Salen3989

Книга первая. Дар Кёнигсберга

Автор: Вибе Ясела

Глава 1. Остался должен

Первое, что я услышал после собственной смерти, было:

— Ну что, падла, деньги отдавать будешь?

Это что, у меня спрашивают?

Я лежал на каменных плитах лицом вниз и того, кто спрашивает,  понятное дело, не видел. Но спрашивающий был совсем рядом и даже ткнул меня ногой в бок.

Я хотел ответить, что если они ко мне обращаются, то произошла какая-то путаница. Я никакая не падла, это во-первых. Во-вторых, какие это деньги и почему я должен их отдавать? И, в-третьих, неплохо бы сначала разобраться, где я нахожусь и почему у меня так сильно болит голова.

Однако ответить не получилось. Кто-то с размаху ударил меня ногой в живот.

Боль была такая, что я чуть второй раз не умер.

— Я тебя спрашиваю!

— А я... — прохрипел я, — между прочим... тоже хотел кое-что спросить...

— Чего?

— Вы кто такие?

Меня снова ударили. На этот раз по спине.

Чёрт, как же больно! В жизни мне так не доставалось.

Опять удар, теперь по ногам. Они что, решили так проверить весь мой организм? Осталась только голова нетронутой, так подумал я, идиот, и, конечно, накаркал.

Когда тебя бьют по голове, это не только больно. Это ещё и почему-то обидно. Как будто тот, кто тебя лупит, считает, что в голове у тебя пусто, встряхиваться нечему и можно колотить сколько вздумается.

— Послушай, — захрипел я и сразу опять получил.

Ну всё, подумалось. Поговорили. Вот и помирай после этого.

Вообще-то умирать, по крайней мере сегодня, я не собирался. Да и вчера не собирался. У меня, если на то пошло, на эту неделю, да и на следующие штук триста недель, были совершенно другие планы.

Да и умер я, насколько помню, довольно глупо.

Последнее, что осталось в памяти, — старый немецкий дом в Калининграде, подвал, газовый баллон и один дебил знакомый, который уверял, что ничего страшного не произойдёт.

Я ещё сказал ему:

— Ты хоть понимаешь, что делаешь?

Знакомый поднял голову, посмотрел на меня и усмехнулся:

— Да не боись ты... Сто раз так делал!

Вот эта фраза меня всегда настораживала. Особенно когда её произносили люди, работающие с электричеством, газом или бензопилой.

Потом что-то хлопнуло.

И всё.

Наверное, следовало хотя бы обидеться на судьбу. Всю жизнь работаешь, стараешься, зарабатываешь деньги, отдаёшь долги, а потом какой-то дурак говорит, что сто раз так делал, — и на тебе... На этом твоя биография заканчивается.

Вообще, сто — цифра какая-то не та. Поговорки с ней дурацкие. «Не имей сто рублей», «Сто раз отмерь» и прочая чепуха. Никогда не нравились. И этот в подвале мне тоже не нравился. И правильно. Угробил меня всё же, дебил.

Но обижаться на дебила было некогда.

Потому что сейчас меня били.

Я лежал на холодном кирпичном полу.

Вокруг пахло сыростью, старой штукатуркой и ещё чем-то неприятным. Я принюхался — фу... Кажется, дохлой крысой. Или ещё чем-то... Тоже явно неживым и несвежим.

Разлепил затёкшие глаза и посмотрел наверх.

Надо мной стояли трое. Стояли и равнодушно смотрели на меня. Даже как-то брезгливо. Как на раздавленную на дороге лягушку.

Первый смотрящий — толстый, с короткой шеей и лицом человека, которому с детства никто ничего не запрещал. С наглой мордой, в общем.

Второй — высокий, худой, с длинными руками. Похож на богомола какого-то.

Третий был поменьше остальных, с лицом человека, отсидевшего лет двадцать по тюрьмам и пересылкам, и всё время крутил в пальцах какую-то металлическую штуковину.

Судя по их одежде, эти ребята собрались на маскарад. Особо разглядывать их было, понятное дело, несподручно. Но в глаза сразу бросались их длинные кожаные куртки, высокие сапоги, металлические застёжки, какие-то знаки на воротниках.

У толстого на груди красовалась ещё серебряная эмблема, изображавшая то ли слизня, а может, и дракона.

Толстый как раз задвигался, подошёл ко мне поближе и немного наклонился.

Нет, на дракона эта штука была похожа меньше всего.

— Последний раз спрашиваю, Скидановский. — Толстый говорил мне это, наклонившись прямо к лицу. — Где деньги?

Я как смог сделал удивлённое лицо.

— Какие, блин, ещё деньги?

— Долг, придурок!

— Какой долг?

Толстый повернулся к своим приятелям.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. — Вы слышите? Этот придурок, он опять придуривается.

— Может, память отшибло? — хрипловатым голосом предположил длинный.

— Сейчас вернём.

Это уже третий заговорил. Тот, что с уголовной рожей.

Он поднял надо мной руку. В кулаке у него тускло отсвечивала какая-то металлическая штуковина. На её конце затрещали синие искры.

И вот тут я окончательно перестал понимать происходящее.

До этого ещё можно было предположить, что я оказался, не знаю, в психбольнице, сумасшедшем доме или попал в руки каких-нибудь особо продвинутых коллекторов.

Но теперь...

— Это что у тебя? — спросил снизу я.

— Не видишь? — Он ухмыльнулся. — Шокер.

— Вижу, — ответил я, — вижу, что не самовар.

Этот с бандитской рожей опять усмехнулся и затрещал своим шокером.

Я смотрел и не мог оторвать взгляд от голубого плавающего огонька на конце этой херовины.

Потом проглотил ком в пересохшем горле и спросил:

— А почему у него искры синие?

— Потому что магический, придурок!

И он, повернувшись к этим двум, засмеялся.

Я тоже подумал, может, засмеяться, но нет. Наверное, не надо.

Магический шокер.

Ну замечательно.

Оказывается, после смерти существует не только загробная жизнь, но и загробная магическая электротехника.

— Слушай, — я немного приподнялся, кряхтя, на один локоть и повернулся к толстому.

Мне он показался не то чтобы самым адекватным, а просто ближе всех ко мне стоящим и поэтому как-то опаснее.

— Итак, — говорю я толстому, — давай договоримся. Ты мне сначала объяснишь, что происходит, а потом уже продолжишь бить. А то как-то, не знаю... невежливо получается. Вы меня, видимо, все знаете, раз бьёте за что-то, а я вас, например, впервые вижу.

— Впервые?! Ты чё, поюморить с нами решил?

Толстый присел передо мной на корточки.

От него пахло дешёвым табаком и каким-то не одеколоном, а как освежителем туалетным.

«Альпийские луга», блин.

Толстый протянул ко мне руку с пухлыми пальцами в блестящих перстнях и взял меня за волосы.

— Ты мне вчера, падла, то же самое говорил! — Даже не проговорил, а прошипел. — Позавчера вообще обещал деньги принести. А сегодня, значит, не помнишь?

— Вчера? — переспросил я.

— Да! — вдруг заорал толстый и размахнулся второй, свободной рукой, чтобы ударить меня.

Я рефлекторно поднял локоть, чтобы спрятать если не всё лицо, то хоть часть.

Но толстый почему-то не стал бить, а, наоборот, отпустил мои волосы и, приподнявшись, повернулся к двум другим.

Они о чём-то негромко заговорили.

У меня в голове шумело, как будто там был включён электрочайник, который вот-вот закипит.

И тут я заметил свои руки.

Они были совершенно чужими.

Тонкие запястья. Длинные пальцы. Ни мозолей, ни старого шрама ещё с детства, который я прекрасно помнил.

Я даже порастопыривал пальцы.

Нет, это точно не моё.

А остальное, мелькнуло в голове, тоже не моё?

Я осторожно пошевелил ногами.

Ног точно было две, но тоже показалось, что они какие-то чужие.

Поворачивать вниз голову было больно. Этот жирный мне попал-таки прямо носком своего уродского ботинка куда-то выше плеча. Но я скосил глаза и всё-таки посмотрел на себя.

Вместо привычных брюк на мне были какие-то тёмные штаны с красной полосой сбоку. Сапоги, форменная куртка, золотистые пуговицы.

Я осторожно потрогал лицо.

Ни щетины, ни скул. Непривычно гладкая кожа.

Даже морщин, кажется, не было. Упругая, как у тёток после ботокса.

— Ребята, — сказал я им, — а скажите...

Я прокашлялся.

— А сколько мне лет?

Толстый медленно повернулся.

— Всё. Он меня достал. Кончилось моё терпение, Скидановский.

— Семнадцать, — неожиданно ответил длинный. — Через месяц восемнадцать.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За информацию.

И вот за вежливый ответ я снова получил по спине.

Решив не изображать партизана-героя, я закричал. И ещё подумал: вот же уроды, причём очень невоспитанные уроды.

Семнадцать лет.

Вот это уже было интересно.

В последний раз, когда я говорил про собственный возраст, мне было за пятьдесят. Меня про мой год рождения и прочие цифры спрашивала, помню, в МФЦ девушка.

Конечно, я мог сейчас что-нибудь забыть, но не тридцать с лишним лет сразу.

Я приподнялся, опираясь на правую руку. Левая болела после ударов. Видимо, попали по сухожилиям, уроды.

Потом осторожно сел.

Эти трое стояли теперь немного в стороне и на меня уже, слава богу, не смотрели.

Только толстый мельком бросил взгляд, увидев, что я приподнимаюсь. Посмотрел равнодушно и отвернулся.

Троица уродов о чём-то негромко совещалась.

Сидя на полу, я несильно потряс головой, надеясь, что шум в ушах утихнет.

Комната сразу поплыла перед глазами.

И тут прямо в воздухе появилась надпись.

ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.

Я моргнул и присмотрелся.

Надпись осталась.

НОСИТЕЛЬ: АЛЕКСАНДР СКИДАНОВСКИЙ.

ВОЗРАСТ: 17 ЛЕТ.

СОСТОЯНИЕ: НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЕ.

МАГИЧЕСКИЙ РЕЗЕРВ: 0,03%.

ФИЗИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ: 18%.

УГРОЗА ЖИЗНИ: УМЕРЕННАЯ.

Вот насчёт последнего я был не согласен.

Угроза жизни, на мой взгляд, была вполне приличная.

— Вы это видите? — Я повернулся к троице.

— Что? — спросил толстый.

— Надпись.

— Какую, блин, надпись?

— Да прямо перед вами!

Я поднял руку и ткнул в воздух пальцем.

Толстый посмотрел на длинного.

Длинный посмотрел на маленького.

Маленький ни на кого не смотрел, а стоял и чесал затылок.

— Он точно свихнулся, — заключил толстый.

Маленький ему не спеша ответил:

— А по башке не надо было бить. Постоянно ты бьёшь по башке. А надо по почкам. Понимаешь?

Толстый что-то возмущённо начал ему отвечать.

Я закрыл глаза и старался не слушать их.

Надпись, кстати, в воздухе так и не исчезла.

Более того, когда я обратно открыл глаза, в воздухе появилось новое сообщение.

ОБНАРУЖЕНА НЕСОВМЕСТИМОСТЬ ПАМЯТИ.

ДОСТУПНЫ ФРАГМЕНТЫ ВОСПОМИНАНИЙ ПРЕЖНЕГО НОСИТЕЛЯ.

ВОССТАНОВИТЬ?

Под надписью мерцали две кнопки.

«ДА» и «НЕТ».

Я подумал: «Да».

И у меня заболела голова.

Так, будто туда одновременно засунули весь наш школьный архив вместе со шкафом, телефонный справочник и полное собрание пыльных сочинений из учительской.

Перед глазами вдруг замелькали лица, здания, улицы, незнакомые люди. Как будто кино на перемотке.

Огромный замок из красного кирпича.

Двор с памятником какому-то генералу.

Какие-то пацаны в тёмных мундирах.

Преподавательница в пенсне, похожая на Шапокляк из мультика.

Красивые девушки.

Так... Опа... Ещё деньги.

Очень много денег. Денег, которых у меня никогда не было.

Вернее, не только денег, но и долгов.

Ещё я увидел себя — точнее, этого семнадцатилетнего мальчишку — сидящим за карточным столом.

Вокруг стояли такие же пацаны в мундирах, какие-то кадеты.

Кто-то из них смеялся.

Кто-то что-то мне подсказывал.

А напротив, через стол, сидел молодой человек со светлыми волосами и совершенно неприятной улыбкой.

— Ставь ещё, бастард.

Мальчишка, то есть я, поставил.

И проиграл.

Потом ещё раз.

И ещё.

Вот же дурак. Что, остановить меня там некому?

Правда, судя по обрывкам памяти, играть меня заставляли. Проигрывать, получается, тоже.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПАМЯТИ: 6%.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ДАЛЬНЕЙШАЯ ЗАГРУЗКА ПРИ ТЕКУЩЕМ СОСТОЯНИИ ОПАСНА.

Надписи исчезли. Картинки перестали мелькать.

Я снова оказался в сыром подвале перед этими тремя неприятными людьми.

— Ну что, вспомнил? — спросил толстый.

— Частично.

— Деньги где?

— А сколько должен?

— Триста имперских рублей.

— Ничего себе!

— Сколько?!

Я даже присвистнул. И, конечно, спросил:

— За что?

— За карточный долг, скотина! — начал опять заводиться толстый.

— Понятно.

Я замолчал. Потом поднял на них голову и спросил:

— Значит, я ещё и в карты играю?

— Играл, — поправил длинный. — Теперь не будешь.

— Это почему?

— Потому что покойники не играют. Если только в ящик, — сострил он. — Короче, сдохнешь, если долг не отдашь.

Логично.

https://author.today/work/676203

Вон Химик идёт!

Книга первая. Дар Кёнигсберга

Автор: Вибе Ясела

Глава 1. Остался должен

Первое, что я услышал после собственной смерти, было:

— Ну что, падла, деньги отдавать будешь?

Это что, у меня спрашивают?

Я лежал на каменных плитах лицом вниз и того, кто спрашивает,  понятное дело, не видел. Но спрашивающий был совсем рядом и даже ткнул меня ногой в бок.

Я хотел ответить, что если они ко мне обращаются, то произошла какая-то путаница. Я никакая не падла, это во-первых. Во-вторых, какие это деньги и почему я должен их отдавать? И, в-третьих, неплохо бы сначала разобраться, где я нахожусь и почему у меня так сильно болит голова.

Однако ответить не получилось. Кто-то с размаху ударил меня ногой в живот.

Боль была такая, что я чуть второй раз не умер.

— Я тебя спрашиваю!

— А я... — прохрипел я, — между прочим... тоже хотел кое-что спросить...

— Чего?

— Вы кто такие?

Меня снова ударили. На этот раз по спине.

Чёрт, как же больно! В жизни мне так не доставалось.

Опять удар, теперь по ногам. Они что, решили так проверить весь мой организм? Осталась только голова нетронутой, так подумал я, идиот, и, конечно, накаркал.

Когда тебя бьют по голове, это не только больно. Это ещё и почему-то обидно. Как будто тот, кто тебя лупит, считает, что в голове у тебя пусто, встряхиваться нечему и можно колотить сколько вздумается.

— Послушай, — захрипел я и сразу опять получил.

Ну всё, подумалось. Поговорили. Вот и помирай после этого.

Вообще-то умирать, по крайней мере сегодня, я не собирался. Да и вчера не собирался. У меня, если на то пошло, на эту неделю, да и на следующие штук триста недель, были совершенно другие планы.

Да и умер я, насколько помню, довольно глупо.

Последнее, что осталось в памяти, — старый немецкий дом в Калининграде, подвал, газовый баллон и один дебил знакомый, который уверял, что ничего страшного не произойдёт.

Я ещё сказал ему:

— Ты хоть понимаешь, что делаешь?

Знакомый поднял голову, посмотрел на меня и усмехнулся:

— Да не боись ты... Сто раз так делал!

Вот эта фраза меня всегда настораживала. Особенно когда её произносили люди, работающие с электричеством, газом или бензопилой.

Потом что-то хлопнуло.

И всё.

Наверное, следовало хотя бы обидеться на судьбу. Всю жизнь работаешь, стараешься, зарабатываешь деньги, отдаёшь долги, а потом какой-то дурак говорит, что сто раз так делал, — и на тебе... На этом твоя биография заканчивается.

Вообще, сто — цифра какая-то не та. Поговорки с ней дурацкие. «Не имей сто рублей», «Сто раз отмерь» и прочая чепуха. Никогда не нравились. И этот в подвале мне тоже не нравился. И правильно. Угробил меня всё же, дебил.

Но обижаться на дебила было некогда.

Потому что сейчас меня били.

Я лежал на холодном кирпичном полу.

Вокруг пахло сыростью, старой штукатуркой и ещё чем-то неприятным. Я принюхался — фу... Кажется, дохлой крысой. Или ещё чем-то... Тоже явно неживым и несвежим.

Разлепил затёкшие глаза и посмотрел наверх.

Надо мной стояли трое. Стояли и равнодушно смотрели на меня. Даже как-то брезгливо. Как на раздавленную на дороге лягушку.

Первый смотрящий — толстый, с короткой шеей и лицом человека, которому с детства никто ничего не запрещал. С наглой мордой, в общем.

Второй — высокий, худой, с длинными руками. Похож на богомола какого-то.

Третий был поменьше остальных, с лицом человека, отсидевшего лет двадцать по тюрьмам и пересылкам, и всё время крутил в пальцах какую-то металлическую штуковину.

Судя по их одежде, эти ребята собрались на маскарад. Особо разглядывать их было, понятное дело, несподручно. Но в глаза сразу бросались их длинные кожаные куртки, высокие сапоги, металлические застёжки, какие-то знаки на воротниках.

У толстого на груди красовалась ещё серебряная эмблема, изображавшая то ли слизня, а может, и дракона.

Толстый как раз задвигался, подошёл ко мне поближе и немного наклонился.

Нет, на дракона эта штука была похожа меньше всего.

— Последний раз спрашиваю, Скидановский. — Толстый говорил мне это, наклонившись прямо к лицу. — Где деньги?

Я как смог сделал удивлённое лицо.

— Какие, блин, ещё деньги?

— Долг, придурок!

— Какой долг?

Толстый повернулся к своим приятелям.

— Я не знаю, что делать, — сказал он. — Вы слышите? Этот придурок, он опять придуривается.

— Может, память отшибло? — хрипловатым голосом предположил длинный.

— Сейчас вернём.

Это уже третий заговорил. Тот, что с уголовной рожей.

Он поднял надо мной руку. В кулаке у него тускло отсвечивала какая-то металлическая штуковина. На её конце затрещали синие искры.

И вот тут я окончательно перестал понимать происходящее.

До этого ещё можно было предположить, что я оказался, не знаю, в психбольнице, сумасшедшем доме или попал в руки каких-нибудь особо продвинутых коллекторов.

Но теперь...

— Это что у тебя? — спросил снизу я.

— Не видишь? — Он ухмыльнулся. — Шокер.

— Вижу, — ответил я, — вижу, что не самовар.

Этот с бандитской рожей опять усмехнулся и затрещал своим шокером.

Я смотрел и не мог оторвать взгляд от голубого плавающего огонька на конце этой херовины.

Потом проглотил ком в пересохшем горле и спросил:

— А почему у него искры синие?

— Потому что магический, придурок!

И он, повернувшись к этим двум, засмеялся.

Я тоже подумал, может, засмеяться, но нет. Наверное, не надо.

Магический шокер.

Ну замечательно.

Оказывается, после смерти существует не только загробная жизнь, но и загробная магическая электротехника.

— Слушай, — я немного приподнялся, кряхтя, на один локоть и повернулся к толстому.

Мне он показался не то чтобы самым адекватным, а просто ближе всех ко мне стоящим и поэтому как-то опаснее.

— Итак, — говорю я толстому, — давай договоримся. Ты мне сначала объяснишь, что происходит, а потом уже продолжишь бить. А то как-то, не знаю... невежливо получается. Вы меня, видимо, все знаете, раз бьёте за что-то, а я вас, например, впервые вижу.

— Впервые?! Ты чё, поюморить с нами решил?

Толстый присел передо мной на корточки.

От него пахло дешёвым табаком и каким-то не одеколоном, а как освежителем туалетным.

«Альпийские луга», блин.

Толстый протянул ко мне руку с пухлыми пальцами в блестящих перстнях и взял меня за волосы.

— Ты мне вчера, падла, то же самое говорил! — Даже не проговорил, а прошипел. — Позавчера вообще обещал деньги принести. А сегодня, значит, не помнишь?

— Вчера? — переспросил я.

— Да! — вдруг заорал толстый и размахнулся второй, свободной рукой, чтобы ударить меня.

Я рефлекторно поднял локоть, чтобы спрятать если не всё лицо, то хоть часть.

Но толстый почему-то не стал бить, а, наоборот, отпустил мои волосы и, приподнявшись, повернулся к двум другим.

Они о чём-то негромко заговорили.

У меня в голове шумело, как будто там был включён электрочайник, который вот-вот закипит.

И тут я заметил свои руки.

Они были совершенно чужими.

Тонкие запястья. Длинные пальцы. Ни мозолей, ни старого шрама ещё с детства, который я прекрасно помнил.

Я даже порастопыривал пальцы.

Нет, это точно не моё.

А остальное, мелькнуло в голове, тоже не моё?

Я осторожно пошевелил ногами.

Ног точно было две, но тоже показалось, что они какие-то чужие.

Поворачивать вниз голову было больно. Этот жирный мне попал-таки прямо носком своего уродского ботинка куда-то выше плеча. Но я скосил глаза и всё-таки посмотрел на себя.

Вместо привычных брюк на мне были какие-то тёмные штаны с красной полосой сбоку. Сапоги, форменная куртка, золотистые пуговицы.

Я осторожно потрогал лицо.

Ни щетины, ни скул. Непривычно гладкая кожа.

Даже морщин, кажется, не было. Упругая, как у тёток после ботокса.

— Ребята, — сказал я им, — а скажите...

Я прокашлялся.

— А сколько мне лет?

Толстый медленно повернулся.

— Всё. Он меня достал. Кончилось моё терпение, Скидановский.

— Семнадцать, — неожиданно ответил длинный. — Через месяц восемнадцать.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За информацию.

И вот за вежливый ответ я снова получил по спине.

Решив не изображать партизана-героя, я закричал. И ещё подумал: вот же уроды, причём очень невоспитанные уроды.

Семнадцать лет.

Вот это уже было интересно.

В последний раз, когда я говорил про собственный возраст, мне было за пятьдесят. Меня про мой год рождения и прочие цифры спрашивала, помню, в МФЦ девушка.

Конечно, я мог сейчас что-нибудь забыть, но не тридцать с лишним лет сразу.

Я приподнялся, опираясь на правую руку. Левая болела после ударов. Видимо, попали по сухожилиям, уроды.

Потом осторожно сел.

Эти трое стояли теперь немного в стороне и на меня уже, слава богу, не смотрели.

Только толстый мельком бросил взгляд, увидев, что я приподнимаюсь. Посмотрел равнодушно и отвернулся.

Троица уродов о чём-то негромко совещалась.

Сидя на полу, я несильно потряс головой, надеясь, что шум в ушах утихнет.

Комната сразу поплыла перед глазами.

И тут прямо в воздухе появилась надпись.

ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.

Я моргнул и присмотрелся.

Надпись осталась.

НОСИТЕЛЬ: АЛЕКСАНДР СКИДАНОВСКИЙ.

ВОЗРАСТ: 17 ЛЕТ.

СОСТОЯНИЕ: НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЕ.

МАГИЧЕСКИЙ РЕЗЕРВ: 0,03%.

ФИЗИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ: 18%.

УГРОЗА ЖИЗНИ: УМЕРЕННАЯ.

Вот насчёт последнего я был не согласен.

Угроза жизни, на мой взгляд, была вполне приличная.

— Вы это видите? — Я повернулся к троице.

— Что? — спросил толстый.

— Надпись.

— Какую, блин, надпись?

— Да прямо перед вами!

Я поднял руку и ткнул в воздух пальцем.

Толстый посмотрел на длинного.

Длинный посмотрел на маленького.

Маленький ни на кого не смотрел, а стоял и чесал затылок.

— Он точно свихнулся, — заключил толстый.

Маленький ему не спеша ответил:

— А по башке не надо было бить. Постоянно ты бьёшь по башке. А надо по почкам. Понимаешь?

Толстый что-то возмущённо начал ему отвечать.

Я закрыл глаза и старался не слушать их.

Надпись, кстати, в воздухе так и не исчезла.

Более того, когда я обратно открыл глаза, в воздухе появилось новое сообщение.

ОБНАРУЖЕНА НЕСОВМЕСТИМОСТЬ ПАМЯТИ.

ДОСТУПНЫ ФРАГМЕНТЫ ВОСПОМИНАНИЙ ПРЕЖНЕГО НОСИТЕЛЯ.

ВОССТАНОВИТЬ?

Под надписью мерцали две кнопки.

«ДА» и «НЕТ».

Я подумал: «Да».

И у меня заболела голова.

Так, будто туда одновременно засунули весь наш школьный архив вместе со шкафом, телефонный справочник и полное собрание пыльных сочинений из учительской.

Перед глазами вдруг замелькали лица, здания, улицы, незнакомые люди. Как будто кино на перемотке.

Огромный замок из красного кирпича.

Двор с памятником какому-то генералу.

Какие-то пацаны в тёмных мундирах.

Преподавательница в пенсне, похожая на Шапокляк из мультика.

Красивые девушки.

Так... Опа... Ещё деньги.

Очень много денег. Денег, которых у меня никогда не было.

Вернее, не только денег, но и долгов.

Ещё я увидел себя — точнее, этого семнадцатилетнего мальчишку — сидящим за карточным столом.

Вокруг стояли такие же пацаны в мундирах, какие-то кадеты.

Кто-то из них смеялся.

Кто-то что-то мне подсказывал.

А напротив, через стол, сидел молодой человек со светлыми волосами и совершенно неприятной улыбкой.

— Ставь ещё, бастард.

Мальчишка, то есть я, поставил.

И проиграл.

Потом ещё раз.

И ещё.

Вот же дурак. Что, остановить меня там некому?

Правда, судя по обрывкам памяти, играть меня заставляли. Проигрывать, получается, тоже.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПАМЯТИ: 6%.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ДАЛЬНЕЙШАЯ ЗАГРУЗКА ПРИ ТЕКУЩЕМ СОСТОЯНИИ ОПАСНА.

Надписи исчезли. Картинки перестали мелькать.

Я снова оказался в сыром подвале перед этими тремя неприятными людьми.

— Ну что, вспомнил? — спросил толстый.

— Частично.

— Деньги где?

— А сколько должен?

— Триста имперских рублей.

— Ничего себе!

— Сколько?!

Я даже присвистнул. И, конечно, спросил:

— За что?

— За карточный долг, скотина! — начал опять заводиться толстый.

— Понятно.

Я замолчал. Потом поднял на них голову и спросил:

— Значит, я ещё и в карты играю?

— Играл, — поправил длинный. — Теперь не будешь.

— Это почему?

— Потому что покойники не играют. Если только в ящик, — сострил он. — Короче, сдохнешь, если долг не отдашь.

Логично...

https://author.today/work/676203

Алесандр Скидановский

Историю хочу рассказать. В неё, конечно, тяжело поверить. Только, в отличие от других каких, моя история — чистая-пречистая правда.

Год это был 1984-й. Мы только-только на Север приехали — семья наша: мама, папа, сестра-двойняшка моя и я. Нам с сестрой тогда было по 9 лет, а родители приехали по рабочей путёвке, чтобы деньги заработать. А Север — это Ямал, если правильней — Ямало-Ненецкий автономный округ. «Ненецкий» — это от местной народности название, они на хантов похожи. Ненцы — это не немцы, хотя, конечно, тоже люди. Только ростом невысокие, смуглые и в шкурах ходят. Учёных, понятно, среди них мало, хотя поучиться у них есть чему. Для них Север — дом родной, а для нас — настоящее испытание. Зимой там, на Ямале, морозы легко до пятидесяти градусов бывают, начиная прямо с ноября. Но и летом там выжить не легче: зимой мороз, а летом — болота, зверьё, комары да мошкара.

И вообще, если бы не нефть с газом, люди там, наверное, ещё веками бы не появились. Но разведали геологи запасы — и до сих пор вон качают. Вначале появились посёлки — передвижные мехколонны с домами-бочками на полозьях. Потом железная дорога протянулась, построили мосты через реки, а затем уже и городишки с пятиэтажками выросли, но это сейчас уже. А тогда только-только появились жилые островочки с сотней-другой жителей среди лесного океана.

Жили мы в таком вот посёлке, который назывался необычно — мехколонна 102. Посёлок как посёлок, северный только: домишки щитовые, дома-бочки и техника кругом. Столовую построили, школу деревянную и баню, само собой, потому что ехали все с семьями, и детей в таких посёлках-мехколоннах было как комаров. А вокруг — лес, настоящий зелёный океан, точнее сказать — лесотундра. Нет ни дорог, ни городов — одна тайга нехоженая на сотни километров. Когда летишь с вертолёта, сверху всё кажется безбрежными зелёными волнами. И кругом нереальные зеркала озёр, маленьких и больших — тысячи и тысячи их по всей тайге. Вода в них — настоящее полированное зеркало, даже лучше, чем домашнее: видно абсолютно всё — небо, облака, деревья. Вот такая природа фантастическая там, а ещё в лесу стоит настоящая природная тишина, ведь человеческого шума на сотни километров нет. Вертолёт улетел, звук пропал — и всё. На Земле мало где осталось таких мест, чтобы тишину эту услышать.

Ну и в тайге этой нехоженой грибов и ягод — просто глаза разбегаются. Все жители мехколонны нашей, понятное дело, заготавливали их на зиму. Грибы в основном сушили: продевали на нитку и развешивали вокруг наших жилых бочек, так что всё стояло как в паутине. Потом, как высохнут, высыпали в мешки, а зимой жарили с картошкой или варили грибной суп. Объедение, кстати — за уши не оттащишь!

А напротив нашей бочки жила одна молодая семья, и у них тоже было двое детей — два пацана. Один как мы, а другой помладше. Младшего звали Ванька, он во втором классе учился. Мы с сестрой с ними дружили и постоянно бегали в гости друг к другу. Помню его до сих пор отлично, Ваньку этого: ушастый такой, шустренький. Мы его так и звали — Ушастик, а он не обижался.

А случилось всё в августе. Август на Севере — это сезон сбора всего лесного, ягода растёт как трава на лугу. В любом месте сядешь на землю — штаны от неё сразу перепачкаешь. Брусника, голубика, морошка, черника, клюква — собирали мешками и вёдрами. Хранить её было негде, поэтому замораживали на зиму и делали морсы. Кедровые шишки тоже собирали. Помню, подойдешь к кедрачу, бахнешь дубиной по стволу — и бежать в сторону, а шишки дождем сыплются, смоляные и тяжёлые. Потом собираешь в мешок: с одного дерева — один мешок, но урожай они почему-то дают раз в два года. А грибы — белые и красноголовики — вообще ковром сплошным везде растут, другие даже и не брали. Тоже мешками и вёдрами набирай.

И вот решили как-то несколько семей из посёлка подальше в лес забраться за ягодами-грибами — просто как пикник на выходные. Еды набрали, детей с собой взяли, только вот собаку взять не догадались. Поехали на машине «Урал»-вахтовка — огромная такая, с пассажирским кузовом жёлтого цвета (тогда только на таких полноприводных вездеходах и ездили). И с ними наши соседи поехали со своими пацанами. Отъехали они от мехколонны километра на три всего — пока машина ехать могла. Место выбрали повыше, остановились и разбрелись с вёдрами вокруг. Грибы собирают, ягоду тоже, а как ведро наполнится — идут и прямо в машине горой высыпают на пол.

Ванька с отцом рядом ходил-ходил, а потом надоело ему. Говорит:

— Пап, я в машину пойду, комары тут заели меня.

Отец ему отвечает:

— Иди вот так прямо. Пройдёшь сто шагов, за деревьями кузов жёлтый увидишь. Там сиди и нас жди тогда.

Ванька и пошёл. Отец его через полчаса к машине вернулся, а Ваньки нету. Ну, думает, наверное, надоело в кузове сидеть и с кем-то из грибников отошёл. Потом, часа через два, начали все собираться. А поехало их человек двадцать с детьми. Все пришли, а Ваньки нет. Водитель и сигналил, и кричали все, и даже из ружья пальнули — нету Ваньки.

Ну, конечно, взрослые на поиск пошли, а вахтовка с детьми в мехколонну погнала. Я помню, как к нам в бочку ночью уже постучали — отец пошёл открывать. Это людей собирали по домам, чтобы ехать Ваньку искать, так что все взрослые этой ночью были в лесу. На следующий день нефтяники выделили вертолёт. Искали Ваньку долго, его отец и на второй неделе не успокоился, в лесу, считай, и жил — всё простить себе не мог, что не провёл сына до машины.

А август, повторяю, это такое время, когда ночью уже и заморозки бывают. В лесу выжить даже ночь-две сложно, а ходить по нему ещё сложнее — тайга везде заболоченная. Вместо земли с травой кругом мох, и идёшь по нему, как по мягким подушкам. Забрести в болото — дважды два. Я сам помню, сколько раз так заходил: вроде не так топко было, идёшь, идёшь, а потом раз — и вода впереди. Поворачиваешь назад, пройдёшь немного — и там вода, откуда только взялась! В одну сторону, в другую — везде топь. Как зашёл сюда — непонятно, а выйти как — тем более. Видимо, Ванька так и попал в болотную ловушку.

А ещё ведь зверей полно. Самые нехорошие — это медведи. В августе они не голодные, но всё равно опасные: около жилья ходят, на помойку заглядывают, а собаки только лают на них по ночам. Медведь никого в лесу не боится, человека за три километра чует — нюх у него лучше, чем у собаки. Бегает быстрее лошади, машину на грунтовой дороге легко догоняет, а на дерево взбирается быстрее кошки: только внизу был — секунда, и уже где-то там, наверху. Настоящий король лесной или хозяин тайги. На человека он нападает редко, но нападает, особенно на детей. Ещё росомахи очень опасные в лесу: размером с большую собаку, но лапы как у медведя. Эта вообще ничего не боится и выносливая как трактор. Рассказывали, как она за оленем охотится: берёт его на измор, ходит за ним сутками без остановки, пока олень сам не устанет и не упадёт. На деревьях рыси живут ещё — размером с крупную кошку, а силы ого-го, того же оленя легко добудет, а про ребёнка и говорить нечего. Ну и волки есть, понятно, песцы и лисы, гадюки ползают болотные...

Но самый страшный зверь в летней тайге — это мошкара. Комары ещё ладно, летают тучей, но мошкара ещё страшнее: мелкая, везде пролезет, кружит как тучка вокруг и словно кусочек отъедает от тебя — ранка потом очень болезненная. А их столько кружит, что воздух кажется тёмным: вдохнёшь неосторожно — и легко ими наглотаться. Эта мошка человека за часы погубить может.

Случай страшный был у нас как-то: муж жену на измене поймал и в лес отвёз. Летом было, прямо рядом с дорогой. Привязал её, гад, к дереву и ушёл. Она несколько часов там всего пробыла, пока её грибники не услышали. Отвязали, отвезли в больницу, а спасти не смогли — заела мошкара насмерть. А если пьяный дурак какой уснёт на охоте открытый в лесу — та же история: или вообще не проснётся, или лицо до кости объедено. Зэки раньше в местных лагерях солидолом толсто смазывали кожу, только так и спасались. А хантов и ненцев комары, как нам тогда казалось, почти не кусали. Почему — непонятно: или потому, что не моются они так, как приезжие, и кожа у них сальная, или ещё что-то. А белого человека за несколько часов заедят. Мы в лес все ходили в специальных сетках, мазались всякими средствами (помню, «Дэта» называлась), одежда обязательно на резинках — и всё равно несколько часов в лесу, и они уже под одеждой едят тебя вживую. Олени и те с ума сходили от этой мошкары, в болото бросались закусанные. Короче говоря, выжить в лесу в таких условиях пацану-второкласснику можно ну одну-две ночи, не больше. Отец его две недели ходил, но даже следов не нашлось, так и похоронили его без могилы.

Прошло полгода. Весной вертолёт собрался местных хантов и ненцев навестить на их оленьих стойбищах. Местные эти весь год жили в тайге и тундре, шли за огромными стадами оленей в сотни и тысячи голов, и кочевали вместе с ними. Живут они в чумах, быт у них за тысячи лет не менялся, только вот рации им дали и пользоваться научили. Раз в полгода к ним на вертолёте прилетает врач, участковый милиционер и кто-нибудь из чиновников — проведать, как они живут-поживают.

И вот прилетает такая делегация в одну хантыйскую семью: два-три чума, человек двадцать живёт. Смотрят — а среди них пацанёнок белый, русский! Ну, вертолётчики его спрашивают:

— Ты кто такой?

Он говорит:

— Я Ваня. Я летом потерялся. Живу в мехколонне 102.

У хантов спрашивают:

— Откуда пацан взялся?

Те говорят:

— Из лесу пришёл. Давно уже. Живёт вот с нами.

И главное — рация же у них есть, и обучены они, как ею пользоваться, а вот не сообщили. Но это не со зла, конечно — они вообще все как дети, наивные и добрые. Вертолётчики, понятно, пацана с собой забрали и сами сразу по рации передали, что нашли мальчика у хантов.

В общем, уже к вечеру он дома был. Состояние родителей представить если можете, то скажу, что всё равно ошибаетесь — весь посёлок от радости гудел, ведь ребёнок, считай, из мёртвых вернулся! Даже в газете очерк был потом и фото его с родителями.

А нам Ванька долго ещё в школе рассказывал, как три дня по лесу ходил, ел ягоды, грибы-сыроежки, какие знал, и воду пил из ручьёв. Он, оказывается, такой прыткий, что за три дня — отец его потом подсчитал — на 50 километров по прямой отошёл! Там как раз стойбище этих хантов стояло, а его в той стороне даже и не искали. Человек в лесу, когда блуждает, обычно по кругу ходит, а Ванька вот как-то по прямой умудрился пройти сквозь болота, озёра и реки целых 50 километров.

Медведя, говорит, видел все три дня, каждый день раз по пять. Один и тот же это был или разные — не знает: появится без звука, как ниоткуда сбоку, и рядом идёт, рычит, но не смотрит, а потом опять пропадёт. Ещё зверьё какое-то за деревьями мелькало, но летом все сытые были, так что не тронул его никто. Речки у нас там каждые два километра — узкие, как ручьи, но очень топкие, так он их на палках, как на ходулях, перепрыгивал. Спал на деревьях, лицо и руки грязью обмазал, но мошкара всё равно лицо поела так, что вмятины остались. Шёл в конце опухший уже и не видел толком ничего, глаза совсем заплыли. И главное — не провалился в топкое место ни разу, удивительно даже!

Потом собак услышал и на стадо оленей вышел, за которыми чумы стоят. Пришел к людям. Ханты его подхватили, в чум занесли, раздели, лицо намазали чем-то, глаза промыли, накормили и какими-то отварами напоили. Выходили, в общем, и он отлежался, даже не заболел. Потом его одели в одежду из оленьих шкур, обули в такие же чуни, и он с ними полгода и прожил, даже язык немного выучил.

Вот такие дела на Севере у нас случались

https://share.google/l2VTMQFvXVPGPENKH

https://youtu.be/r72mjnzhh6o?si=DvER6CWHNvn1WMDR

Александр Скидановский

Я сижу в больнице, жду приёма. У меня обследование перед завтрашней операцией. Хирург сказал сдать кровь и обойти по списку  всех врачей. Кровь сдал, результаты на руках. Осталось только получить здесь справку.

Я был тут полгода назад со своими паническими атаками. Пришёл и понял, что в таких местах паничку не лечат, а наоборот — усиливают. И пошёл по платным клиникам.

Больница, забыл сказать, кстати — психиатрическая. Самая настоящая. Та, что у нас на Невского. Вы там тоже были, если водительские права получали или может справку на оружие приходили брать. А у меня теперь получается так: побывав на приёме в психушке один раз, ты уже будто заклеймён. Чуть что — иди и бери справку, что ты нормальный и никого не покусаешь. Даже после операции  . Видимо соседей по палате.

Так вот, сижу и жду. Больница находится в огромном немецком здании. Народу не то чтобы много, но люди ходят. Очень разные. Удивительно, что много молодых. Может, справки тоже какие-то берут, не знаю. Я, как всегда, приехал с запасом по времени, а тут, вижу, всё чётко по записи. Ждать мне ещё почти час. Ну ладно. Не самое приятное место, но бывают и хуже. Сидеть и пялиться на людей вроде как некрасиво, поэтому я уткнулся в телефон.

Рядом со мной пустые сиденья на скамейке: то сядет кто-то, то встанет. Я сижу с краю, на самом углу. Рядом опять кто-то аккуратно и тихо присаживается. Поднимаю голову — девушка. Перед ней стоит пожилая женщина, они подошли вместе.

Женщина  зачем то очень громко говорит ей:

— Посиди, я скоро. Если вызовут, то… — тут она покрутила головой по сторонам и так же громко и нестесняясь , неожиданно обратилась ко мне: — Мужчина, извините, а вы тоже на приём?

Я поднял голову и говорю:

— Да, в 206-й.

— А мы в 209-й, — отвечает женщина. — У нас запись на 11:30.

Она обернулась назад. Большие электронные часы висели на стене около регистратуры. Циферблат показывал 11:17.

— Вам не сложно будет, если назовут фамилию Бондаренко, до кабинета её проводить? — женщина кивнула на сидящую девушку. — А дальше она там сама. Мне надо срочно отойти буквально на десять минуток, тут рядом. Боюсь, вдруг нас раньше вызовут. Женщина смотрела на меня ожидающе и ждала вета.  Я не люблю таких вот горластвх нагловатых теток. Да их и никто не любит. Хотел что то скащать ей что наверное неуспею и уже открыл рот, но осекся и промолчал.

Я замечаю у девушки на коленях белую трость, а сама она сидит в тёмных очках. Незрячая, в общем.

тут  я конечно  соглашаюсь , но всеж таки пояснил:

— У меня у самого запись на 11:40, но по времени как раз успею проводить, если что.

Женщина сразу заторопилась:

— Спасибо вам огромное! Она слышит всё. Юля! — тут она повысила голос, обращаясь к девушке. — Если нас позовут, мужчина, который рядом, тебя проводит. Женщина подхватила сумку , вытащила от туда какой то файлик с бумагами, положила ей на колени и сказала. Это отдашь врачу. Повернувшись ко мне еще раз проговорила -вот спасибо вам мужчина, Затем кона быстрым шагом пошла к выходу. Я проводил её глазами и повернулся к девушке. Она сидела почти не шевелясь, ровно держала голову и, наверное, прислушивалась, что делается вокруг.

Одета она была, конечно и безвкусно и не очень аккуратно: красная куртка, зелёная блузка. Причёски тоже, можно сказать, нет — русые волосы собраны в какой-то то ли хвост, то ли узел и подоткнуты кругом шпильками. Лицо худое, да и сама она худенькая. Кисти и пальцы торчат из рукавов, как веточки. Губы сжаты плотно. И макияжа, понятно, никакого. Вот что значит — женщина себя в зеркале  не видит. Но, несмотря на весь её вид, отталкивающего ощущения она не вызывала. Наоборот, почему-то казалось, что она очень чистоплотная.

Тут дверь кабинета 209 отворилась, и оттуда вышла пожилая пара. Врач выглянула вслед за ними и громко назвала фамилию: «Кузьмин!».

В коридоре ожидающих было немного. Я с этой Юлей, какой-то очень полный мужчина, да шустрая бабушка со взрослым детиной — внуком с бессмысленным взглядом. И всё.

Врач ещё раз повторила:

— Кузьмин есть? Не у? кто потом в кабинет по очереди ещё есть?

Я поднялся и сказал:

— Я к вам. Вот, по времени на 11:40.

Часы показывали 11:25. Врач махнула рукой:

— Проходите, проходите, ничего. — И, оставив дверь открытой, зашла внутрь.

Я немного растерялся. Минут через пять эту Юлю могут вызвать, а я буду в кабинете. И женщины той, что её сопровождала, всё ещё нет. Попросить кого-то по-быстрому — вариант оставался только один: бабушка с внуком.

Я наклонился к Юле и, осторожно дотронувшись до её руки, громко сказал:

— Юля, вас проведёт другой человек. Меня уже вызвали на приём.

Затем повернулся к пожилой женщине и попросил:

— Вам не трудно будет проводить девушку до двери, когда позовут? Фамилия Бондаренко. А то меня врач вызывает.

Бабушка всё видела и слышала до этого, поэтому согласно закивала головой:

— Идите, идите, милок.

В кабинете я почему-то чувствовал себя неспокойно. В голове крутилась одна мысль: как там эта Юля? Зашла или нет? Не выдержав, я извинился перед выписывающим мне справку врачом, встал со стула, приоткрыл дверь и выглянул в коридор.

Там людей прибавилось, но ни Юли, ни бабушки с внуком-детиной, ни той женщины, которая мне её доверила, уже не было. «Наверное, зашла», — подумал я и вернулся на стул.

Моя докторша удивлённо посмотрела на меня и спросила:

— Вещи в коридоре оставили, надо было занести.

Я не стал ей объяснять про слепую девушку и очередь, только пробормотал:

— Нет, всё в порядке, спасибо.

— А что за операция-то у вас? — поинтересовалась врач, протягивая мне справку.

Я, поднимаясь со стула, ответил:

— Да ерунда, грыжу в спортзале заработал.

Поблагодарил её и вышел в коридор. Часы показывали 11:40. В коридоре ничего принципиально не поменялось: незнакомые люди стояли, ходили, сидели. Мне тоже нужно было уходить, но что-то сдерживало. То ли обещание проследить за Юлей, то ли ещё какое-то внутреннеё чувство. В общем, я остался. Решил — подожду ещё немного. Приём у врача обычно недолгий, так что скоро они, наверное, выйдут.

Эта женщина, наверное, уже в кабинете там, с Юлей. Прошло минут пять, и дверь 206-го отворилась. В проёме стояла врач, она осмотрела коридор и громко спросила:

— Провожающий Бондаренко здесь?

Я тоже закрутил головой и поднялся со скамейки.

— Я провожающий, — ответил неуверенно. — Просто тут…

Но врач, уже не так громко, но недовольно отрезала:

— Забирайте её, чего вы в коридоре сидите.

Я заторопился в кабинет. Юля сидела на стуле рядом со столом и держала в одной руке ту же папку с бумагами. Только сверху папки прижимала ещё новый, видимо, только что полученный листок. В другой руке у неё была её белая трость. Женщины, которая привела её, в кабинете не было. Врач стояла в дверях, ждала, когда мы выйдем, и уже называла фамилию следующего пациента. Прямо конвейер какой-то, подумал я, осторожно выводя девушку из кабинета.

Она шла, так же высоко подняв голову и держа трость недалеко перед собой. Мы остановились посреди коридора. Все места на лавочке были заняты людьми.

Я спросил, наклонившись к Юле:

— А женщина, что вас привела… Её почему-то нет. Где она? Вы здесь её подождёте?

Юля, не поворачиваясь ко мне, кивнула головой, а потом сказала тихо-тихо, почти одними губами:

— Да, здесь. — И потом добавила: — Спасибо.

Очевидно, она сама не очень слышала свой тихий голос. Но говорила всё равно почему-то тихо.

Я повёл её к скамейке и попросил людей немного подвинуться. Две девушки сразу встали.

Юля потрогала рукой скамейку и, повернувшись спиной, осторожно присела. Получилось на самый краешек. Папку с незасунутым листком она опять держала на коленях, а трость прижала локтем к себе. Я хотел спросить, чем ей ещё помочь, но говорить и спрашивать надо было громко, и я почему-то застеснялся. Женщина сопровождающая, видимо, задержалась — спешила ведь куда-то. Придёт, понятно, не оставит.

И я пошёл к выходу. Уже в конце коридора оглянулся: девушка сидела всё так же, с прямой спиной, и не двигалась.

Глава 2. Письмо в никуда

Я вышел на улицу. Выруливая со стоянки, старался переключить мысли на что-то другое. Сейчас начну гонять в голове эту печальную картину… Своих забот хватает. Операция завтра. Хоть и несложная, но всё равно наркоз, и резать будут. Лежать в палате потом два - три дня, сказали. Надо так что о позитивном чём-то размышлять.

Я поехал в саму больницу, чтобы отдать пройденный осмотр хирургу и обговорить всё про свою завтрашнюю операцию. Потом заехал в аптеку, купил компрессионные бинты, как велел врач, и тут же в соседнем продуктовом взял несколько бутылочек воды. Вроде бы все готово.

Проведывать меня, так уж получилось, некому. Сестра с мамой в санатории, я им даже не стал рассказывать. На работе взял больничный, там тревожить коллег тоже не стоит. Жены у меня давно уже нет — у неё своя семья. Дочка на учёбе в Казани. Друг Серёга сам в больнице с переломом, я его ещё и забирать буду потом. Он там уже неделю и ещё столько же пролежит.

Сделав все дела, я поехал домой. Вечерняя дорога начиналась с пробок от самого центра и расходилась змейкой по району. Выбирая маршрут по навигатору, я увидел, что мимо утренней психбольницы путь обозначен свтлрй зелёной полоской с редкими краснвми точками. Отлично, там и поедем — где и ехал утром.

Прошло уже часов семь, как я оттуда ушёл. Интересно, долго ждала эта Юля свою провожающую?

Кто она, интересно, ей — мать, наверное? Хотя совсем не похоже. Эта тоненькая и какая-то как хворостинка. А та переваливалась на крепко сбитом теле и вообще… неприятная все таки тетка. Нет, не мать точно. Наверное, родственница. А у неё, слепой, может, вообще матери нет… Стоп, ведь сказал себе думать о позитиве.

По кузову машины застучал  очередной балтийский дождь. Привычная нам погода. Я настроил  погромче  волну наблюдал за дистанцией между плетущимися автомобилями стал думать о завтрашнем дне. Скоро показался и перекрёсток, где я сворачивал утром к больнице.

А сейчас мне надо ехать прямо. Пробка перед светофором была машин на десять. Я посмотрел в сторону больницы: огромное немецкое здание из красного кирпича высилось между деревьями. Похоже на старинный замок. Умели немцы строить дома. Все как с открыток рождественнских  выглядят. И я заметил что в таких зданиях обязательно есть большой, солидно оформленный архитектурно вход. А к нему, как правило, аллея из деревьев высажена. Липы, дубы, ясени. Лет по сто им, не меньше. Выстроились, как солдаты почётного караула, в два ряда — от стоянки до самых дверей больницы.

Я в этот момент  медленно проезжал мимо и, бросив в сотону взгляд, увидел по прямой через аллею и само здание, и вход в больницу, и, главное, сбоку от высоких дверей —  тоненькую фигурку в джинсах и красной плащёвке.

«Юля, что ли, эта?» — мелькнуло в голове. Поворотник налево, и, перестроившись, я зарулил на уже пустую больничную стоянку.

Вышел из машины и пошёл через аллею к зданию больницы. С каждым метром вижу отчётливо, что да — Юля. Одна стоит. А женщины этой нету рядом, и вообще никого рядом. Время шесть часов.

Приём до четырёх вроде. Подошёл к крыльцу. Юля стояла, прижавшись спиной к стенке рядом с дверьми. Рядом с мусорной урной. Трость её белая была как бы спрятана от взглядов где-то сбоку. Папку с документами держала в руках прижимая к себе. Листик тот, видимо, засунула внутрь, отметил я как-то машинально. Лицо у неё было такое же, без выражения, да ещё эти очки, огромные как у черепахи Тортиллы. В наступающем весернем скмраке выглядят неестественно. Подбородок подняла вверх, губы сжаты. Ноги в джинсах этих мешковатых тоже как у солдата на плацу — плотно вместе. Я поднялся и дернул дверь — закрыта. Никого нет.

«Надо спросить у неё, вдруг помощь нужна», — решил я и подошёл ближе.

— Извините, Юля, я тот, кто вас сегодня из кабинета провожал. Меня женщина ваша просила ещё.

Я говорил громко и не спеша, проговаривая каждое слово, чтобы она хорошо поняла.

— Вам, может, помощь нужна какая-то? Вы тут одна стоите почему-то.

Юля молчала, только опустила немного голову. Такое ощущение, что она задумалась.

— Юля, вы меня расслышали? — ещё раз переспросил я её. — Вам помощь от меня нужна какая-то?

Она качнула головой. И тихо, опять одними губами, сказала:

— Да. Помогите, пожалуйста.

«Ну, слава богу», — подумал я, заговорила. И хорошо, что подошёл к ней.

— Юля, а что нужно сделать, как помочь? Где ваша женщина? Она что, так и не пришла за вами?

Юля покачала головой:

— Нет.

— А где же она? — спросил я удивлённо . Может с ней что то соучилось?

Она молча пожала плечами.

— А позвонить кому-то? — Я достал телефон. — Вы номер знаете кого-то, кому позвонить можно, сказать, что вы здесь? — опять четко и  громко спросил я  у неё.

Она ещё сильнеё сжала губы и покачала головой.

«Вот так дела», — подумал я. Немного подумав решаю что надо ее видиио довезти.

— Давайте я вас отвезу тогда, домой отвезу вас, — опять обращаюсь к ней. — Пойдёмте в машину. Не бойтесь. Я осторожно взял её под руку, и она, как бы немного колеблясь, сделала неуверенный шажок. Потом ещё шаг и, поставив трость перед собой, идя сбоку от меня и немного сзади, неуверенным шагом пошла рядом. С неба опять посеял мелкий дождик. Но прибавить шагу было неудобно. Юля шла, как будто не замечая дождя, и я вдруг заметил, что она вся мокрая. Ну конечно, часа два как прием закончился, а дождь шел уже несколько раз. На больничном немецком крыльце не было привычных нам козырьков. У немцев практичность отступает в сторону, если речь идет о красоте. В общем, эта бедная Юля просидела, получается, в коридоре часов пять и на улице простояла ещё пару часов.

Наверняка голодная и замёрзшая. Что эта тётка, с ума, что ли, сошла — бросила беспомощного человека?

Я это думал про себя, конечно, и, подойдя к машине, поспешил открыть дверь. Садиться ей в машину было, видно, непривычно. Она рукой потрогала сиденье и аккуратно опустилась, потом пристроила сбоку трость и сложила руки на коленях сверху своей папки. Я уселся за руль. Включил печку и громко спросил:

— Юля, куда вас везти? Адрес скажите.

Она не отвечала и молча сидела, поджав губы. Руки и пальцы, державшие папку и трость, подрагивали. Прямо видно было, как костяшки белого цвета и неровно дрожат.

— Вы не знаете адрес? — спросил я её.

Она покачала головой. Что же делать… Она вдруг опустила голову и сказала, опять одними губами:

— Мне надо в туалет.

«Господи, — подумал я. — Она ведь тут весь день. А сама, понятно, сходить не могла. Ближайший туалет по дороге бвл только дома. Значит надо домой ехать, — решил я, — и там уже думать что делать. А то как издеваюсь над человеком с расспросами».

Я громко и спокойно сказал:

— Юля, мы сейчас до моего дома доедем, там вы сходите в туалет, в порядок себя приведете, и мы решим, как до ваших родственников нам добраться. Хорошо? Вы главное не бойтесь.

Она кивнула головой.

— Вот и отлично, — я сказал это, постаравшись, чтобы голос мой был повеселее. — Кстати, меня Александром зовут. А вас я знаю — Юлия Бондаренко. Очень приятно познакомиться. В смысле, я рад знакомству.

Она улыбнулась одними уголками губ. И опять замерла. Я переключил внимание на дорогу. Вечер, и дождь зарядил вовсю. Плотный поток машин, но мне надо побыстрее. Уже вечер, и впереди, ещё чувствую, дел по горло. А завтра к 9 утра надо быть в больнице. В 10 уже оперировать будут. Нарушая где можно правила, я через полчаса был уже у себя во дворе.

Помог ей выйти из машины и, поднявшись на лифте, завёл её домой. Она послушно шла за мной, и взялась рукой за мой локоть, когда я сказал ей у подъезда: «Осторожно, ступеньки». В квартиру зашла и остановилась ровно посередине коридора. Так, в туалет её надо завести. Как-то это сделать, чтобы не смутить её.

Я громко и стараясь естественным тоном сказал: «Юля, пойдемте прямо , вот туалет», — подвёл её к двери, открыл и включил свет. Бумагу и всё остальное сама, наверное, нащупает, подумал я и закрыл дверь за ней. А свет-то зачем ей включил? — мелькнула грустная мысль в голове. Ладно, пойду поставлю чайник, решил я. Чаем её напою и что там есть у меня в холодильнике, гляну.

Через минут пять, которые я провёл на кухне и всё выглядывал на дверь туалета, она наконец вышла. Закрыла за собой дверь и беспомощно как-то встала. Ванную ищет, подумал я и, подойдя, взял её под руку и сказал: «Юля, давайте вашу куртку, я повешу, пусть сохнет. А ванная комната вот у меня». Я завёл её, дал в руки полотенце и, взяв у неё куртку, вышел в коридор. Дверь плотно закрыл. Свет оставил в ванной включённый. А вдруг немного видит?

Куртка её была мокрая насквозь. Ни зонта, ни капюшона. Я почувствовал, как начинаю  злиться на эту тетку, что её бросила. Хотя что-толку злиться. Видимо, что-то случилось. Не может человек так поступить. И видно, что она о ней заботится как-то. Бегала вон же.

Так, ладно, сейчас предложу покормить её яичницей, решил я, если откадеться то попьем чаю или кофе, и разберемся, куда звонить и ехать.

Какое-то решение все равно есть. Должно быть. А вдруг она ещё и не совсем нормальная, мелькнула тревожная мысль. недаром же в психушке была… и ничего мне объяснить не сможет… хотя нет. Неразвитость мозга и интеллекта обязательно на лице видна.

«А у неё лицо такое.. как у поэтессы. Хотя они, эти поэтессы, редко нормальными бывают. Ладно, сейчас аккуратно пораспрашиваю— решил я.

Юля была в ванной тоже минут пять, потом дверь щелкнула, и она вышла с надетыми очками, но уже видно, что волосы сушила полотенцем, потому что они были без заколок и лежали копной на плечах. Я провел её до стула на кухне и спросил:

— Юля, если хотите, можете разуться.

„Вдруг кроссовки мокрые тоже“, Она кивнула и, нагнувшись, развязала шнурки, аккуратно вытащила маленькую ногу и поставила кроссовок в сторону. Потом второй, и опять села ровно. Я наклонился и потрогал обувь. Ну конечно, мокрая. Пошел, включил сушилку и оставил все в коридоре.

На тахте лежала её папка с бумагами из больницы. Прихватил её, бумаг много, и отнес на кухню, положил на стол.

— Юля, яичницу любите? — бодрым голосом спросил у неё — я вот люблю, с салом и помидорами. А вам, если хотите, омлет сделаю с сыром.

Удачная кулинарная мысль посетила меня. Точно, омлет. Для девушки — самое то.

Юля сидела в блузке зеленого цвета, не очень проглаженной и, видно было, что довольно застиранной. Но одежда была чистой. Я даже, случайно понюхал её куртку, когда нес в коридор сушить. Пахнет чем-то фиалковым. Как недорогой стиральный порошок.

Пока готовился омлет, попытался выяснить, что же случилось. Юля была немногословной, но отнюдь не глупышкой, как было испугался я. Оказалось, что женщина эта была её родственницей. Юля у неё живет второй год после детдома. В детском доме для инвалидов можно жить только до 18 лет, такой закон. Потом или в интернат, или к родственникам. Но в интернат попасть, оказывается, сложно. Мест нет совсем. Потому что инвалидов её группы много. А домов для них почти не осталось. А в психбольницу они приезали так как нужно было брать заключение какое-то. Вот и все, что рассказала мне Юля.

Куда делась тётка, она не знает. Адреса точного тоже не знает, слышала несколько раз но не запомнила точно. Улица Тэмина или Тэпина. Тельмана подумал я. Юля продолжила что квартира на первом этаже. 8 ступенек. Дом старый. Пахнет в подъезде деревом старым. Тетка с ней редко говорила, потому что постоянно на работе. Она работает оператором в котельной. По суткам. Или на смене или спит. Тетка одна живет. Но скоро должен вернуться её сын из армии И тётка сильно переживает из-за этого. А Интернат для слепых только в другой области есть. Туда ехать надо, а тётке не на чем и некогда. Еще Юля сказала что в основном сидела дома. Одна. С телевизором. Но она его не очень слышит, а громко включать боялась — соседям чтобы не мешать. Я вообще понял, что она очень боится кому-то чем то помешать.

Мы сидели на кухне за столом, пили чай . Вернее пил я а Юля сидела перед кружкой обняв ее ладонями с худыми пальцами как буд то грея руки. Я смотрел на эти не худые чуть ли не прозрачные пальцы никогда не видившие наверное  модного маникюра и думал, что делать. С теткой ее, видимо, что-то случилось. Как так: занималась племянницей два года и бросила вот так в больнице? Нет, не может быть. Но что могло случиться? Плохо может стало. Немолодая ведь она, тетя эта, может, прихватило ее  там на улице, около больницы или куда она бегала. Но если в сознание она должна же тогда кого то предупредить что там селоаек безпомощный  один остался. Видимо что то дейстаитнльно с этой тетей приключилось.Я взял с тахты в коридоре папку с документами и открыл его. Может, там что найду. Там был паспорт. Без обложки. Бондаренко Юлия Владимировна. 19 лет ей. Родилась в Бишкеке. Прописки нет — чистый лист. Так, дальше что. Выписки из больницы, карточка приема пациента, банковская карта, страховой и медицинский полис. Также было несколько фотографий чёрно-белого старого ещё СССР времени. Семья с ребенком. И главное, на первом же листе сверху был рукописный текст. Я сразу начал его читать -это было письмо тётки. Написанно крупным кривоватым подчерком да еще и с ошибками, сто в принципе не удивительно. Адресовано письмо в больницу, где она оставила свою племянницу. В письме она обьясняла, что второй год не может добиться интерната для племяницы , и пусть теперь больница как официальный орган решает этот вопрос. У неё уже нет сил, её везде, как она написала, футболят из кабинета в кабинет. Родители племянницы погибли 17 лет назад при землетрясении в Бишкеке.  а девочка получила травмы, и ослепла, и постепенно еще потеряла наполовину слух. Она прожила 15 лет в детдоме, пока её не отправили к ней сюда как к родственнице. И тётка пожалела её и думала: пусть поживет, а потом оформлю в интернат. И еще надеялась что ей государство поможет с дополнительной дилплощадью. Но помощи за два гола никакой не дождалась, и даже  интернат оказался недоступен. Тол ко в другой области  возможно есть место. А Юля хоть и спокойная, и беспроблемная, но это надо ехать , и ее везти  и выбивать там  место. а Юля хоть спокойная,но все равно инвалид. И тётка пишет что сама больна. И главное — у неё скоро возвращается сын из армии. А он у нее взбаламошннный. И она не может в одной квартире их взрослых содержать вдвоем. Еще тётка просила не искать ее, так как она сделала все, что могла. Я прочитал два раза это письмо и был, конечно, в шоке от судьбы человека, с которым столкнулся только что. И вообще от всей этой ситуации. Что делать, я абсолютно не знал.

Завтра утром мне на операцию. Откладывать нельзя. Анализы, кровь, прочеё обследование имеют срок годности. Да и грыжа меня беспокоила все сильнеё и сильнее.

Завтра оперироваться обязательно. А куда эту девушку девать? Она беспомощна и не нужна никому: ни государству, ни родственнице этой. Где её другие близкие я не стал расспрашивать. Если их нет рядом, значит, их и нет, считай. Надо позвонить всё-таки куда-то. Не в лесу ведь живем. Город, муниципалитет, службы всякие есть, волонтеры, фонды. Надо в интернете почитать.Вскоре я убедился, что помогать инвалидам могут очень ограниченные службы. Государство причем умывает руки сразу после совершеннолетия. Только видимо пенсия смешная и похороны со скидкой.

Глава 3. Два подкидыша

Вначале я позвонил  в полицию. Потом в службу спасения. Затем по телефону доверия. Набрал скорую помощь. Везде мне отвечали люди, сотрудники. Выслушивали, чем-то сочувствовали этой ситуации, но не имеющие никаких рычагов помощи. Полицейский дежурный сказал, что можно завести дело на тетку, что оставила в беспомощном состоянии человека. и спросил, почему на письмо не отреагировали никак в больнице. Я подумал и ответил: там такой конвейер, что врач, скорей всего, не прочитала.

— Ну, а к нам везти её смысла нет, — сказал мне дальше дежурный. — Что мы с ней тут делать будем? В обезьяннике сидеть ей, что ли? В больницу её надо.

Следующий звонок в скорую помощь. Объясняю, что у меня дома девушка, инвалид по зрению, которую бросила родственница. Скорая помощь выслушала и везти к себе отказалась, заявив, что, пока человеку не плохо, бригада не выезжает. Даже если это брошенный инвалид. В телефоне доверия тоже начали обьяснять что нужно обращаться с заявлением с социальные службы по месту регимтрации. Прием с 10 до 16 часов вторник и четверг.

Все эти неприятные разговоры заняли у меня почти час. Говорил я на балконе, опасаясь, что Юля всё-таки услышит что-то. Не хотелось, конечно, чтобы человек думал, что от него пытаются избавиться, как от блохастой собаки.

Я иногда заглядывал на кухню и видел, как она сидела так же на стуле, рядом с остывшей чашкой чая. Сидела не шевелясь, выпрямив спину, и ждала.

Ничего не добившись по телефону, я вернулся на кухню. Решение оставалось только одно: оставлять человека ночевать дома. Везти её было некуда. В гостиницу можно конечно, но хлопотно и дорого. Денег у нее наверное нет. Карта банковская в файлике какая то лежит,  пенсионная наверное. Расспрашивать было как то неудобно. Пусть ночует у меня. Эти два дня сто я в больнице буду. Ничего страшного. Две комнаты. А потом разберемся. Решив это я вернулся с балкона на кухню. Теперь надо ей как то объяснить все. Чтобы не боялась. И то, что ей придется два дня, пока я в больнице, пожить у меня. Потом вернусь, и будем уже думать, что делать.

— Хочешь ещё чаю или кофе? — спросил я её.

Она подумала, кивнула головой, опять одними уголки губ улыбнулась и прошептала:

— Кофе.

И добавила:

— Я давно его не пила. У тети давление, и кофе она не пьет.

Голос у Юли был хоть и тихий, но такой мягкий и как бы глубокий. И проговаривала она слова вполне отчетливо.

— А у тебя аппарата слухового нет? — спросил я её.

Она покачала головой, и я впервые заметил эмоцию сожаления на её лице.

— В детдоме нам давали по очереди. Но личного у меня нет.

— А где этот детдом твой?

— В Киргизии. Поселок Баклык. Там и школа была.

Все это она произнесла с чувством, каким говорят о родном доме. Кофе заварился, и я налил нам по чашке.

— Ух как пахнет, кофе отличный! Сказал я ей. Вот и ещё шоколадка нашлась.

Она ответила  спасибо, взяла обеими руками чашку и по-детски, вытягивая губы трубочкой, осторожно стала пить действительно арооматное кофе. Сделав несколько глотков, поставила чашку на стол и сказала:

— В детском доме немножко другой кофе был. Это тоже очень вкусное, спасибо.

— Да не за что, на здоровье, — я попытался говорить легко и беззаботно. — Юль, слушай, у нас с тобой такая ситуация. Я тебе сейчас прочитаю письмо, которое тетя твоя написала врачу. Но врач, видимо, не прочитала. Только ты не расстраивайся. Я тебе обязательно помогу.

В общем, слушай.

Я быстрым голосом все ей прочитал. Дал минутку осмыслить. Она сидела и слушала молча. И так же, с прямой спиной. Только голова её стала опускаться, и неожиданно из-под черных очков потекли слезы. Она вытерла ладонью щеки, и я дал ей в руку салфетку. Мне стало невыносимо жалко её.

— Юля, ты не расстраивайся, пожалуйста, — специально громко и спокойно сказал я. — Все, что ни делается, — все к лучшему. Ты можешь остаться здесь у меня на несколько дней, пока решится, куда тебе лучше поехать, ну, в смысле, устроиться. Меня, тем более, два-три дня не будет. Я живу один. Мама и сестра у меня есть, но они тоже живут отдельно, и сейчас, как назло, их нет в городе. Они в санатории. Через две недели приедут. Больше родственников у меня нет. Дочка — студентка, и учится далеко отсюда. А я завтра с утра ложусь на операцию. Уже договорено все. Я и в больнице сегодня был, чтобы справку взять как раз. Операция простая — грыжу уберут. Но два-три дня в стационаре буду. Ты сможешь тут одна пожить?

Юля молча слушала меня и, видно было, что внимательно. На вопрос сразу согласно кивнула.

— Ну вот и отлично, — выдохнул я. — Так давай тогда не знаю, знакомиться тебе с домом, что ли.

Обычная квартира у меня. Как у твоей тети, наверное. Все как у всех. Смотри, тоесть извини, слушай, мы на кухне. Здесь у меня холодильник, плита, раковина. Давай я тебя проведу.

Она поднялась и протянула мне руку. Я осторожно взял её за кисть и стал водить по кругу по кухне, давая ей трогать ручки, дверцы холодильника и висящих шкафчиков. Выдвинули ящики с вилками и ложками. Включили-выключили воду. Вот как быть с газовой плитой, я не знал. Юля сказала, что там, у тети, плиту, оказывается, она не включала — тетя не разрешала. Но есть-то ей надо было что-то эти два дня. Чайник электрический — ладно. Но и горячеё нужно

Правда, есть микроволновка. Я показал, как пользоваться, потом экскурсия по квартире продолжилась. Юля не очень уверенно шла по незнакомому месту и трогала рукой стены, двери. Я дал ей пульт от телевизора и сказал, что она смело может включать громкость. Соседи нормальные. Детей маленьких нет. Внизу дедушка с бабушкой живут. Хорошие люди. Главное, ночью не очень громко. Юля внимательно слушала и качала головой.

Квартира у меня из двух комнат. Спать она будет на диване. А я — в спальне. И показал, чтобы не стеснялась, как закрывается дверь в зал. Тут, кстати, и телевизор. Дверь на балкон открывается просто. Юля несколько раз открыла и закрыла её.

Мы вышли на балкон. Дождь не прекращался. Внизу лужи отражали свет фонарей.

— Вон моя машина, — сказал я, посмотрев вниз. И сразу осёкся. Она-то не видит. Вот идиот. Но Юля как будто не поняла мою сказанную глупость, молча кивнула головой.

Она была очень молчалива. И говорила, вернеё отвечала, если что-то, то тихо-тихо. Видно при этом, что стараясь и не спеша. Проговаривая каждую букву. Из-за этой особенности слушать её было даже интересно. «Если бы она ещё и говорила без умолку», — подумал я.

Потом мы вернулись на кухню. Она села на стул и опять замолчала. «Если она такая молчунья-тихоня, — подумал я, — не дай бог что случится, и крикнуть, позвать — не позовёт. Нет, нужно как-то связь с ней и квартирой держать.

О, придумал, соседи снизу. Пожилая пара. Нормальные люди, пойду поговорю, объясню кратко и попрошу, чтобы приглядели». Я сказал Юле, что пойду к соседям на минуту, и вышел в подъезд.

На площадке между этажами на полу стояла коробка. В ней постелена какая-то кофта и рядом пустая миска. Рядом с коробкой сидела кошка. Видно, что домашняя. Серая и пушистая. Я вспомнил, что утром съезжали люди из подъезда, семья с ребёнком, по-моему, арендовали на втором этаже квартиру. Вот блин. Они, наверное, и оставили. Кошка мяукнула и подошла ко мне. Она ещё не успела испугаться. И не поняла, что дома у неё уже нет. «Господи, что за день», — подумал я. Погладил котейку и спустился к соседям.

Они оба были дома. Действительно хорошие люди. Один раз случайно затопил их — под раковиной шланг потёк днём. Я на работе был. Так и ни слова упрёка не сказали. Я им краску купил на потолок, а красили они сами. И денег не взяли. Я, в свою очередь, старался не топать и не шуметь. Да у меня топать и шуметь дома некому. Когда Серёга приходит, мы с ним на балконе обычно пиво пьём. Я сказал соседям, что у меня дома девушка, инвалид по зрению. А сам я завтра на операцию ложусь на два дня. И родня моя в отьезде. Так совпало. И не могли бы они проследить за девушкой. На всякий случай. Соседка сразу согласилась. Даже с какой-то радостью. Наверное скучновато дома. О том что Юля мне не знакома и брошена родственицей я рассказвать понятно не стал.

После разьяснений и обьяснений в коридоре у соседей я пригласил Арину Олеговну, так ее звали, к себе  наверх, чтобы познакомить с Юлей. Когда мы зашли в квартиру  я коротко объяснил Юли свой план. Я обменяюсь номерами с соседями., вот Арина Олеговна , она внизу живет. Если что заходить к тебе будет.

— Я к тебе в гости буду заходить, хорошо? — сказала соседка. И увидев что я показываю ей что громче говорите она не слышит закивала головой и плвысив голос продолжила— А ты мне, Юленька, если надо, то стучи по батарее, я сразу с дедом и приду.

Её идея про батарею как средство связи мне понравилась. Мы вместе и поэкспериментировали. Стучать только надо железным чем-то. На кухне этого хватает: ложки, поварёшки.

Пощёлкав замком и взяв запасной ключ, Арина Олеговна ещё раз пожала руку Юле, и мы вышли в подъезд.

Родственница ваша? — спросила она. — Хорошая какая девочка.

Я невнятно что-то пробормотал и добавил, что да, очень хорошая и тихая. В смысле, застенчивая. Проводив до двери соседку и поблагодарив заранее, я записал еще раз проверил ее номер и пошёл наверх.

Кошка так же сидела около своей коробки — последней вещи, которая пахла её домом. Я присел рядом с ней. Котейка начала тереться о мои колени. Действительно хорошая, мягкая и ласковая.

— Взял бы я тебя, да кто следить будет… — И тут у меня возникла мысль: Юля же дома теперь. Ей не так скучно будет, как-никак живая душа. То, что она на несколько дней у меня всего, как-то в голове не задерживалось. — Котейка, пойдёшь ко мне жить? — спросил я кошку, беря её на руки.

Коробку не стал брать. А миску возьмём. Кошка была не против. Спрыгнув на пол в коридоре, она сразу пошла осматривать новое жилище.

— Юля! — громко сказал я. — У нас гостья.

Юля вышла из кухни в коридор и приготовилась здороваться. Кошка подошла к её ногам и начала тереться и мурлыкать. Я увидел, как замерло Юлино лицо. Она медленно присела и, нащупав котейку, осторожно погладила её. Потом взяла на руки и поднялась с ней. Спрятала своё лицо в пушистом сером животе.

— Вы подружитесь, — громко сказал я. И рассказал, откуда эта пушистая взялась.

Юля ещё сильнеё прижала к себе кошку. «Два подкидыша у меня сегодня», — подумал я. Но настроение это мне не портило. Наоборот, как-то интересней и живее в доме. Что бы я сейчас делал? Ходил бы по квартире один. Как привык уже. А так вот бегаю по соседям и этажам.

Мы начали устраивать кошку. Вопрос с туалетом решился быстро. Я нашёл в кладовке поастиковый лоток для покраски валиком. Поставил его в туалете. Только дверь надо не закрывать. Кошка — а это была именно она — умница, сообразила, что к чему, и показала мне это.

Кормить её я предложил Юле: «Ты похозяйничай, не стесняйся. Корми животное. Вот сосиски, колбаска. вот еще сыр есть. Я передвигал  банки и упаковки в холодельнике.  Огурцы соленные она не ест конечно. Зато вот консерва рыбная нще нашлась. Попить — вода в блюдце.

Юля села на пол рядом с кошкой и гладила её, пока та урчала и ела . В этот вечер без кошки я её уже не видел.

Так как жильцов в доме увеличилось, надо было что-то придумать с пропитанием. Готовить что-то, даже варить пельмени, которых у меня полная морозилка, было некому. Я вспомнил про доставку. Пиццу закажу, решил. Самое то. И сытная, и в микроволновке разогреет.

— Юля, ты пиццу любишь? — спросил я громко её.

Она сидела с кошкой в зале на диване и слушала не очень громко какую-то ерунду про природу по телевизору.

— Пиццу? — переспросила она. — Не знаю. Я всё ем, — торопливо добавила она тут же. — Вы не переживайте.

Тут я понял, что мы с ней-то толком и не познакомились. Вон она: «вы» ко мне. А впрочем, всему своё время. Решил я: не буду пока с расспросами, разговорами лезть к ней. Пусть обвыкнется. Потом, после больницы.

Я почему-то уже думал, что после моего возвращения и Юля, и кошка — обе будут тут и никуда в ближайшеё времечко не уйдут. Вернее, я вообще об этом не думал.

Заказал три пиццы. По одной на день. Привезли их через час, и выяснилось, что Юля ни разу в жизни пиццу не ела. А может и ела, но не помнит.

— На вкус точно незнакомое, — сказала она. — Но очень вкусно, — добавила тут же и опять: — Спасибо.

Говорить она стала немного живее, и вообще один вечер её здорово поменял: три часа назад зашла мокрой и напуганной, два часа назад плакала и была растеряна, час назад уже кормила кошку, а сейчас сидит и спокойно ест пиццу.

Мне есть нельзя, сказали приходить на голодный желудок. Время было уже почти двенадцать.

— Давай укладываться спать, — сказал я ей и увидел, как она немного вздрогнула.

— Давайте, — тихо сказала и встала из-за стола.

Я специально весёлым голосом говорю ей:

— Пойду тебе постелю. И потом к себе в комнату уйду дрыхнуть. Я сплю крепко, как бы не проспать ещё, — добавил. Она послушно села назад на стул, но есть уже не стала. Кошка запрыгнула к ней на колени, и она прижала её к себе.

В зале я расправил диван. Проветрил комнату, положил ей две подушки и постелил новое, подаренное мне на новый год мамой постельное бельё. Потом пошёл на кухню и сказал:

— Юля, я постелил. Пойду спать, спокойной ночи. Дверь там в зал прикрывай, если хочешь. Я понадоблюсь вдруг — мне в спальню стучи сильнее, я сплю крепко, как медведь.

Она сказала «спасибо» и добавила сразу:

— Спокойной ночи.

И пошла в зал. С кошкой на руках. Одну руку она держала немного перед собой.

Я закрыл дверь своей спальни и выключил свет. В зале свет горел, но я выходить уже не стал. Она его не видит, а спать уже ложится, наверное. Не буду тревожить, решил и завалился в кровать. Так, ещё и будильник надо не забыть. Поставил, полежал, прислушиваясь, что там в зале — вроде тихо. Скрипнул диван, значит, легла. А дверь не закрыла, щеколда не щёлкала. «Ладно, споки-ноки», — сказал сам себе , поморгал недолго глазами в темный потолок  и незаметно уснул.

Следующие два дня пролетели как-то суетлиао или просто вскачь. С утра я быстренько и тихо собрался. Надо ничего не забыть, возвращатся нельзя.. Заглянул в зал: Юля спала, а кошка лежала в ногах. «Не стану будить», — подумал вначале, а потом решил, что нет. Надо, а то проснётся и не поймёт ничего. Подошёл и осторожно потряс её через одеяло за худенькое плечо. Она повернулась, и я увидел её без очков. Лицо было совсем другое. Я с трудом узнал её.

Открыла глаза. Ресницы пушистые. Глаза серо-зелёные. Неужели не видят? Смотрят в пустоту.

— Юля, я поехал, — громко сказал ей.

Она ответила:

— Ой, — пошарила рукой рядом с собой, нашла очки и надела их. Потом повернула голову в мою сторону и запахнув одеяло на груди сказала: — До свидания. Удачно вам прооперироваться.

— Спасибо, — говорю. — Как спалось?

— Очень хорошо. Давно так не спала. И сон снился хороший. Спасибо вам.

Юля на удивление была сейчас разговорчивей.

— Ну ладно, пошёл я, пока. Через три дня буду. Я старался говорить бодрым голосом. Если что — стучи к соседке. Взял пакет с собранным больничным скрабом и быстро вышел в подъезд.

В больнице меня уже ждали. Осмотр, палата, Пришла пожилая  медсестра и перемотала зачем-то мне ноги эластичными бинтами. Для компрессии непонятно объяснила мне. А я еще думал зачем мне сказали принести их с собой. Ну ладно компрессия так компрессия. Поймал себя на мысли что думаю не об операции а что там сейчас делает Юля… Наверное обед готовит. Тут опять приходит медсестра и ещё с тележкой. Это она за мной пришла. Оказывается надо усестся  в эту тележку и мы поехали в операционную. Везут как будто я ходить не могу. Чувствовал я себя на удивление спокойно. А думал что бояться хоть немного но буду. В операционной был белый свет, пахло каким-то раствором медицинским и почему-то было прохладно. Меня встретил весёлый хирург, медсестра и ещё кто то. Все в перчатках и перемотаны по самые глаза. Уложили меня на стол и зачем то стали привязывать. Я ещё пошутил что-точно не сбегу. Укол в плечо. Надо мной включилась круглая операционная лампа, а я наоборот незаметно отключился. Открыл глаза и окончательно проснулся я уже в палате. Лежу в кровати а на животе свежая повязка. Ничего лсобо неприятного не чувствую. Но это понятно что еще наркоз. Через час пришёл врач.

посмотрев, сказал, чтобы я через пару часов потихоньку начинал крутиться или даже вставать и вообще не залёживаться. Боли на удивление не было почти совсем. К вечеру наркоз совсем прошёл, и я позвонил соседке Арине Олеговне.

— Здравствуй! Как операция прошла? — услышал громкий в трубке голос. — А я у вас с Юлей как раз чай пью. Дам сейчас ей трубку.

— Алло, здравствуйте, — услышал я её тихий голос. — Как вы себя чувствуете?

— Отлично! — громко сказал я. — Всё прошло как по маслу. Ты как там?

— Спасибо, всё хорошо.

Телефонные разговоры, получается, она слышала.

Арина Олеговна сказала, что покормила Юлю супом:

— Сварила тут у тебя. Похозяйничала немного. Курица в морозилке нашлась, вермишель тоже была. А морковь, и лук, и картошку принесла из дому. Супчик получился отменный, вернёшься — тебе как раз бульон. Жидкое надо кушать, а не на пиццах сидеть. — И сказала ещё, что я молодец, что забрал кошку из подъезда. Она, кстати, корм для неё тоже принесет а пока они ее сосиской кормят.

Арина Олеговна говорила и вела себя так естественно, как будто была родной бабушкой. Такая молодец. Я в спокойном настроении и не переживая, уснул. Утром пришёл хирург, бодро поинтересовался как спалось. Потом добавил не лежим, ребята ходить надо ходить хотя ч был один в палате. Он повернулся уходить и я неожиданно спросил: Доктор скажите а слепоту сейчас лечат? Ну в смысле если глаза целые но почему-то не видят? Хирург удивленно обернулся и переспросил- в смысле целые и не видят? Каковая слепота что ли. А у кого, возраст какой у человека. Я кратко рассказал ему что девушка одинокая, слух тоже плохой. Хирург сказал что это конечно с профильным специалистом нужно общаться но может быть у неё и не так страшно все. Если глаза и мозг здоровы, а слепота и нарушение слуха развилась из-за стресса, зрение возвращается полностью после работы с психотерапевтом или психиатром. А вообще добавил он, медицина так шагнула за последние годы, что нерешимых проблем практически не осталось. Все зависит от, он пощёлкал пальцами в воздухе и попрощавшись вышел. Да, все зависит от денег согласился я. И это хорошо. Потому что деньги это дело наживное. И если здоровье сейчас можно купить то вопрос только в цене. Я пролежал ещё один день, а вечером следующего дня не вытерпел и отпросился домой. Наплёл про кошку и одинокую квартиру, и меня отпустили. На перевязку сказали приходить через два дня. И будет немного болеть предупредили. Взял в низу в аптеке обезболивающего по рецепту я шагами отправился на стоянку к машине. Все кто любят свой автомобиль согласятся со мной что это мини терапевтический кабинет. Сядешь за руль, поудобней устроишься на сиденье, музыку и не спеша поехали. И как то спокойней сразу становится, когда куда-то двигаешься, едешь. Особенно после больницы домой.

Подъезжая к дому, я увидел, что на кухне горит свет. «Наверное, Арина Олеговна в гостях», — подумал я. Лифт не стал вызывать, не спеша с остановками поднялся по лестнице — врач сказал обязательно ходить побольше пешком. Открывать своим ключом или позвонить? Подумал я, прислушался к квартире — тихо. Позвоню. Кнопку звонка держу подольше- что бы услышала.

Послышались шаги и голос Юли:

— Кто там?

— Юля, это я, — громко и почему-то волнуясь ответил через дверь.

Замок щёлкнул, дверь распахнулась, я увидел Юлю в моей футболке и в моих спортивках. «Господи, — сразу мелькнула мысль, — про одежду-то я с ней ничего не обсудил».

— Здравствуйте! — радостно сказала она.

— Привет, привет, — говорю, заходя в коридор. — Ну, как вы тут?

— Спасибо, хорошо. Вас вот ждём вместе с Кирой.

— Кира — это кошка? — улыбаясь, спросил я.

— Да, — ответила Юля.

«Ну, имя, нормальное. Не совсем кошачье, но нормальное», — подумал я. Вслед за Юлей появилась и Кира. Потёрлась о Юлины ноги а на меня посмотрела вопросительно- кто это. Я присел и потрепал её за ухом. Привет соседка, забыла меня. Вставать с корточек было больновато. Надо не забывать о швах.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, пока я с нимал куртку и разувался.

— Да как огурец! Ты знаешь, даже не ожидал, что так быстро эта операция пройдёт. Лёг спать, проснулся, походил один денёк — и вон, уже дома.

Мы прошли на кухню. Было тепло чисто и как то подомашнему уютно. Кухня мое самое любимое место в доме. Она у меня старомодная, с занавесками полочками с декоративными тарелками как в стариных трактирах и совсем небольшая. Но и хорошо что небольшая. Уютное не может быть большим. Сели за стол и Юля сложив руки на колени улыбалась застенчивой улыбкой. Прошлая робость чувствовалась у неё прощла. Меня это обрадовало

Арины Олеговны сегодня не было спросил я не зная что ещё спросить

— Она была вчера и сегодня днём, — ответила Юля. — А скажите, свет здесь включен сейчас?

Я говорю:

— Да, включен.

Она улыбнулась:

— Я никак не могу понять: вверх выключатель — это включен, а вниз — это выключен. Мне свет не нужен. Лишние деньги за электричество чтобы вам не платить.

— Да ладно, какие там деньги, — говорю я. — Пойду помоюсь, и посидим, почаёвничаем, поболтаем.

— Хорошо, конечно, — сказала Юля.

В квартире был какой-то немножко другой запах, болеё жилой. Даже не знаю, с чем его сравнить. Духов у неё не было, и это не запах кошки, нет. Просто запах какой-то живой души. Вернее, даже двух, а со мной — так и трёх.

Через час мы сидели за столом, который накрыли вместе. Был суп, пицца, какая-то колбаса и сыр. Я достал бутылку мартини.

— Юль, мне особо нельзя, ну чуть-чуть можно. Давай за знакомство, за выздоровление. Ты мартини пробовала когда-нибудь вообще? Вино пила когда-нибудь?

Юля отрицательно покачала головой:

— Два раза пробовала шампанское. Когда из детдома провожали и на восемнадцатилетие тоже. Там воспитательница у нас была очень хорошая, Роксана, она меня угостила. Специально купила, когда мне 18 лет было, и потом ещё перед отъездом.

— Ну вот, — весело сказал я, — мартини — то же самое шампанское, только без пузырьков.

Я налил на два-три пальчика ей в бокал, себе полный, аккуратно чокнулся, и мы выпили.

Настоящий семейный ужин, — подумал я, если посмотреть со стороны. И, кстати, никакой натянутости. Я чувствовал себя легко и расслабленно. Как и должен  ебя чкстаовать человек когда он дома. После ужина она сказала, что помоет посуду сама — уже научилась.

И действительно, осторожно, чтобы не разбить, вымыла тарелки, вилки, аккуратно поставила в шкафчик сушиться, протёрла губкой стол.

Я говорю:

— Ты такая хозяюшка прям, молодец.

Она уже намного смелеё улыбнулась мне, сказала:

— Спасибо большое. Вам спасибо.

— Юль, а ты давно не видишь? — спросил я.

— Давно, — ответила она. — Практически с детства. Она замолчала как будто вспоминая что-то. Потом продолжила Мне говорила одна врач, знакомая Роксаны, что, может быть, зрение можно вернуть. Операцию можно сделать. Только она видимо, непростая и денег стоит.

— А где делают?

— Не знаю. Мне никто не объяснял.

— Ну, это узнать можно, и сделать— я вон видишь после операции а как огурчик. неуверенно сказал я ей.

Она ничего не ответила, только немного грустно улыбнулась.

Ладно, я вздохнул будет день и будет пища. — Юля, о наших делах поговорим завтра уже, Спать охота. Хорошо? — сказал ей.

— Ну да — отвечает , — да, да, конечно. Спокойной ночи. И встав из-за стола уже уверенней вышла из кухни и пошла в комнату. Я тоже отправился в спальню. Чувствовал что сил в еиравно мало и устал  за лень. Закрыл дверь, разделся, лёг. Шов под повязкой заныл, надо бы выпить обезболивающего, забыл. Так не уснёшь. Я прислушался как она осторожно ходит там по комнате, расстилает постель, что-то роняет на пол. И еще разговаривает с кем то. По телефону сто ли? Потом понял что с кошкой. Спрашивает негромко у неё что-то. Живо представилось как они там обнявшись наверное сидят на диване. У меня аж кольнуло что-то внутри. Трогательная такая нарисовалась картинка. Я поднялся, собрался опять одеться и сходить на кухню за таблетками. Натягивая штаны в голову пришла мысль- а зачем? Кто меня увидит-то… Кошки наплевать надеюсь как и в чём я хожу. Но все равно в трусах почему-то выйти в коридор не стал. Морщась так как дивот побаливал брюки и футболку всеж таки натянул на себя вышел в коридор. Дверь в комнату у Юли была приоткрыта и свет так и остался включенным. Бросив туда взгляд я увидал в точности картину что привиделась мне пять минут назад. Юля сидела в моей рубашке на расправленной постели и прижав к себе кошку спрятала лицо у неё где то на пушистом животе. Киса повернула голову и посмотрела на меня. Она то меня и слышала и видела. А Юля конечно нет. Ладно надо выпить таблетки и спать, спать…вернулся с кухни, лег на кровать, накрылся, закрыл глаза. В голове опять почему то представилось эта картинка с обнявшимися моими соседками. Ноющий шов в животе потихоньку стал утихать. Таблетки так быстро действуют … а может и не только таблетки. С такими хорошими мыслями я незаметно уснул.

На следующий день с утра меня разбудила Кира. Смело прохаживаясь по мне она мурчала и выпускала когти в одеяло. По животу балда не ходи сказал я ей и тут зазвонил телефон. Сестра Наташка. Вчера же СМС было от неё «Ты куда там пропал?». А я и не перезвонил.

— Привет, Наташка, — говорю. — Какие новости курортные? Как мама, что в санатории?

— Да всё отлично, маме очень нравится, отдыхаем! — ответила Наташа. — Мне только скучновато. Здесь одни пенсионеры. Ем и сплю. А у тебя что нового?

— А у меня дома пополнение. Кошка Кира теперь живёт. Вот по мне бродит сейчас. В подьезде подобрал.

— Ого, неожиданно! Наконец то кто то у тебя с женским именем в доме будет. Ну, приедем — похвастаешься, расскажешь.

Они были в санатории в Минводах, еле-еле мы вдвоём с ней уговорили маму нашу съездить. Рассказывать о событиях в своей жизни я Наташке конечно пока не стал. Пусть отдыхают спокойно.

После звонка, лёжа в кровати, я стал прислушиваться. В квартире было тихо. Юля, наверное, ещё спит. Время уже девять. Если человек долго спит, значит, ему хорошо, подумал я. По крайней мере спокойно. Мысль эта меня вдруг сильно порадовала. Ей у меня спокойно. И мне, кстати, тоже. Продолжая валяться, взял телефон, полистал сообщения и стал думать, чем заниматься мне в ближайшие дни. Больничный мне был выписан на две недели, и у меня ещё была целая неделя отгулов, так что почти месяц буду дома. У меня даже как отпуск получался. На этой неделе должен был выписаться друг Серёга со своим переломом. Оба с ним оказались по больницам. Ему вот рассказать, поделиться о Юле и обо всем надо обязательно. Интересно, что он скажет. Серёга меня понимает с полуслова.

Позвоню ему ближе к обеду, решил я, сейчас, наверное, тоже ещё спит. Так, а с Юлей что… Со всей этой ситуацией про интернат я понимал, что нужна консультация со знающим человеком.

«Ну а чего я вообще хочу? — я задумался. — Чтобы она уехала отсюда в интернат?» И вдруг понял, что нет. От слова совсем. «В интернат в этот ещё успеет всегда, — сказал, убеждая самого себя. — Пусть пока поживёт тут. Здесь всё же не интернат. Предложу, неужели откажется. Она меня вроде бы не боится. Да не вроде бы, а точно. Я это прямо вчера почувствовал». Никаких конкретных планов или мыслей в отношении неё в голове у меня не возникало. Просто было желание, чтобы она задержалась, не уходила. Сказать самому себе слово «осталась» как-то не получалось. Почему я тогда этого хочу? Сказать, что она меня привлекла как женщина или ещё что-то такое, нет. Что-то было другое в ней, мягкое и хорошее. Как вчерашняя эта картинка с котом. И это не жалость, не капризное увлечение. Нет. Она… Тут в голове мелькнуло очень подходящее к ней выражение — «она живая душа». Да, теперь у меня дома со мной настоящая живая душа. Две живые души. Вспомнилась  ещё  хвостатая кира Даже три. Да, вдруг получается, что нас тут резко стало трое. Три живые души.

И кто из нас кого приютил — это ещё вопрос.
Я поднялся и отправился на кухню кормить ту душу, что начала там громко мяукать. Кире сосиску, Юле приготовлю опять омлет, себе сварю кофе. Всё хорошо. И будет ещё лучше. Как минимум в три раза. Уверен.

https://selfpub.ru/books/1186785/

Три рассказа, три разные истории. Теперь их можно послушать!

Отрывок из рассказа «Фокусник».

— А как доказать-то? — переспросил Костя. Потом посмотрел на него и добавил: — Ну вот, у тебя в кармане пиджака два билета на футбол на завтра лежат.

Все, услышав это, постепенно замолчали. В классе стало тихо. То, что Борька футбольный фанат, секретом не было ни для кого. Но это-то откуда знает?

Борис начал хлопать себя по карманам, потом, опомнившись, полез во внутренний карман школьного пиджака и действительно вытащил два длинных билета.

Кто-то с задней парты негромко ахнул.

— Ну да, — растерянно сказал Борис, глядя на билеты. — «Динамо» — «Зенит», на 14:00. А как ты догадался?

Он изумлённо уставился на новенького. И добавил:

— Я же не доставал их сегодня из кармана вообще.

Это было только начало странных событий, которые происходили после появления новенького Кости в обычной школе.

А ещё в подборке два других рассказа — «Ванька потерялся» и «Лёха всплыл».