнаком. Зато с этим был знаком интернет, и, вооружившись им, я через полчаса знал, что у нас в городе два действующих кладбища. На кладбищах есть секторы погребения. И они увеличиваются по мере, так сказать, заполнения. Короче, все свежие могилы в одном месте примерно. Надо ехать на кладбище. И я на следующее же утро поехал.

Места захоронения всегда расположены подальше от города. Но тут город придвинулся совсем близко. Новые дома строились чуть ли не сразу за поворотом. Я поставил машину около часовенки. Вход на кладбище был через кованые темные ворота. Слева все было заставлено цветами и венками. И здесь тоже торговля. Потом начинаются пространства, где лежат венки, летают вороны и тишина. Не переношу эти скорбные места. Никогда здесь не был. И не хочу, конечно. Но придется. Тут с плеча подали голос оба ангела одновременно: «Обязательно придется. А вот как скоро — это зависит от того, кого из нас ты слушать будешь». Я не хотел с ними спорить, ла еще и в таком месте. Огляделся вокруг и пошел по центральной дороге в самый конец кладбища. Был день, будни, и людей почти не было видно. Кроме людей, слава богу, тоже никого.

Прошагал почти километр, а оно все не заканчивается. Целый город мертвых. И я действительно когда-то здесь буду. Мысли, конечно, невеселые тут приходят в голову. Вот наконец и последние холмики с крестами и венками. Это свежие, еще ни одного памятника нет. Я прошелся, вчитываясь в имена людей, указанных на одинаковых деревянных крестах. Чуть выше имен были фотографии. Еще недавно эти люди жили и улыбались. Да... Стоп. Могила с двумя скромными венками. На кресте фото мужчины немолодого, но и не старого. А вот же и даты. Дата смерти — это дата моего попадания в больницу. И на фото я его узнал. Да, это он. Мужичок, что переходил со мной дорогу и все оглядывался.

Если бы он спешил как я, то погибли бы вместе. А так он отстал, и вся мощь взрыва пришлась на него. Он меня, получается, как бы и спас. Ну что ж сказать. Благодарю. Я поправил веночки, постоял немного и, записав в блокнот его имя, поковылял назад к машине. Нога еще побаливала, и ходить долго было неприятно. В машине я еще раз перечитал записанные данные. Кирилл Петрович Варнаков. 1978 года рождения, на пять лет, выходит, старше меня. Можно, конечно, было сразу пробить в интернете хотя бы открытую информацию о нем, тут же, в машине. Но мне очень захотелось уехать с кладбища подальше. Тяжелое место. Даже эти двое сидели на моих плечах и молчали.

Глава 9. Петрович из водоканала

На следующий день я проснулся поздно. Могу поспать: я на больничном, тем более вчера допоздна сидел в интернете, читал, искал и переписывался со знакомыми. В итоге про этого Варнакова я знал уже немало. Работал он всю жизнь в водоканале, оператором на очистных. Я даже нашел и списался с одним однокурсником, что в водоканале, в лаборатории несколько лет возится с пробирками. Удивившись моему сообщению во «ВКонтакте», а потом и позднему звонку, и тем более расспросам про этого покойного Варнакова, которого все там звали просто Петрович, он все-таки рассказал все, что знал.

Обычный мужичок, говорил он. Незаметный. Знаешь, про покойников плохо не говорят, и я не буду. Он, кстати, неженатый был и вроде даже без детей. Такой только для себя. И вообще, он же уволился прямо перед смертью. И даже уезжать собирался. Да, точно. Мы же деньги на похороны собирали, потому что наш профком сказал: он хоть уже и не числится неделю, но человек одинокий и хоронить некому. Вот и все, что знаю. А тебе-то это зачем?

Я, что-то сбрехав неуклюже про родственников дальних, поблагодарил и отключился. Так, оператор водоканала, без семьи, эгоистичный. А, кстати, страничку в соцсетях, даже в «Одноклассниках», под фамилией его я не нашел. Или не было, или под ником другим, что и то и то странно.

Глава 10. Где спрятать миллион

Допустим, этот оператор водоканала уволился и погиб — это совпадение. Допустим, он хотел вообще уехать из Калининграда, как сказал приятель, и погиб — это тоже совпадение. Однако чтобы простой оператор водоканала погиб с сумкой, в которой лежит миллион долларов, и сюда добавить его увольнение и желание уехать, то сразу становится понятно: Варнаков влип в какую-то историю, в которой крутятся большие деньги, и погиб.

И тогда большой вопрос: несчастный случай это или, может, баллон взорван специально, когда он проходил мимо, а будет похоже, как будто просто не повезло мужику. Оказался в ненужное время в не том месте. Такие деньги — это, конечно, не навар с продажи семечек на рынке. Это какой-то криминал. Но какой криминал у оператора водоканала?

Тут с правого плеча довольно вздохнул белый ангел. — Ну наконец-то у тебя разум преобладал над жадностью. Собирайся и пошли быстрей. — Куда? — спросил я. — В полицию, деньги сдавать. Поверь, это самое разумное, что ты можешь с ними сделать. Нет на земле человека, которому бы принесла счастье вот такая история и такая сумка. — Ага, нет, — вмешался черный в разговор. — Чушь полная. Нет такого человека, которому помешала бы такая сумка. Вот это точно.

Белый возразил: — Деньги — это не все. Послушай, ты это, допустим, такой кувшин, чем-то заполненный. Разными вещами, но до самого края. И если что-то добавить в твою жизнь, то есть в твой кувшин, нового, то уйдет что-то старое. Ты бросишь туда деньги и потеряешь сам не зная что.

Черный ангел хохотнул. — Нет, я валяюсь, — сказал он. — Конечно, что-то уйдет, как он добавит в свою жизнь, или как ты там ляпнул, кувшин? Так вот уйдет бедность. Уйдет нужда. Уйдет одиночество. Уйдет скука. И еще сотня слов-синонимов безденежья уйдут. — Господи, как вас отключить? — почти застонал я. — Если вы не перестанете меня доставать нравоучениями, я найду способ больше не общаться с вами. Схожу к гипнотизеру или, правда, к психотерапевту. Мне нужны пошаговые правильные советы и размышления. Даже и поговорить не с кем. Сестре нельзя пока рассказывать, не дай бог влипнет со мной в какую-то историю. Если эти деньги я смогу тратить безопасно, то тогда, конечно. И Наташка, и мама — все заживем уже по-другому. Сейчас нельзя тратить их. Вдруг придется возвращать. — Придется, придется — тут же подтвердил белый ангел.

Черный ангел заговорил по-деловому: — Вот тебе пошаговая инструкция. Сейчас надо деньги спрятать. Я думаю, что прятать надо быстро. И не дома. Второе — вести себя так, как будто ты не получил этот миллион. То есть обычно. Третье — если ты такой трусливый, то подожди, конечно. Пока хозяин какой-нибудь на эти денежки не объявится.

Я поднялся наконец-то с кровати и решил, что действовать надо действительно шаг за шагом. Сейчас пока затаиться, а денежки припрятать. Дома, пожалуй, не стоит. А где? Закопать в лесу? Нет, ненадежно. В камеру хранения? Тоже ерунда. Надо там прятать, где денег в жизни не было и быть не может. Тут ответ пришел сам собой — конечно, в школе.

У себя в лаборантской, что в кабинете химии, наверное, не буду. Там по правилам техники безопасности ничего лишнего не должно быть. Просто некуда такую кучу засунуть. А к кому бы? Я стал перебирать в уме кабинеты коллег и понял, что лучше места, чем в кабинете труда, не найти.

Там на полках под самым потолком стояли выточенные или склеенные из дерева какие-то вазоны. Раскрашенные акварельными красками, они пылились там не один год. Просто стояли годами и еще простоят. Кабинетом заведовал, как и положено в нормальной школе, трудовик Павел Григорьевич. Обстоятельный, спокойный и философски смотрящий на жизнь человек.

Из загадочного в нем было одно — непонятно, с какой планеты он к нам прибыл сюда. На человека земного происхождения он мало походил. У меня с ним были обычные нечастые встречи-отношения. Из спирта я ему мог дать только формулу, поэтому виделись мы нечасто.

Сейчас я достал бутылку водки, стоящую еще с лета в холодильнике. Деньги сложил обратно в сумку и вспомнил про футляр. Тоже непонятная штука. И время растворения, указанное на нем. Это уже мое профессиональное. Только уж срок длинный — сотни часов. Полимеры в растворителях или кислотах — максимум часы. В щелочах могут годами. Надо полистать учебники как раз.

Еще больничный занести в отдел кадров, коллег увидеть — в общем, дела в школе есть.

Глава 11. Рюкзак с миллионом

Перед тем как выйти из дома и отправиться в школу, я стукнул себя по голове. Деньги я же не понесу в сумке этой. Вчера я их просто сложил со стола в два пакета и засунул в диван.

Черный ангел еще сказал: «Да, как в сейфе». Белый добавил: «Я был бы рад, если их украдут. Это бы значило, что у него голова целая останется как минимум». У него — это у меня. Оба эти говорящих засранца давно вышли из-под моего контроля и делали что хотели.

Предупреждаю поэтому всех: игры с разумом опасны. Заведешь вот так в голове воображаемое что-то — и все. Оно там поселится навечно и еще может тебя переживет. Я у этих черно-белых ангелов своих как-то спросил перед сном: а где вы раньше были? Почему в моей жизни в судьбоносные моменты не участвовали? Так они настолько возмутились. Припомнили мне прямо с детства истории, когда-то один, то другой были рядом. Ну и черт с ними.

Итак, нужно приготовить деньги так, чтобы их удобно было спрятать. И достать, кстати. Эти деревянные вазоны в кабинете у трудовика имели не очень широкое горлышко. Размер я, конечно, не знал, но так примерно представил, что в диаметре на две-три пачки. Поэтому я взял на кухне пакет с пакетами и, доставая их по одному, складывал в каждый по три пачки. Потом перематывал самим пакетом и сверху скотчем.

Всего получилось тридцать три таких штуки. Сотую пачку я положил во внутренний карман куртки. Непередаваемые ощущения. Иметь в кармане двухгодовую свою зарплату с отпускными и премиями.

Все свертки я сложил в рюкзак, что валялся в кладовке. Проверил, что не забыл отдельно туда сложить водку. Больничный сунул в файлик и в карман. Закрыл квартиру и поехал в школу.

Глава 12. Кабинет труда

Проезжал, кстати, через тот злополучный переход. Я так и не был там с того дня. Взрыв был такой, что выбило окна в двух домах. Сейчас, конечно, все было убрано и смыто. Стоял новый знак «Пешеходный переход». И поставили еще дополнительные: зачем-то ограничение скорости и «Остановка запрещена». Любят у нас ограничивать и запрещать.

В школе я оказался мегапопулярной личностью. Еще в тот день слух, что химика взорвали, привел к еще большим слухам: что это я себя и взорвал чем-то химическим, что, видимо, нес с собой. Так, по крайней мере, мне рассказывали коллеги, что слышали от детей. Все интересовались здоровьем и говорили: «Надо же, не повезло». Я соглашался, не спорил. Хотя тут, конечно, как посмотреть.

Отнеся больничный кадровичке, я сходил в свой кабинет. Посидел за своим столом. Посмотрел на пустые парты и понял: нет, не соскучился еще. Ни по урокам, ни по школьной шумной суете.

Отложив отдельно бутылку от свертков, я спустился вниз к трудовику. План у меня был такой. Первое: напоить человека водкой. В честь моего выздоровления. Второе: держать деньги в рюкзаке наготове. И, конечно, глаз с них не спускать. Третье: смотреть по обстановке. Как появится возможность — трудовик, например, выйдет в туалет, или уснет, или можно отправить его еще за одной бутылкой в магазин. Да, хорошая идея: дать денег, а самому, сославшись на больную ногу, остаться в мастерской.

И проверить эти вазоны: вдруг там внутри что-то хранится. В общем, если все подходит, положить все свертки в эти под хохлому гуашью расписанные емкости. Пролежат как в сейфе.

Трудовик встретил меня как всегда сдержанно. Пока не увидел торчащее из пакета горлышко бутылки. Спросив меня одними глазами: «Это что, мне?» — я так же взглядом ответил: да. И вслух сказал: — Давай понемногу за здоровье. Я, правда, за рулем, так что стопочку. А ты как хочешь.

Глава 13. Марк Твен и хохлома

Я догадывался, что трудовик Григорьевич пьет быстро и помногу. Поэтому мне предстояли нелегкие, но интересные полчаса. Всегда любопытно пообщаться с представителем внеземного разума.

Этот самый представитель, смахнув со стола кружки, поставил деревянный выкрашенный поднос, на котором стояли две стопочки и вазочка с печеньками. Посмотрев на свет принесенную мной бутылку и пробормотав: «Чиста как слеза», — он неспеша налил нам обоим, потом высоко поднял деревянную, тоже выкрашенную под хохлому стопку и пожелал мне здоровья. — И тебе того же, — сказал я, поднимая свою.

Григорьевич в ответ небрежно махнул рукой. — Такие, как я, умирают вовремя, — загадочно ответил он на мое пожелание.

Затем, почему-то тяжело вздохнув, он опрокинул в себя стопку и прополоскал водкой рот, будто это была микстура от кариеса. — Ну, рассказывай, — продолжил после этого он, принюхиваясь к печенью. — О чем? — спросил я.

Григорьевич пожал плечами. Налив нам опять поровну, он снова взял свою стопку: — Не знаю. Но ты же зачем-то пришел. Не водкой же меня угостить. Сам-то, вижу, не пьешь.

Я заверил его, что просто зашел от скуки: дома одиноко валяться на больничном. И так уже две недели на койке, охота просто поговорить. И добавил: — С человеком.

Григорьевич опять побулькал водкой во рту, надувая по очереди щеки, легко проглотил ее, словно водичку, и эхом повторил: — Просто поговорить... Ну давай просто поговорим. Просто о сложном.

Григорьевич снова взял бутылку и, наливая себе, вопросительно кивнул мне: — Ты будешь?

Так как моя деревянная хохлома все еще была полной, я замотал головой: — Не, я за рулем. Да и вообще голова болит немного.

Он согласно кивнул, опрокинул стопку, привычно ополоснул ей горло и сразу налил себе новую. — С человеком, значит, поговорить... — не спеша повторил он опять мои слова. Потом поднял на меня тяжелый взгляд: — А я вот, например, не люблю миллионеров.

Трудовик внимательно смотрел мне прямо в глаза. — Не люблю, — продолжил он. — Но если бы мне предложили им стать...

Тут подали голос молчавшие до этого мои черно-белые советчики. «Он все знает! Он все знает!» — почти в один голос заголосили они. Черный добавил: «Будет требовать половину — не больше одной пачки дай ему. А лучше дай ему вон тем молотком по башке». Белый же тоненько проблеял: «Отдай ему ты все деньги и вздохни свободно. Ты же видишь, что это не совсем человек».

Я в замешательстве уже раскрыл рот, чтобы спросить у этого инопланетного, откуда он знает про мой миллион. Как Григорьич, пробулькав следующей стопкой, коротко бросил мне: — Марк Твен. Цитата.

И, подняв на меня уже нетрезвый взгляд, спросил: — Ты любишь Марка Твена?

Я выдохнул с облегчением: — Марка Твена? Это про Тома Сойера который? Конечно, люблю.

Трудовик наконец приступил к закуске, состоящей из пряников и печенья в чайной вазочке. — Нет, — он замотал головой, пережевывая пряник. — Книга «Том Сойер» — это не про пацанов. Он писал про реку. Понимаешь? Про реку, на которой сам жил и вырос, — Миссисипи. Он мечтал стать лоцманом или шкипером. А знаешь, что означает «Марк Твен»? Это значит: путь свободен, можно плыть. У тебя под килем десять футов. То есть путь свободен. И река тебя несет вперед.

Трудовик с такой любовью рассказывал мне про Миссисипи и Марка Твена, как будто это он сам из тех краев, а писатель был его любимый друг или родственник. И они только-только вместе приплыли сюда на колесном пароходе.

Выпив очередную стопку, он продолжал уже не очень внятно рассказывать, что все великие люди любили воду. Ну, в смысле водные просторы. Короче, жидкости. Возьми, к примеру, того же Хемингуэя... Григорьевич положил мне тяжелую руку на плечо. Но быстро выпитая водка, перемешавшаяся в крови, видимо, со вчерашней еще порцией, сделала свое дело. Житель Миссисипи, так и не взяв куда-то Хемингуэя, медленно опустил голову на руку с крепко зажатой стопкой и через минуту громко захрапел, как настоящий морской боцман.

Я с интересом смотрел на него. Нет, не зря дети дали ему кличку не Папа Карло, как обычно зовут трудовиков в школах. Наши гении, как всегда, угадали с прозвищем в самое яблочко: инопланетянин — он и есть инопланетянин.

Глава 14. Вазон с полки

Так, ну ладно. Марк Твен — это хорошо, но вот деньги, кстати американские, припрятать сейчас самое время. Я подошел к стене и посмотрел на полочки с вазонами, украшавшими мастерскую.

Вазоны были сделаны из дерева каким-то особым, чудным способом. То ли их точили из пеньков на токарном станке, то ли, может, собирали по частям и склеивали. Походили на китайские вазы, но раскрашены были нашими — то ли под гжель, то ли под хохлому — рисунками. Стояли они на узеньких полках под самым потолком, на всех четырех стенах мастерской. Судя по толщине пыли, покрывавшей гуашевые бока, их никто не трогал лет десять. И высоко стоят, подумал я, дети не достанут. Это хорошо.

Я придвинул стоящий рядом табурет к стене и встал на него. Табурет моментально рассыпался, и я, чуть не завыв от боли, оказался на полу среди его обломков. Нога заболела невыносимо. Именно та правая. Попытка даже слегка повернуть ее вызывала такую острую боль, как будто в ногу вбивали стамеску.

Белый на моем плече сокрушенно заговорил: «Еще одна травма. Вторая за месяц. А он еще думает, что деньги несут ему счастье». Черный возразил: «Нечего сидеть с дураками, которые даже табуретку научить детей как делать не могут. Если бы ты смело тратил деньги, а не слушал других, то сидел бы сейчас в ресторане. На реальной Миссисипи». — Заткнитесь, — прокряхтел я им.

Боль усиливалась с каждой минутой, а не утихала. Значит, травма серьезная. Вот черт. Как не вовремя. Рюкзак с деньгами лежал под столом, где храпел трудовик. — Григорьич! — застонал я с пола.

В ответ только храп. — Григорьич! — уже громче позвал я его.

Никакой реакции. — Да Григорьич, очухайся уже! — заорал я в полный голос этому любителю жидкостей.

Храп в ответ только усилился.

Я пошарил рукой и, взяв обломок брусочка от сломанной табуретки, бросил в Григорьича. Бросок был неудачный. Брусок попал в стену. Выбрав следующий обломок посолидней, я прицелился и швырнул, стараясь попасть в спину трудовику. Деревяшка, кувыркаясь, пролетела в миллиметре от его спины и тоже грохнулась в стену за столом.

Сразу после этого со стены, покачнувшись, слетел один из вазонов, что стоял над столом Григорьевича, и, набрав скорость, прилетел точно ему на голову. Вазон, видимо, был сделан не из фанерки, а из цельного дерева, так как звук, вернее стук удара по деревянной голове трудовика, был отчетливый. Храп немедленно прекратился.

Вот черт. Но хоть так разбудил, подумал я. Однако Григорьевич хоть и перестал храпеть, но вставать не собирался. Вазон, не сломавшись после удара, пеньком откатился в сторону. А вот голова Григорьевича, видимо, сломалась. Трудовик безжизненно лежал на столе и не двигался.

Мне вдруг вспомнились его пророческие слова, сказанные мне полчаса назад: «Такие, как я, умирают вовремя». Черт бы тебя подрал... Если ты умер, то это все, мне крышка. Это я, выходит, тебя убил. Кто поверит, что случайно само упало? Нет, все по стандарту уголовных дел: сидели, выпивали двое. Потом что-то не поделили, и один ударил другого подвернувшимся предметом. Предмет вон на полу валяется. А не поделили... Вот же черт. У меня же тут деньги. Это же сейчас и скорая, и полиция, и вообще тут народу будет не протолкнуться.

Я даже застонал от ужаса. Почему я не послушал этого Белого и не отнес проклятую сумку в полицию? Сейчас бы сидел спокойно дома и чай пил. А теперь и человека угробил, и себя лет на десять.

Белый тяжко вздохнул и негромко сказал: «Это тебе урок. На будущее. Теперь хотя бы в тюрьме будешь меня слушать. Бери телефон и звони в полицию и скорую».

«Никуда не звони, нытик ты наш хрупкий. И телефон спрячь в карман! — неожиданно громко скомандовал Черный. — Умер этот или нет — еще вопрос. Кто сказал, что ты его убил? Может, он живой. Тебе надо спрятать деньги, пока никого нет. Думай, смотри куда. Вон ящик здоровый какой-то под столом, засунь рюкзак туда. Давай, ползи быстрей!»

И я почему-то, послушав его, подтянулся, кривясь от боли, на руках к столу, вернее под стол. Там, у ног Григорьича, стоял большой ящик для инструмента с крышкой. В ящике лежали на самом дне немного каких-то железочек. Я пересыпал из рюкзака в ящик перемотанные пакеты, закрыл крышку, опустил защелки, задвинул ящик обратно под стол и осторожно потрогал Григорьича за ноги. Ноги не шевелились.

«Все ж таки умер», — понял я и вздохнул. Жалко мужика.

Тут опять заговорил Белый: «Ты опять слушаешь того, кто тебе одни несчастья приносит. Зачем ты спрятал деньги? Ты же видишь, от них одни несчастья». Черный ангел немедленно вмешался: «Все правильно сделал, молодец. А чтобы чего-то добиться, надо и рискнуть, и потерпеть, и постараться. Звони вон в скорую теперь. У тебя, кстати, наверное, опять перелом».

Да. Я сделал вдох, выдох и взял телефон.

Через полчаса в мастерской было народу как на уроке. Только ученики носили белые халаты, полицейскую форму и ту одежду, которую обычно носят учителя, — а-ля деловой секонд-стиль.

Через три часа я лежал опять в палате той же больницы, одетый в такой же халат, в каком был еще позавчера. Перелома, сказали, нового у меня не было, просто старая трещина опять стала новой.

Еще у меня был гость. Вернее, гостья. Та милая докторша с блокнотом. Она, конечно, удивилась, но, что странно, как будто и обрадовалась немного. Сказала, что даже соскучилась. Потом опомнилась и, проговорив, что ей надо бежать, скоро обход, быстро ушла. Мне, честно говоря, было не до ее улыбок. Я вспоминал события трех часовой давности.

Скорая из школы быстро увезла тело Григорьича, предварительно заглянув ему в зрачки и покачав головой. Меня тоже увезли довольно быстро, уложив на носилки и с помощью физрука и физика отнеся в машину другой подъехавшей скорой. Так что полицейские, приехавшие позже всех, сказали, что приедут опрашивать меня уже в больницу.

Весь педсостав школы и учащиеся с первого по последний класс молча провожали нас. Меня, получается, в больницу, а потом в тюрьму. А Григорьича — в последний путь. Все стояли вдоль стен в коридоре, толпились на крыльце или выглядывали в окна всех трех этажей. Мое сегодняшнее посещение работы действительно было чем-то из ряда вон, что будут вспоминать и обсуждать еще долго и долго.

Я лежал и слушал спор двух своих неудачливых приятелей и думал, что Сенека был прав. Деньги приносят или ничего, или неприятности. Кстати, тот миллион так и остался лежать там, куда я с перепугу его засунул. В инструментальном ящике. Но его, наверное, уже нашли. Там ведь наверняка после убийства осмотр места преступления и все, что положено. Откроют ящик а там.. Так что еще разговоров впереди столько. У трудовика и химика был миллион долларов, и один грохнул другого. Заголовок газет, ей-богу.

С такими мыслями я заснул...

Продолжение:

https://share.google/rx5ln3LZAUcOTyMaV

Бабка Спиридониха умирала долго.

Старики обычно отдавали Богу душу, как у них в посёлке говорили, незаметно и быстро. А эта нет, не могла никак дождатся костлявой.

Ленька когда ещё жив был дед, всё к нему бегал и спрашивал и допытывался:

— Деда, а деда.... а ты когда помирать будешь, крикни меня, ладно?

Дед смотрел на него и качал головой:

— На кой тебе это надо?

— Охота глянуть на эту с косой, которая за тобой приедет. Ленька серьезно, не шутя , заглядывал в дедовы глаза- Спиридониха мне говорила: если смерть один раз увидишь — больше её бояться не будешь. Значит, она и не страшная-то, смерть. Была бы страшная — и второй раз не хотелось бы встретить. Так ведь получается- и смотрел на деда ясными своими , детскими глазами

Ленька, несмотря на свои восемь с небольшим лет, рассуждал так, как у них и взрослые мужики не рассуждали.

Поэтому к Спиридонихе, местной одинокой бабке, бегать любил.

Она вроде как и знахарка, а вроде и нет. Во-первых, грамотная была — в молодости в городе работала и служила. А во-вторых, у неё на правой ноге и на руке по шесть пальцев было.

Шестипалая такая родилась.

Потому и в девках до старости.

Отец её, пока она маленькая была, хотел один пальчик ножом с руки отнять, да мать не дала. Так в девках всю жизнь и прожила бабка . И звали ее все просто -Спиридониха.

А когда из города приехала она родителей хоронить своих, так и осталась жить в родном доме.

А в её вещах книги узелками связанные были. Соседи видели. Много книг — десятка два точно будет.

А у них на весь посёлок за всю жизнь одна книжка только и была — у батюшки отца Федора. Писание Священное. Да ещё по-старославянски написанное.

Батюшка каждый раз ее по-своему читал, ежели вслух приходилось.

Церковь поселковая пережила всё: и немцев, и до того еще революцию, и гражданскую войну, и после войны лихолетье. Всё передержала.

И видно её было издалека, кто в посёлок от станции пешком шёл.

Вначале купол искрой мелькнёт, между деревьями и холмами, потом уже стены белые с мозаикой на стёклах.

А тут рассыпалась за неделю. Ни с того ни с сего.

Угол поначалу сел.

Люди собрались, думали, что делать.

Кто говорил — надо землю копать и усиливать снизу. Кто предлагал слабую кладку угла совсем разобрать и новую сложить.

А заново следующей день встретили — считай, половины стены уже не стало. Съехала она в подвал.

Батюшка велел народу всё выносить из храма и к нему пока домой перенести. Там, мол, молельня будет.

И за неделю, будто кто-то нашептал , стены совсем разошлись.

Всё в трещинах пошла. Штукатурка белая, толщиной в ладонь, из яиц с известью делана, прямо пластами падала.

Потом ночью и купол рухнул.

Разобрали люди церковь за два дня выходных и сложили кирпич, который целый остался, в квадратные стопы.

Остальное на дорогу к мостику пустили — мостить.

Один подвал только остался. В первый же дождь водой наполнился, будто прудом стал. Гусям радость.

Вот так была церковь — и за неделю не стало.

А что там случилось — то ли фундамент поплыл, почва-то песчаная кругом, то ли ещё что.

А злые языки судачили, что как раз в ту неделю Спиридоновна в посёлок вернулась.
Приехала родителей хоронить. Да так отпеть стариков и не получилось. Не стало храма.

У неё главное и мать, и отец Богу душу оба в один день , вернее ночь отдали. Повезло старикам. Оба сразу померли.

Печь дома плохая была, угорели потихоньку.

А ведь тепло тогда было. Зачем затопили? Вроде хлеб печь хотела матушка её. Затопили, а вьюшка-то закрыта.

Так с хлебом свежим получается и померли.

Ленька, когда в школу в соседний леспромхоз ездить стал, дорогу к Спиридонихе не забывал. Приходил раза два в неделю и рассказывал ей, что в школе делал. Учебники доставал. Она рада была ему завсегда. Кроме него к ней никто и не заглядывал. Побаивались. Сосед как то дядя Митяй, коромысло с плетня у нее старое сухое снял. Мимо проезжал и что то в телеге ему подправить надо было. И в ту же неделю пьяный с лошади на переправе утоп. Так у нее люди даже яблочко свисавшее на дорогу ,срывать боялись. Не то что в гости зайти. А Ленька ничего, бегал.

Даже спорили они вдвоем иногда. Не зло спорили, а так — в охотку. Ему интересно было, что она скажет, а ей, видно, интересно было, как мальчишка рассуждает. О жизни и о всяком. Он малец сообразительный.

А тут вдруг слегла бабка.

Ленька уже в третий класс ходил. Пришёл — а Спиридониха лежит.

Дома у неё не прибрано — и то сказать, удивлятся нечему. Не для кого ей было порядок держать. Одна прожила, всё одна.

Не только из-за шестипалости, конечно.

У них в деревне вообще один мужик с хвостом как у хряка всю жизнь прожил. Уроженец местный, сразу таким уродился —и жена и семья были. Правда, на войне сгинул потом, но до этого жил как все. Сидел только боком на скамейке.

А Спиридониху сторонились потому, что чужая она всем людям какая то была.

Это значит раз.

Скотина её любаябоялась — это уже два
Никого у себя не держала. Не то что корову или козу, курицы худой не было.

Коты одни у неё жили, да и те страх какие тощие. Одни кости торчат. Это они болезни чужие на себя берут, говорила Спиридониха Леньки. Он и верил и нет. А как бабка по улице пройдёт — собаки со всех дворов заливались. Ни по кому так собаки не выли, как по ней.э

А подойти к ней боялись.

Даже те, которые овец пасли и волков душили, — и те перед бабкой хвосты поджимали. Мимо Спиридонихи бывало гонят вечером стадо, она в калитке у себя стоит.Смотрит. Так пастух идет и отворачивается , вроде ненароком дело сбоку есть какое. Лишь бы ее взгляд не встретить.Пастух тонко эти дела чувствовал, недаром на природе всю жизнь со скотиной пробыл. А собаки его страшные, зубы оскалят, зарычат, а хвосты сразу между лап.

Боятся бабку, значит.

Ну и люди от греха подальше сторонились.

Хотя вреда прямого от неё никто никогда не видел. Ничего плохого она никому не сделала.

Так только болтали разное. Говорили как чихнет бабка- по всему поселку молоко скисает. Ну это байка конечно.

У Спиридонихи в доме сушились разные травы целыми пучками. Весь потолок и подклеть увешаны были.

То ли чай варила, то ли лекарства какие.

Никто не знал, потому как никто и не ходил у неё, ничего не просил.

Сама, наверное, лечилась.

Но запах очень сильный в доме был. Ни одной мухи не было. А во дворе и Яблонька хорошая еще росла, старики сожали, и вишня шубенка летом усыпана. Так в июле ни скворцы желтоклювые, ни пацаны поселковые, никто на ее урожай не зарился. Боялись чего то.

И вот заходит Ленька после школы, смотрит — лежит бабка. Кровать у нее была низенькая и занавеска.

— Ты чего, баб, болеешь, что ли?

— Болею Ленечка . А потом вдруг говорит. — Ты бы ко мне, милок, не ходил.

— Почему это? — спрашивает.

— Да не знаю, как сказать. Нехорошо это, к умирающему человеку малому ребёнку-то ходить.

— Да ничего страшного. Вон дед помирал, я к нему каждый день бегал. То воды принесу, то ещё чего. Мне даже интересно было поглядеть на смерть эту. Ты же рассказывала, я помню. Что не страшная она. Только он ночью помер. Спали мы все. Никто не видел, как приходила она.

Бабка закашлялась.

— Да не к чему тебе смерть видеть, Ничего в ней хорошего нету. Не ходи ко мне, прошу тебя. Очень прошу.

Ленька даже немного обиделся.

Со всего посёлка только он один к ней ходил.

А тут вот — не ходи.

— Ну ладно. Может, тебе принести чего?

Решил он всё-таки не обижаться.

— Спасибо, Леничка. Ничего не надо. Иди, милый, иди.

И она помахала ему рукой на выход.

Ленька развернулся и ушёл.

Дома он рассказал матери об этом разговоре.

Мать задумалась.

— Надо, наверное, пойти позвонить в сельсовет, врача вызвать. Нехорошо человека одинокого больным оставлять-то.

И после того, как приготовила ужин, пошла. Поначалу сходила к Спиридонихе домой, сама глянула на бабку, а потом сходила на сельсовет и позвонила в районную больницу.

Дома она рассказала семейным, что Спиридониха молча её встретила, сказала спасибо.

— Мария, ничего мне не надо, — говорит, время уже мое подошло. Чего зря доктора тормошить? Может, ему к кому другому ехать надо будет, а он на меня время потратит.

И ещё попросила, чтобы ты, Ленька, к ней не шастал.

Мать посмотрела на него строго- строго.

— Она так и сказала: «Ленька ваш любил ко мне в гости приходить. Спасибо ему. Но сейчас не надо». Так что, Леонид чтобы я тебя больше у нее не видела. Понял? Мать сказала это нарочито строго. Чтобы понятно ему было , что не шутя говорит.

Ленька кивнул головой и вздохнул- понял мам.

Доктор приехал к ним в посёлок через два дня.

Осмотрел не только Спиридониху, сходил к одной роженице, у которой малые дети были и ещё одного она ждала. Ещё к кому-то ходил.

Зашёл он и к Ленькиным родителям. Мать Леньки как-никак вызывала его. Да и отца надо было глянуть.

— Ну что там, бабушка? — спросила мать у фельдшера.

Он был у них новый, молодой, и тридцати лет наверное, ещё не было. Боевой весь, шустрый, громкоголосый.

— Да что... помирать бабульке пришло время уже. Там болячек у неё такая куча — ни одна клиника не поможет.

— Так ей, может, надо что? забеспокоилась мать.

— Нет, — сказал врач — что ей надо ? Воды рядом стакан чтобы стоял, да и всё. Больше ничего не надо. Она подымается, ходит. Но долго жить не будет.

Доктор осмотрел отца Ленькиного. У его бати , при ремонте трактора , когда полуось вытягивал, выскочила грыжа, фельдшер ощупал живот и сказал:

— Оперировать надо будет. Само не пройдет. Только хуже станет. В город ехать обязательно.

Отец ворчал— Зачем ехать, здесь затолкнуть ее нельзя что ли? Ерунда такая, шишка на пузе. А врач ему в ответ - С шишкой такой и помереть запросто можно. Ущемление будет и все. Поэтому и говорю, не затягивай. Собирайся да едь. Ещё анализы там сдавать.

— Надолго ли ехать? — хмуро спросил отец Ленькин.

— Неделю, — говорит доктор — Рассчитывай не менее.

— Тьфу, — плюнул Ленькин отец. — Неделю. Здесь пахать начнем как раз. Только трактор собрал.

— Ну, моё дело сказать, я и сказал. После этого фельдшер помыл в тазике руки, сложил свой портфельчик , и попрощавшись, ушёл.

Ленька как и обещал, дом Спиридонихи обходил.

И день обходил.

И второй.

И третий.

А потом видит — вечером огонь который раз не горит. В окнах совсем темно.

Взял и после школы зашёл потихоньку. Калитку приоткрыл и шмыгнул во двор. Дверь тяжелую в хату скрипучую на себя потянул. Только открыл- коты бабкины гуськом выскочили.

В комнате темно было. Ленька нажал на выключатель.

Бабка лежала в кровати, задвинута за занавеской.

— Бабуль, ты жива там, нет? — негромко с порога спросил он.

— Кто там? — раздался слабый голос.

— Я это, баб. Я,

Ленька.

— А зачем ты пришёл?

Бабка закашлялась.

— Я ж просила тебя. Уходи, уходи.

— Так, может, тебе надо что? Гляжу, свет не горит три дня. Проведать просто я .

— Не надо ничего. Уходи.

И она опять стала кашлять.

Кашляла так, что вот-вот задохнётся.

Ленька пригляделся и увидел, что на табуретке рядом с кроватью стоит сухой стакан и пустой графин. Давно видно стоит

Он за печку глянул — ведро кухонное тоже было пустое.

Воды в доме не было ни капли

Схватил тогда ведёрко, выбежал на улицу, побежал к колонке.

Набрал его полное воды и быстро вернулся в дом.

Не хотелось, чтобы кто-то увидел на улице. Матери расскажут — будет взбучка.

— Бабушка, я воды принёс.

Он набрал стакан, и налил графин тоже до краёв. Занавеску немного сдвинул и стакан протянул ей. Попей вот бабушка, но она не отвечала.

Спиридониху было не узнать.

Лицо жёлтое, скулы торчат. Она тяжело и хрипло дышала и, похоже, и не видела сейчас никого.
Ленька погромче ей говорит- на вот воды попей.

И двумя руками протягивает ей стакан.

Бабка невидящим взглядом скользнула по нему.

И опять прошептала:

— Уходи, уходи. Колька. Она иногда его почему- то звала вместо Леньки - Колька.

— Чего ты мне гонишь-то всё? — обиженно спросил Ленька — Сколько годов ходил к тебе, всё хорошо было. Думаешь, я смерти боюсь, что ли? Да вообще не боюсь её. Ну, зайдёт — да зайдёт. Как зайдет , так и уйдёт. Я молодой , меня не тронет.

Бабка не отвечала ему, а смотрела куда-то за его спину.

Смотрела очень внимательно, почти не моргая.

Ленька почувствовал какой-то холодок на спине.

Резко повернулся.

Но там никого не было. Опять повернулся к бабкиной постели.

А старуха уже перевела взгляд на Ленькино лицо и тихо так сказала:

— Ну что ж... сам пожелал. Сделай мне последнее дело.

— Чего сделать?

— Услугу такую. Не могу сама помереть я. Помочь мне немного надо.
- Как же я помогу то, испугался Ленька

Спиридониха опять стала кашлять. Потом чужим сиплым голосом ответила. Да не бойся, открой просто крышку мне.

— Какую крышку? — удивился Ленька

— Подпола крышку открой, говорю, — уставшим голосом говорила бабка. Я не дойду сама.

У неё на кухне был подпол, как и в любом деревенском доме.

Там держали банки, картошку и другие припасы, за которыми зимой не надо было ходить в настоящий погреб.

Ленька удивлённо развернулся и пошёл на кухню.

— А чего оттуда взять тебе, бабуль?

Он открыл крышку, заглянул вниз.

Так же, как и у всех, там была яма с картошкой. Лежали кочаны с чёрными листьями капусты, морковь пересыпанная опилками, и какие-то банки с соленьями.

— Бабуль! — опять крикнул он. — Чего тебе достать-то оттуда?

Но бабка молчала.

Ленька крышку не закрыл . Раз попросила открыть, так и оставил. Потом он вернулся к ней.

Спиридониха лежала, закрыв глаза.

Левая рука у неё была опущена вниз. Кровать была очень низкая, и рука касалась пола. Она немного шевелилась и водила пальцами по половице. Как рисовала что. Правой шестипалой своей рукой она водила невысоко перед собой. Тоже как будто искала что-то.

Ленька взял её кисть в свои ладони.

— Бабушка, что ты хочешь?

И в этот момент рука её обессиленно опустилась на кровать.

Подбородок вниз разжался, а веки наоборот поднялись. И глаза застыли.

Всё.

Понял Ленька- умерла.

Он быстро оглянулся, но никакой смерти рядом не увидел.

Ещё раз посмотрел на бабку, и ему стало страшно.

Он отпустил её руку и тихонько вышел на улицу.

По центральной улице посёлка как раз с пастбища возврощалось стадо с коровами, козами и овцами.

Коровы сами толкали калитки и расходились по своим дворам. Спешили на дойку.

Пастух шёл где-то далеко-далеко позади и щелкал кнутом как с пистолета. Собаки его рядом шли. Тут неожиданно завыла вначале одна дворовая собака, а за ней другая , и дом за домом и потом вся улица. Собаки протяжно выли. Никогда такого не было. Выли как воют и мычат животные перед бедой природной- наводнением или ураганом. Взбесились что ли , говорили удивлено бабы друг другу. Они стояли и встречали в калитках скотину.

Некоторые даже любопытные повыходили к другим дворам, заглянуть за забор - что там с собаками случилось такое. А встретив своих коров, и у них тревожно поспрашивать - Как кормилось им сегодня, как поилось , не заболели ли. Так принято было.

Ленька подошёл к соседке Спиридонихи, тёте Вале.

— Тёть Валь, померла, кажись, бабулька-то.

— Да ты что? Тётя Валя, молодая ещё женщина, всплеснула руками и заспешила к дому Спиридонихи .

— А я всё собиралась, я всё собиралась, бормотала она про себя. — Да как-то вот...

Ленька не стал идти за ней, а побрёл домой.

На душе было почему-то пусто.

Не грустно ,а просто никак. Он еще не знал, не ведал глупый, что этот вечер навсегда поменял его жизнь. Да и не только его, а если не повезет , так и детей еще затронет. Но поменять уже ничего нельзя..

https://share.google/clKIq1WvA6j09Lxdm

Александр Скидановский

"Жених из чёрного дерева"

Решила как-то Вероника выйти замуж. А чё, все выходят, а она что, рыжая? Тем более уже который месяц всё в невестах засиделась. Подруги вон раз в неделю женихов меняют. Тем более и жизнь какая-то скучная стала. Движухи, как  говорится, охота. А то спортзал и спортзал один. А она же не терминатор — с железками общаться.

Но есть проблема. В городе у нас женихов нет. Не то что женихов — мужиков обычных и то не осталось. Это все подруги в голос говорят, и жизненный опыт тоже. А те, кто есть, мужички-то все нездоровы, с дефектом каким-нибудь: или головы, или пониже, а чаще и то и другое. А иногда и на третье такое выдаст, что мама не горюй.

Но Вероника у нас сдаваться не привыкла и решила: раз в городе мужчин нет, значит, надо искать за городом. Там, среди цветов и трав, наверняка отыщется желанный. И побыстрей надо, а то дожди часто. Мхом покроется, загниёт там чего, прорастёт — и замучаешься вытаскивать пенёк этот из лесу.

Короче, собралась она и поехала. Знак «Город закончился», шоссе пустое.

«Щас мужики повалят, наверное», — думает Вероника и мечтает.

«Буду, как в песне, “Дождь из men”, танцевать… Хотя нет, они тяжёлые, шлёпаться начнут, попадут, кабаны такие, и придавят. Так выбирать буду. Пусть строятся в ряд, а я мимо ехать».

И вот едет она, едет, скоро уже темно будет, а ни одного мужика нет. Деревья одни. Всматривается: ни слева нет, ни справа. За деревьями тоже пусто.

«Может, присел кто?» — подумала.

Остановилась, вышла, на носочки привстала, головой крутит — нет, нету; ушами, носом ведёт — ни звука, ни запаха, ничего.

«Может, их заколдовал кто?» — испуганно вдруг подумала Вероника.

Вон как берёза эта или осина на мужчину похожа — заколдованного: сверху кудрявенький и внизу веточка есть. Надо будет подойти и заговор прошептать какой.

Набралась смелости она и к дереву подошла. Постучала его осторожно и ухо приложила. Потом спрашивает тихонько:

— Мужчина, вы там?

Дерево зашумело ветками. Но что ответило — непонятно. Обошла его Вероника кругом, веточку потрогала. И похож на мужчину, и не похож. Бог его знает.

Тут дерево опять зашумело, о своём, о чём-то заколдованном заговорило жалобно. И веточка колышется.

«Точно заколдован», — подумала Вероника.

Вот, оказывается, где все мужики-то. В лесу их какая-то кикимора заколдовала, и они здесь живут. А мы, дурёхи, в городе их ищем.

Но что же делать, как расколдовать-то?

Села она назад в машину и давай у искусственного интеллекта спрашивать. Свой чего-то не справляется.

— Интеллект, интеллект, — говорит Вероника. — Скажи мне, как из деревянного сделать живого мужчину?

Интеллект начал ей про лекарства рассказывать всякие, посоветовал про кружева какие-то и позвать ещё кого-то третьего.

— Да нет, — говорит, засмущавшись, Вероника. — Вот ты пошлый какой, все вы, интеллекты, на одну колодку. Мне из настоящего дерева в мужчину надо как-то превратить.

Тут интеллект ей и выдал. Оказывается, есть способ. И книжка даже есть — «Приключения Буратино». Только древесину нужно подходящую выбрать.

Если липа, например, то мягкий будет, не сможет ничего путного. Липовый мужичок, короче.

Если из дуба, то тут подумать надо. Есть тут и плюсы, есть и минусы. Крепкий, конечно, и твёрдый получится мужичок. Но, с другой стороны, дубина тупоголовая, поговорить не о чем.

Если из ивы выстругать — плакучий больно, ныть будет постоянно.

Если, к примеру, хвойные породы — колючий больно.

Сидит Вероника в машине на краю опушки, телефон листает и грустит. Нет в нашем лесу подходящего дерева. Не тот климат у нас. Кусты одни растут.

А интернет, подлюка, ей и дальше нашёптывает: самое лучшее дерево для этих делов — это чёрное. Но больно дорогое. И только в заморских странах растёт. Но зато, ежели сделать качественно, на всю жизнь хватит, качество — пальчики оближешь.

И решила Вероника: будь что будет. Продать к чертям, что накопила, и закупить куба два чёрной древесины.

Тут же оформила заказ по «Озону» и домой поехала.

Две недели в мечтах ходила. Все заметили, что какая-то не в себе она стала. И до этого-то странная, а теперь только что слюни не текут. Спрашивают и подруги, и клиенты, что, мол, с тобой. Вероника молчит и загадочно улыбается в ответ.

«Ага, — думает, — щас разбежалась рассказывать. Волосы по ветру. Пройдено уже это всё. Не дура. Только скажи — и сразу что-то не получится. А готовое покажи — сразу стервы вцепятся. Нет уж, я его дома под кроватью держать буду. Пусть там и живёт, ест, пьёт. Приставку ему куплю. На ночь только пускай вылезает».

Наконец-то посылка пришла, контейнер целый даже. Вероника в мастерскую его перевезла, а там уже у мастеров куча эскизов, заранее привезённых ею. Сколько часов потратила, прорисовывая детали жениха любимого.

В общем, скоро сказка сказывается, да не скоро негр делается.

Позвонили через месяц ей, говорят:

— Приезжайте, забирайте.

Как на крыльях прилетела Вероника туда. Забегает в мастерскую:

— Где он? — кричит.

А мастер ей говорит:

— Вы, дамочка, потише. Вон ваш в углу стоит. Простынкой накрыли, чтобы клиентов не смущать. У нас не то что дамского полу — двое из Азии подмастерьев уволить пришлось.

Вероника простынку сняла, закашлялась и сразу обратно накинула. Прав был мастер.

— А как же, — спрашивает она, — мне его в ЗАГС-то перевезти? Нас оттуда не выгонят с ним?

Мастер говорит:

— У нас расовой дискриминации нет. Но проблема есть, конечно. Там тоже люди живые работают. Вы его в национальную одежду оденьте. Юбку пышную, бусы — и незаметно будет.

Так и сделали. Юбок с оборками — что у той цыганки. Хоть сейчас гадай иди.

Свадьба прошла на ура. Все любовались красивой парой. Жених-негр кольцами звенит, косточка через нос проткнута, говорит человечески. Лапонька просто.

Вот и сказочке нашей конец. И Веронике нашей тоже не очень. Сырой климат у нас всё-таки. Балтийский. Разбухает дерево. Жалко девку даже. Но, как говорится, сама хотела.

Вот такая вот история. А кто слушал — молодец. За идею, дамочки, с вас как бы магарыч положен. Только Веронике не рассказывайте, она мне по секрету поделилась. Как другу.

https://share.google/J7z3yI0ecYGGf3pov

Всем привет! А у нас сегодня,с понедельника, всё так же хорошо, как и вчера, до выходных выборных  было. И нового почему-то ничего нет. А вы что думали? Разве что погода удивляет... Хотя нет, и погода не удивляет: то дождь, то не дождь. Как одеваться, из дома выходя, непонятно. Хоть вообще не выходи. А ходить приходится. Потому что сезон грибной идёт... Запасаться продуктовой корзинкой лесной надо, пока бесплатная она. Все чуть что сейчас всё бросают и в лес спешат. И там всё рвут и тащат в дом. Как белочки. Ведь у хорошей хозяйки всё сгодится: лопухи, например, с подорожниками в аптечку убираем, грибочки разные и ягодки на кухню несём. На косе, вон, пишут, даже фестиваль грибной организовывают. Называется «Девчата и опята» или что-то такое. Будут, видимо, девчат наших обучать, какими поганками нельзя мужей любимых кормить. А то случаи разные участились, наверное.

И понятно: сейчас как в анекдоте. В нашем колхозе опять беда — урожайный год. И разгар заготовки всего домашнего идёт. Даже молодёжь забросила подальше роллы с сушами и вовсю крутит банки с соленьями. На зиму. Да ещё и яблок в этом году уродилось — море просто, и кальвадос поэтому гонят в каждом втором доме. Где аппарат, конечно, есть. Ну а мы в календарь не забудем заглянуть, что народный, там тоже интересно. Читаем, например:

Сегодня по народному календарю отмечается день Акулины, Анны, Агафьи и прочих крепостных девок. Так что поздравляем девчонок и дальше листаем, погодные приметы смотрим. А там сказано:

Если сегодня ёж носит в нору мох — это значит к суровой зиме. Если ежи гуляют днём — к теплу... Если мокрый ёж дорогу перебежал — дождь идёт. Вот такие приметы странные в календаре этом  написаны, и не очень понятно: а где ежа-то этого искать?  Где он вообще гуляет, этот кактус ходячий, и как найти, где он нору себе устроил? Чтобы заглянуть в неё — есть там мох или нет. Какая зима будет, интересно всё ж таки. И вообще интересно, как там у них, у ежей, всё дома в норках этих устроено. Тоже, наверное, полно заготовок на зиму.

Ещё в календаре на сегодня приметы разные написаны: если лиственница не сбросила иглы — к снежной зиме, а если сегодня выпал снег — к неурожаю. Ну, если бы сейчас снег выпал, это не только к неурожаю — это вообще падёж массовый был бы, и не только иголок с лиственниц, но и населения местного. Все бы ходили, крутили головами, охали и говорили: «Ну я вообще валяюсь». Ну, слава тебе богу, снега нет, и читаем календарь дальше.

Что сегодня строго нельзя делать:

Первое. Сегодня нельзя наказывать детей. Интересненько. Дожились. А что, их хвалить, что ли? Потом сегодня нельзя решать денежные вопросы и брать кредиты. Ну, это логично — если не брать кредиты, как тогда решить денежные вопросы?

Потом ещё написано, что сегодня нельзя ссориться с родными. Ага. Ну, если только сегодня, то потерпим.

И совсем странный запрет: нельзя оставлять кошелёк на столе. Так и написано. И кто ж спорит, естественно, нельзя. Сопрут сразу. И сразу же выкинут, потому что пустой он. У меня, по крайней мере.

Это намёк, кстати, если что. Ваш навсегда, Скидановский А.
Калининград

https://share.google/iHmBytcG56TvtkL2J

ПЕРЕДАЧА

«Дорогая передача!
Во субботу, чуть не плача...»

«Канатчикова дача»

Часть 1. Философия боли

У вас когда-нибудь болел зуб? Так, чтобы челюсть как будто разламывалась? И вы мычите, бегаете по квартире, роетесь в ящиках, ищете обезболивающее, а проглотив таблетку, судорожно читаете в интернете, через сколько эта зараза начнёт действовать, потому что сил это терпеть больше нет.

А теперь к этой зубной боли давайте добавим стрельбу в ухе. Знаете, как будто железной спицей кто-то туда — тык, и вынет, потом опять — тык, и опять наружу... Какие ещё страдания можно сюда добавить? Ну, например, жажду — два-три дня в пустыне без воды. Или похмелье. Неделю-другую пил — и всё. Они, кстати, в чём-то схожи. Это когда пить или выпить охота так, что желудок сводит. Мозг не работает. Каждая мысль вызывает боль. Язык сухой и царапает дёсны. Кожа как пергамент. Руки трясутся, а сердце как натянутая ниточка.

И вот всё это до кучи представьте, на вас навалилось, и вы с этим живёте. Да-да... живёте, и ходите, и дышите, и вокруг на всё смотрите, хотя, конечно, вам на всё наплевать. Пока что. Пока эти страдания не пройдут. То есть пока вы не напились воды, не выпили водки, не закапали в ухо, не брызнули лидокаин в опухшую десну. И вот — отпустило. Фу-у-у-кх... Вздохнуть можно. И вернулся и слух, и зрение, и желание говорить с кем-то, и даже, может, посмеяться.

Всем это немного, но знакомо. И мне, конечно, тоже. Потому что происходит со мной регулярно — раз в месяц точно. Но, в отличие от всех вас, страдания мои раз в десять сильней описанных выше. Но это не физическая боль. Это страдания изнутри, внутри, это когда боль и желание сужают весь мир до одной точки, и ничего вокруг больше не существует.

И таблеток от этого недуга нет. Я, по крайней мере, не знаю таких. Есть только один способ избавиться от боли — передать её другому человеку. Я называю это передачей. Другие называют убийством. Жертв я называю тушками. И тогда мои мучения превращаются в блаженство. Причём в такое, которое не знакомо ни одному человеку. В полицейских протоколах тоже пишут, что произошло убийство, жертвы, в газетах иногда пишут про них, как про пропавших без вести людей. Это, кстати, главное: жертва должна быть человеком. И, конечно же, живым. Извращенцев, забавляющихся с трупами, я бы брезгливо топил. Они сами не совсем люди, так, что-то недоразвившееся.

Моя жертва, в принципе, может быть любой. Я имею в виду — толстой, худой, большой, взрослой или наоборот. Мужского пола или женского. Страшно красивой или просто страшной. Главное — живой и в сознании. Чтобы видеть, как моё переходит в неё... Чтобы ей, жертве, было так же плохо, как было только что мне. А меня в этот миг отпускает. Эйфория и блаженство. И даже какое-то единение с чем-то тёмным, что рядом в этот момент обязательно есть. И это «что-то рядом» — оно не просто так. Оно тебя накрывает своим плащом, и ты под его защитой наслаждаешься процессом передачи... И никто тебе не помешает, потому что никто тебя не видит. Проверено не раз.

Часть 2. Охота

Сегодня это пригородная автостанция. На небе балтийский полумрак от туч. Запах дешёвого кофе, сырости и бензина. И вот она. Женщина в каком-то нелепом жёлтом пуховике. Как эти тётки выходят в таком из дома? Зеркала в прихожей нет, что ли? Нет, мимо — в ней слишком много скучного, она не даст нужного ощущения, её боль будет слишком пресной.

А вот парень у табачного киоска. Молодой, лет двадцати пяти. Кожаная куртка, резкие движения, в глазах — порция двойной здоровой жизненной наглости. Он ждёт кого-то, раздражённо смотрит на часы. Он сильный. Значит, когда я перелью в него свою боль, вспышка будет максимально яркой. Мой почти идеальный сосуд. Но, повернувшись к нему спиной, я понял, что нет. В нём самом полно чего-то тёмного, и моя боль в нём не поместится. Я вижу, ощущаю это спиной, затылком. Ладно, ищем следующего. Людей вокруг много. Если нет, то можно завтра. Но не дольше. Боль внутри уже горит. Горит третий день.

Вначале оно начинает как бы ворочаться внутри. И примерно на третью неделю после той прошлой тушки. И, кстати, по датам, по цифрам. Я заметил, что числа, когда это приходит, всегда нечётные. И время, когда меня наконец отпускает, тоже... Может, там, в этих чёрточках, кроется что-то. Не знаю. Но это не совпадение. И неделя, я знаю, будет или первая, или третья. Скорей всего, третья. Как сейчас. И число подходящее — сегодня 19 сентября.

А сейчас я стою на остановке, что около автовокзала. Людное место. Моё любимое. Поэтому я его берегу. Не рискую. Отсюда я только наблюдаю и ищу... Всё остальное я сделаю в другом подходящем месте. А то, что сегодня мне повезёт, я знаю. И поэтому боль почти вся собралась в моих руках. Она собрана и готова перейти к другому.

А вот, кстати, и он. Я его ещё не вижу, но почувствовал. Спиной, затылком. Там у меня глаз, конечно, нету. И я вообще не люблю, когда затылок или шея голые. Поднятый воротник или замотанный шарф — это визитка таких, как я. А всё потому, что мы беречь должны наше как бы второе лицо. Оно смотрит назад. Оно всегда смотрит назад, на то, что уже было. И видит только то, что надо было увидеть. Но проглядеть зато точно ничего не проглядит.

Интересно, как оно, то есть я, выглядит — моё второе лицо? Увидеть себя я, конечно, не могу, его можно только представить. Мне кажется, я вижу его иногда во сне. Оно щекастое и ехидное и похоже на настоящего меня... Как-то, помню, ещё студентом я даже пытался нарисовать его, то есть себя, на бумаге. Всё получается, кроме глаз. Говорят, в портрете самое сложное — это глаза. Эти глаза, конечно, не мои. Глаза, что со спины, если так их назвать, — это просто две чёрные дырки. Чьи они, куда и откуда эти глаза-дырки смотрят, я не знаю, но, конечно, догадываюсь. И очень хотелось бы заглянуть в них... Но увы.

И вот сейчас моё второе лицо, что с той стороны головы, где затылок, радостно улыбнулось. Оно увидело её, тушку, и даже, наверное, весело подмигнуло ей чёрным глазиком своим — что, дескать, дурёха, не слышишь свой голос внутренний, выперлась на улицу всё-таки... Ну, это и хорошо.

Мы с тушкой и какими-то людьми стоим на остановке. Шумят машины, сигналят, кто-то рядом громко говорит по телефону:

— Да нет же, пускай Ирочка меня дождётся, я буду через час, я уже на остановке.

Я тоже на остановке и Ирочку свою дождался. Неспеша поворачиваюсь к своей тушке. Надо же, а это мужичок. И годов постарше меня. Из тех, что, повзрослев, так и не становятся взрослыми. Ну, тебе уже и не стать. Джинсовая куртка, очки тёмные, волосёнки жидкие, длинные в хвостик и с проплешиной. Недоросль старый. Наверняка дома гитара есть. И дырка в ухе. Пока не видно, потом обязательно отрежу, посмотрю.

Остановка на вокзале длинная, как перрон. Сюда приходит много автобусных маршрутов. Вдоль дороги растянулись закусочные с запахом горелого масла. Играет вечный Газманов. Моя тушка курит немного в стороне ото всех и рассматривает проходящих женщин. Такой смешной. Не надо смотреть. Надо делать. Ты и так, видимо, всю жизнь только и пялился... Глаза его я, пожалуй, тоже заберу с собой. Сюда потом принесу и оставлю тут же. Пускай дальше смотрят.

Если бы была возможность, то, конечно, тушку надо по частям разбирать. Но это сложно. Я забираю с собой только что-то небольшое. Что можно унести не таясь. И то не всегда. Чаще там развешаю вокруг на ветках, если они рядом, или просто разбросаю недалеко вокруг.

Мужичок увидал подходящий вдалеке автобус и засуетился. Торопливо втягивает в себя дым и жалостливо посматривает на сигарету — много ещё до фильтра. О да, ты и сам-то по себе с мелочной душонкой... Наверное, она тебе и не дала почувствовать, что не стоило сегодня тебе из дома выходить... И тем более, раз вышел, то идти сюда.

Люди с душой, которые привыкли спрашивать себя за что-то, они умеют себя понимать и слушать. Поэтому в какие-то дни интуитивно остаются дома или идут вопреки логике в обход пути чего-то, но остаются живы. Потому что внутренний голос не умеет кричать. Он тихо шепчет. Поди разбери. Этот вот дурак в джинсах не разобрал, конечно. Меня это радует.

Жертв, тушек моих, нахожу обычно не я. Потому что я, скорее всего, ошибусь и выберу не того. Мне нужен человек, у которого сегодня такой день выпал. Завтра у него, может, всё нормально будет, а вот сегодняшний ему пережить как-то надо. Слабое звено в жизненной цепочке. И если интуиция есть, она подскажет: сиди дома. Или наоборот — беги из него. Так вот, моё второе лицо видит их сразу. Мимо него такие не пройдут. Наверное, поэтому нас, дебильным словом называемых маньяками, спереди не узнать. Человек и человек. Интеллигентного часто вида. Как я, например: причёска, очки, шарф. Но это спереди. А вот если присмотреться со спины — видно: что-то не то. Что именно — непонятно, но опасность тот, кто умеет чувствовать, сразу разглядит. Маньяков ведь и рисуют обычно со спины... Художники — они чувствуют.

А вот и его автобус. 19-й номер. Я даже не удивляюсь совпадениям в такие моменты. Это тем более не совпадения. Это судьба, карма, параллель, другой мир, называй как хочешь, но он есть, и вот он сейчас себя показывает. 19 сентября. Автобус номер 19. И умрёт этот волосатик тоже, наверное, где-то в 19 часов. Сейчас, правда, ещё пяти нет... Но, может, он по московскому, а не по нашему, калининградскому живёт. Вернее, почти жил.

Сажусь вместе с ним, но в разные двери. Он спешит вперёд, где свободное кресло, а я становлюсь посередине и спиной к нему.

Около меня люди обычно стараются не задерживаться. Кроме, пожалуй, стариков. Нет, пахну я очень даже хорошо. И вид у меня, уверен, не отталкивающий. Но вот стоять вплотную ко мне люди почему-то не хотят. Я усмехаюсь про себя...

А вот животные меня видят настоящим. Это факт.

Около меня девушка с мелкой собакой на руках. Собака рычит и зло гавкает на меня. Девушка никак не может её успокоить. Вначале удивлённо, а потом испуганно смотрит на меня, прижимает собаку к себе и выходит. Уверен, что раньше, чем ей надо.

Да... Животные нас видят. Это факт. Поэтому жертв, которые гуляют с животными, почти не бывает. Только грабитель или ещё какой придурок.

А ещё видят эти... как их... дети не очень развитые. Сколько раз замечал. Посмотрят на меня — и плачут сразу, жмутся к мамам своим. Но мне они не интересны.

Пока мы едем в автобусе, моё второе лицо будет любоваться найденной ей тушкой всю дорогу. Пусть насмотрится. Ему-то потом плохо видно, как и что происходит. Как моя боль переходит в его тело. Тушки человека, который попал мне в руки.

А сейчас внутри меня боль уже понемногу перемешивается с предвкушением. Оно похоже на то волнующее чувство, когда первый раз ждёшь поцелуя или близости. У меня, помню, было так. Да. По молодости. Тогда ещё, до болезни. Тогда я ещё радовался этим вещам. Сейчас, конечно, нет. Сейчас глаза и уши режет от чужого смеха.

Автобус дёрнулся и завернул к остановке. Мой мужичок встал и двинулся к выходу. Торопится, дурачок. Знал бы куда, так сидел, наверное, как приклеенный. Подъехали к каким-то то ли дачам, то ли частному сектору. Двери, зашипев, отворились. Голос из динамика сказал про остановку — какой-то «Бабушкин переулок». Тушка моя живо соскочила на тротуар, и я за ней. Хорошо, нас всего двое. Идём мимо остановки. Людей совсем рядом нет. Пригород. Пора начинать.

Вообще выход на охоту — это вам не расчётливый план гроссмейстера, не за шахматы сесть поиграть. Охота — это инстинкт голодного зверя. Я просто как на запах иду туда, где есть люди. Ещё позволяю тёмному плащу вести меня. А потом с ним ищу место, где людей нет. Как сейчас. Здесь только трое нас: я, тушка и то, что я называю плащом. Тёмная сила. Она уже тоже рядом. Прилетела, не опоздала. Поможет, укроет нас от чужих взглядов. И силу даст немеренную в руках. Подъездную дверь с ней я, к примеру, открываю без домофонного чипа. Просто рванув ручку.

Ни одного ещё такого, как я, не поймали сразу на месте. Люди нас просто не видят. Рядом будут проходить, чуть не перешагивая, но не заметят. Мы спрятаны этой тёмной силой, как плащом-невидимкой, когда мы вместе с жертвой.

Потом, конечно, надо быстро уйти. Идти, идти и не оборачиваться. Там уже нет ничего интересного. Там даже противно и неприятно. Потому что ты на две-три недели снова как обычный человек.

Я всё продолжаю идти за джинсовым мужичком по тропинке. Дистанция — тридцать метров. Я не прячусь в тенях, я просто иду с его скоростью, сливаясь с шумом вечернего пригорода. Иду даже в такт его шагам. Невидимый, скрытый чужим присутствием. Мужичок сворачивает в плохо освещённый переулок между заборами и домами. Как я и думал. Шаг становится быстрее. Пакет с инструментами в моём кармане мягко звякает, когда я засунул в него руку. Сердце стучит в ушах, как колокольный метроном, но это не страх. Это предвкушение. Я набираю воздух и ускоряюсь.

Он чувствует чужой шаг, останавливается, оборачивается, видит меня и открывает рот, чтобы что-то сказать...

Свет гаснет. Чернота. И долгий, глубокий, чистый выдох.

Часть 3. Обычная жизнь

Будильник звонит ровно в 06:45.

Я открываю глаза. Никакой боли. Доброе утро, страна. Челюсть лёгкая, в ушах — идеальная тишина утра. Я чувствую, что отдохнул и выспался весь с ног до головы. Каждый палец, каждый сустав отдохнул и набрался сил. Мир вокруг снова обрёл цвета и резкость. Я вижу капли дождя на стекле, и они кажутся мне прекрасными. Настроение, как модно говорить сейчас, — просто огонь.

Другой огонь на кухне — яичница с салом готова, и чёрный кофе без сахара. Хотя нет, сахар добавлю. И шоколадка где-то припрятана тёмная. Сегодня можно. Потом я аккуратно мою за собой тарелку, вытираю насухо стол и раковину. Моя кухонька — это любимое моё место в квартире. Маленькое и уютное место. Большое уютным не бывает.

У меня тут старомодные занавески и полотенчики. А на стенах, на полке стоят декоративные глиняные тарелки. Как в старину в придорожных харчевнях. Я вообще больше люблю пусть декоративное, но под старину. В нём больше смысла.

А как вчера мне было тошно здесь, на кухне, но это было вчера. А сегодня я бы хотел, если бы пришлось мне умирать, то тогда именно тут. И пускай, как говорится, меня похоронят тут за плинтусом. Но умирать сегодня я точно знаю, что не буду. Вчерашняя чужая смерть отодвинула мою как минимум на месяц. Так что живём и радуемся жизни.

На мне свежая, почти хрустящая белая рубашка и тщательно отглаженные мной же брюки. В такие дни меня на работе сослуживцы называют накрахмаленным. И говорят:

— Во, Лёха, опять у тебя именины, что ли? Нагладился опять... празднует каждый месяц что-то...

Знали бы вы, глупые, только, что я праздную каждый месяц... Улыбочки свои не кривили бы уж точно.

В 08:15 я уже в офисе. Моё рабочее место — третий стол у окна. Стол мой стоит в кабинете с вывеской «Отдел логистики». А другая вывеска, что у входа в здание, — «Торговая компания „Квин и К“». Как это расшифровать, у нас никто не знает. Директор наш — Борис Аркадьевич Вельсман. К «КВИН» и «К» всяким отношения никакого не имеет.

Но мне это, конечно, и не интересно. Мои обязанности тут — сверять артикулы, забивать данные в таблицы Excel и отвечать на звонки поставщиков.

— Доброе утро, Алексей! — улыбается мне Леночка с ресепшена.

— Доброе утро, Лена. Отличный цвет шарфа, вам идёт, — мягко отвечаю я.

И я не вру. Мне действительно не жалко сделать ей комплимент. Сейчас я люблю этот мир. Я сыт. Я абсолютно безвреден, дружелюбен и исполнителен. Мне все нравятся, и я надеюсь, им тоже.

Начальник Вельсман ценит меня за то, что я никогда не ввязываюсь в офисные интриги, сдаю отчёты в срок и не канючу о деньгах. Сослуживцы — за мой незаметный подхалимаж и внешнюю учтивую интеллигентность.

Вечером я пойду в супермаркет, накуплю вкусняхи, может, вина, зелень, свежий багет и сыр. Дома включу какой-нибудь старый джаз, буду читать книгу про старинную архитектуру. Или про Алису и кролика. Потом навещу пожилую соседку из 112. Пожилую интеллигентного вида Шапокляк из мультика. Помогу ей принести пятилитровую бутыль с водой. Она назовёт меня «Лёшенька и святой человек».

Я согласно улыбнусь.

Соседка у меня пока оставлена на сладкое. Я любуюсь ей, как сладкоежка пирожным, что лежит у него в холодильнике. Когда-нибудь я обязательно займусь этим уже подсохшим десертом. А пока, чтобы десерт окончательно, так сказать, не высох, я ношу ему воду. Пять литров. Пусть захлебнётся, не жалко.

Я буду жить этой тихой, размеренной, кристально чистой жизнью день за днём. Семь дней. Десять дней. В конце второй недели я замечу, что кофе стал терять вкус. Через пару дней Леночка на ресепшене начнёт меня слегка раздражать. Ещё через день я побоюсь остаться с ней один на один, чтобы не сорваться.

А в ухе снова едва заметно, словно кончиком иглы, кольнёт первая микроискорка будущей боли. А потом заноет челюсть, и опять жажда и сушь пустыни. И боль и темнота в голове. И откроются в поиске дырки-глаза на затылке. Это мой таймер запустился снова. На новую передачу...

Только в следующий раз второе лицо увидит кого-то раньше меня. И, кажется, это будет человек, которого я уже знаю.

https://share.google/cfeVONmsOxMQ7vUWa