leonidkharlamov

А представление в театре так себе. Как говорил старик Станиславский: «Не верю!» Деградировали наши театральные школы. Ольга подобрала нужные слова для критики: «Лучше бы мы за эти деньги мне брючный костюм справили».

Другое дело — улица. Там искусство иного уровня: там все без фальши, репетиций и театральных программок. Все страсти и эмоции разыгрываются прямо на глазах прохожих. И никто из актёров даже не думает, как монетизировать это зрелище и денег с нас содрать. И финал на улице никто не предугадает заранее, даже задействованные лица.

Знаю, про что говорю. Ведь каждое утро сам смотрю эти постановки, в то время, как жду на остановке свой автобус. Рядом с этим остановочным пунктом, в подвале пятиэтажки, расположен продуктовый магазин. Ежедневно, за полчаса до его открытия, возле продуктового собирается местная «труппа». Утреннее похмелье — вещь знаковая и сакральная. С него у наших героев и начинается каждое утро. Эту компанию собутыльников я изучил лучше, чем своих родственников. Я досконально знаю их гардероб: как зимний, так и летний. Посвящён во все «любовные треугольники» и прочие геометрические хитросплетения этой компании, знаю даже о гастрономических предпочтениях. Главный кулинарный хит у наших героев — сосиски «Молочные».

Самый молодой в компании — худощавый Игорь, его все знают по прозвищу Горыныч. Телосложением природа парня обделила, поэтому на лице у него почти всегда присутствуют ссадины и синяки. Понятное дело. Во время драк в этой компании на весовые категории делиться не принято. А вот речь у парня напротив поставлена неплохо, даже довольно приличный словарный запас имеется. Скорее всего, был когда-то Игорь студентом, но до диплома не дотянул.

За Горыныча я начал беспокоиться: запропастился он куда-то — целую неделю видно не было. Будем надеяться, что просто приболел мужчина, а не помер. Душевный товарищ. А вот с остальными персонажами всё в порядке. Место встречи изменить нельзя. Присаживайтесь поудобнее, начинаем.

Понедельник.

Сегодня отсмотрел сценку о зависти.

Декорация стандартная — скамейка около магазина. Освещение — естественное. Костюмы повседневные, соответствующие сезону.

Главный герой по фамилии Рогов, захлёбываясь от восторга, рассказывает коллегам о том, как он вчера удачно потрудился на даче у родственников.

— Работы там было на три часа всего. Денег я много не взял, родные же люди. Но зато какой там был стол! Шашлыка два вида пожарили, плов в казане на дровах. Вино красное сухое на столе стояло, плюс водка и текила. Всё из холодильника. Пей — не хочу. Я текилу первый раз пробовал — чистый самогон, но вещь первосортная! Я одну бутылку 0,7 литра её «откушал», а с утра сегодня голова у меня в норме, — хвастался друзьям Рогов.

Приятели при этом рассказе сглатывают слюну и со злобой смотрят в сторону. Выражение их лиц передаёт всю гамму чувств. Ещё как передаёт! Но Рогов не замечает этой ненависти, он ликует от вчерашнего триумфа и продолжает хвастаться. Вот где настоящие эмоции, всё понятно без слов! К гадалке не ходи: после первой выпитой сегодня бутылки Рогов будет знатно поколочен своими же приятелями. Повод найдётся, с этим в таких компаниях никогда проблем не бывает.

Вот куда нужно отправлять студентов актёрскому мастерству учиться! Тут настоящая школа жизни!

Среда.

Отсмотрел любовную сценку. Неплохо в плане драматизма. Эмоции зашкаливали, дошло до рукопашной. У дамы по прозвищу Алиса в нижней челюсти не было трети зубов, но её кавалеры устроили «гладиаторские бои», выясняя, кто из них больше потратился на празднование дня рождения этой женщины. Дама в стороне не осталась и снятой с ноги туфлей лупила со всей силы по руке Рогова в тот момент, когда тот душил своего обидчика. Приём запрещённый, но рефери у них не было. Несмотря на кровь, испачканную куртку и порванные колготки, уже через пять минут вся эта компания дружно обнималась и клялась в любви.

Высший пилотаж дипломатии!!! Сюда уже не студентов, а глав государств на обучение нужно привозить. Пусть учатся. А то в Анкоридже люди пенсионного возраста собрались — костюмы нагладили, красные дорожки расстелили, а на выходе — ноль. Генофонд славян каждый день всё так в землю ложится. В промышленных масштабах.

А тут сразу мир. Плюс дружба и плодово-ягодное вино для закрепления договорённости.

Пятница.

Сегодня постановка про чувство самоуважения.

Декорация стандартная — скамейка около магазина. Освещение — естественное. Костюмы — повседневные.

На сцене появляется новый герой. Нашёлся наш Игорь, и теперь вся «труппа» в сборе. Приятели обступили Горыныча, и он на эмоциях повествует им о своих похождениях:

— В «обезьяннике» меня продержали до самого утра. Затем конвой отвёз меня в изолятор. Повезло, что неплохие сопровождающие попались. Разрешили даже два раза перекурить, хотя не положено по уставу. В изоляторе всё строго, там чистые нелюди. Проверили меня сразу на педикулёз, а затем велели снять штаны и глубоко присесть. А когда я стал возмущаться, то они просто закрыли меня в «стакане» на час. Я стоял там нос к носу со старым вонючим дедом. Лучше туда не попадать, поверьте на слово. А покормили только вечером, считай, что сутки без еды я маялся.

А в понедельник повезли в суд. Красивое очень здание, плитка везде на полу и чистота. А какое отношение там к людям! Я такое только в фильмах видел. Судья — интеллигентная  такая женщина. Ухоженная вся, в чёрной мантии, и голос у неё такой приятный. Знаете, как она ко мне обращалась? — спросил Игорь у приятелей.

— На «вы» и шёпотом? — сострили друзья.

— Игорь Викторович! И только так, всё заседание. Игорь Викторович... Я ей честно сказал, что виноват. Признал, что слабохарактерный я человек и пить не умею. Подтвердил, что действительно в тот вечер я на замечания соседей не реагировал и ругался с ними по матушке на весь подъезд. Судья Юшкевич слушала внимательно и заинтересованно, затем сказала, что мне грозит наказание в виде штрафа или «суток». И вежливо поинтересовалась, что для меня предпочтительнее. Я ответил: «сутки», чем сильно удивил её. Но я продолжил и подробно, обстоятельно разъяснил свою позицию. Объяснил, что моё финансовое состояние в настоящий момент оставляет желать лучшего, и я не хочу создавать проблемы с выплатами судебным исполнителям. Судья выслушала мои доводы с интересом. Мой аргументированный ответ её удивил, она, видно, думала, что я и двух слов связать не могу. А как на меня смотрела девочка-секретарь! Глазки мне всё строила и улыбалась, слушая мои ответы. А там ведь в деле мой телефон и адрес указан, так что есть шанс, что она со мной свяжется. Я ей точно приглянулся, симпатичная такая «малая». Думаю, не сильно она требовательная, ведь получают секретари мало, за копейки работают. А судья вошла в моё положение, произвел я впечатление. Присудила она мне только десять суток, а не пятнадцать, как могли бы. Жаль, что быстро так суд закончился, так не хотелось из зала заседаний уходить...

Дальше сценку я не досмотрел, так как подошёл мой автобус и повёз меня на работу. Но впечатления остались. Мощно и трогательно. Мне стало абсолютно точно понятно, что те двадцать минут в суде останутся для Игоря самым ярким воспоминанием во всей его жизни. Он про это не сказал ни слова, но эмоции в момент его повествования не оставляли зрителям  никаких сомнений.

В театре так играть пока не могут. Хотя все возможности у артистов имеются. Учись-не хочу, причём бесплатно. Такие ведь компании возле каждого магазина водятся. Можете сами проверить завтра утром.

-  Хорошо. Ты сам попросил. Слушай мнение со стороны. Простой пример: ты даже сегодня родного брата  к себе не позвал. Знал ведь, что денег он тебе много не подарит. Не окупит этих угощений. И заметь - это ты так с самыми  близкими  людьми поступаешь. Так что для социума от тебя  пользы никогда не будет. Классический Шариков: «На учёт возьмусь, а воевать — шиш вам с маслом».

Именинник от этих обидных слов немного расстроился. Психанул товарищ. Понять его чувства несложно – кому приятно в своем доме критику слушать? Да еще и при жене. Тут железные нервы нужно иметь. А у кого они сейчас в наличии имеются? Поэтому оправдываться Виктор не стал - оправдываются  виновные. Он поступил  проще. Взял со стола хрустальную салатницу и прописал ей прямо в голову своему обидчику.

Посуда, отскочив от черепной коробки Алексея Геннадьевича, описав нелепый кульбит, упала на пол и разбилась. И склеить ее - не вариант, пропала вещь. А вот голова пострадавшего целостности своей формы не утратила. Не в полном объеме, конечно,  но с большего овал лица сохранился. Неплохо, но на паспорт в таком виде фотографироваться я бы не советовал.

Гости быстро сориентировались в этой чрезвычайной ситуации: пострадавшему вызвали неотложку, а до ее приезда с Виктором даже успели  провести профилактическую беседу. На «скорую руку» и не литературными словами. Товарищи сломали Толкачеву два ребра и нижнюю челюсть. Иуды. А он ведь для них  на «Финляндию» потратился!

Причину этого испорченного праздника точно описал бывший «гаишник» Юра Хой.

«….Если бы не было вина, если бы водку не придумал сатана».

В тот же вечер переехал Виктор Иванович в третью городскую больницу. В отделение травматологии. Утешал мужчину лишь тот факт, что  его лечение  оплачивается за счет государства. Полезное нам досталось наследие от «нерушимого» союза республик «свободных». Врачи, правда, не сильно довольны этим фактом, но кто же их мнение спрашивает?  Грех на больных наживаться.

В медицинском учреждении Толкачеву не понравилось, даже несмотря на недавно проведенный капитальный ремонт корпуса.  Из приятных моментов он отметил лишь полупрозрачные халаты медсестер. Хороший человек стринги придумал. Такому и «Финляндию» не жалко подарить.  Июльский зной допекал даже у окна. Но хуже этой жары и даже хуже боли от сломанных костей были соседи Виктора. Круглые сутки Толкачева охранял конвой.

Сотрудники местного РУВД взаимно не испытывали теплых чувств от их взаимодействия. Дежурили они по суткам в свои законные выходные. При этом вспоминая наказ горячо любимого руководства: «Вы обязаны стойко переносить вся тяготы и лишения службы…» Впрочем, возможно, автор тут немного преувеличивает. Нагнетает обстановку. Ведь за все время  дежурств никто из бойцов записей в книге замечаний и предложений не оставил. А прапорщику Кузнецову тут уж точно лучше, чем дома на выходном. В общежитии у него ведь только двенадцатиметровая комната, в которой проживает жена пятьдесят восьмого размера и двое малолетних детей. А тут «сестринская» прямо напротив палаты…

Виктор Иванович эрудитом не слыл, но в этой ситуации выводы сделал правильные: «Если ко мне приставлен конвой, то дело плохо. Грозит реальный уголовный срок. Вот тебе и отпраздновал день рождения! Лучше бы брата позвал вместо этого  интеллигента-очкарика».

Лежа на больничной койке, Толкачев часами вспоминал тот роковой вечер, стараясь при этом без надобности не шевелиться. На третьи сутки в голову стали лезть неприятные мысли, все время допекала фраза: «Меняешь совесть на деньги». Но разве он всегда только так поступает? Будем анализировать, времени хватает. Главное сейчас в его положении только не чихать, а думать – это, пожалуйста:

- Женитьба. Тут гордиться нечем.  Нравилась Наташа, но своя квартира была у Аллы.  В ней-то  его и покалечили. Нехорошая квартира, да и Алла так себе. На любителя.

- По торговой части тоже все плохо. Почти ни одну вещь за свою жизнь Витя честно не продал. Приукрашивал всегда характеристики товара: от пробега автомобиля до процента износа сидения унитаза. Соврал молодой паре, что оно в эксплуатации не было, в то время, как вещь уже «прошла обкатку» в их квартире.

- В суде врал. Был такой факт, не отрицаю. Понятное дело - кому же охота штраф в тридцать базовых величин получать за свою честность? Галилей ведь тоже  соврал, наказания и он боялся.

- В прошлом году в защиту своего профсоюзного лидера коллективное письмо подписать отказался. Было и такое, но ведь контрактную систему не он придумал. Куда ему затем идти работать, в дворники?

Да, поводов для гордости почти не находилось. Обидно, может, в чем-то и правы недобитые либералы, утверждающие, что власти очень повезло с нашим народом, у которого ген рабства культивировался поколениями. «Масса живет лишь прокормом». А народ-то и не виноват. Оправдание для всей нации уже дал кинематограф. Четко и по делу: «Не мы такие, жизнь такая».

Но неприятные мысли о собственной «бесхребетности» исчезли в один момент. В четверг Толкачев вдруг вспомнил случай, когда он в одиночку пошел против всесильной системы. Самооценка сразу поднялась до небес.

Было это двадцать лет назад. На втором курсе института. От команды декана досрочно проголосовать на выборах он отказаться не смог. Общежитием рисковать тогда было крайне нерезонно. Но зато Виктор отыгрался на картошке. Он один из всего потока не поехал в деревню.  Две недели прошли без его крепостного труда. Он все понял еще год назад, тогда это  было то еще удовольствие. Восемь часов в поле, в позе «раком» под мелким холодным дождем. Ни столовой, ни магазина, ни двери в деревянном клозете на улице. Особенно девчонки были «в восторге».

Решил и не поехал. Получается, отказался Витя даже от зарплаты в виде двух мешков картошки и небольшой суммы денег.  Более того, пришлось ему тогда еще потратиться и на коньяк терапевту – справка об ОРВИ просто так не выписывается. Документ строгой отчетности. Его убеждения победили кошелек. Более того,  даже загнали его в долги: за спиртное ведь со стипендии пришлось ему рассчитываться.  Получается, что формула Алексея Геннадьевича к нему точно не подходит.

Заснул в тот вечер Виктор с улыбкой на лице. Все же за правое дело он очкарику череп проломил. Поступил по совести. Будем теперь надеяться на амнистию. Шанс есть, статья ведь не политическая.

Восемь месяцев работы - коту под хвост. Восемь месяцев пота, муштры и тренировок. Учебный центр. Плац. Полигон. Кровь. Мозоли. Зубрежка. «Отмороженный» ротный. Его наглая улыбка. Я ее стер. Курилка. Бетонный пол. Выбитые зубы. Трибунал. Угрозы. Фига в кармане тыловым крысам. Кого на фронт? Второй круг. Полигон. Пристрелка. Боевое слаживание. За мной люди. За мной орудие. Нелепый финал. Все зря. Надо было быть как все. Полигон-казарма-водка. Полигон-казарма-водка…Мало радостей в повседневности. В армейской - на порядок меньше. Менделеев на века рецепт усовершенствовал. А я променял. Водку на турник. Не угадал со ставкой. В последний год жизни. Дурак. Надо было чаще маме звонить. Мама. Переживет ли она «похоронку»? Столько готовиться и погибнуть в первом бою. Не увидев даже врага. Не сделав и выстрела. Как и наша боевая машина. Общая судьба. Человека и железа. Оторванная башня самоходки дымится на левой обочине. Ботинок заряжающего на правой. Вместе с голеностопным суставом. Трехсотый. Хирург. Скальпель. Белая простыня. Протез. Демобилизация. Тут все справедливо. Ведь у парнишки даже детей пока нет. Что после его смерти останется? Отряд не заметит потери бойца. Справедливость? На войне? Точно брежу. Тут только грязь. Телевизор в топку. За ним - политиков.

Лежу. Ворчу. Имею право. Лето. Повезло. Дохожу не в грязной луже. Не в размокшей глине. Прямо перед глазами зеленая трава. Муравьи. Другой мир. Рай в центре этого ада. Запах. Пьянит. Красота. Хоть ты не умирай! Это так не работает. Бинты промокли. Собраться. Пока есть силы, нужно поговорить с женой и детьми. Без высоких слов. Без фальши. Расскажу им свежий анекдот. И про спасенную вчера на переправе козу. Номер бы только не забыть. Противный писк. Старые недруги. Комары. И им кровь подавай. Монитор погас.

Повторный прилет. Воронка. Гарь. Огонь. Ни комаров, ни меня. Жалко только муравьев.

«А Гагарина зря обидели, принесли похоронку матери». От Юры людям космос остался. От Стива Джобса – Айфон. От меня – выбитые зубы всеми ненавистного ротного. Не мало. Многие за всю жизнь и этого не достигли.

Вечером в журнале боевых действий моей части появились новые записи. Моя - в графе «пропавшие без вести». Журналов много. Частей много. По обе линии фронта. Цифры множатся. Славяне уменьшаются.

В одиннадцать зазвонил сотовый телефон. На экране высветилось незамысловатое: «Саня».
— Лёха... брат... — голос в трубке был густым, как тёплый мазут. Саня был в глухом запое. — Трубы горят, спаси. На работу сегодня не пошел. Скинь десятку на карту. Полечиться надо, край.

Лёша прикрыл трубку ладонью. Саня пил страшно. Его уже дважды кодировали, и каждый раз чуда хватало ровно на пять лет, после чего следовал новый круиз по местным наливайкам. Сейчас от Сани отвернулись все: родственники перепробовали всё, друзья объявили бойкот, и денег в долг не давал никто. Лёша умом понимал: нельзя. Но отказать не мог. Саня, надо отдать ему должное, долги всегда возвращал, да и сумма для Лёши была чисто символической. Он единственный кто еще общался с приятелем детства.

— Лёх, а помнишь, — захрипел Саня, почуяв слабину, — как я тебе кровь полотенцем вытирал на соревнованиях по боксу? Ты ж тогда пёр как Харлей! Мощно, напролом! Как настоящий мотоцикл, брат! Я же секундантом твоим был, помнишь?

Лёша поморщился. Саша всегда называл его «брат» и постоянно вспоминал этот «Харлей» и как он был секундантом. Тот день остался одним из самых ярких моментов в Саниной жизни. Как же мало у него было в жизни ярких эмоций! Поэтому и пьет: пару глотков и у него сразу новая жизнь. А в старую ему не хочется, ведь там заводская «литейка» и нелюбимая жена.

А для Лёши тот ринг -  позорное воспоминание о единственном бое в карьере, который закончился в первом же раунде сокрушительным поражением. 1 бой — 1 поражение. Весь его боксёрский итог. Правда, в их весовой категории  было всего два человека, поэтому грамоту ему выписали на законных основаниях.
— Ладно, Сань. Скину. Давай, лечись, — Лёша нажал отбой и перевёл десять рублей.

В этот момент телефон ожил снова — высветился пропущенный от тестя, Петра Антоновича. Лёша отложил мобильный и повернулся к коллегам, которые как раз пили кофе у соседнего стола и стали расспрашивать, что за человек отец его жены.

— Да мужик-то он золотой, — вздохнул Лёша. — Добрейшей души человек, трудяга редкий, всё своими руками. Но... со своими причудами. Он же в своё время Высшую партийную школу окончил, Домом Быта в райцентре руководил. Я как-то попытался поговорить с ним о ключевой роли Троцкого в революции. Так этот старый коммунист лишь благодушно отмахнулся: «Слышал я что-то про эту фамилию, да...». Или вот недавно на выборах он наблюдателем был назначен. Спрашиваю потом, как всё прошло, были ли нарушения. А он мне на голубом глазу рассказывает, что сидеть там целый день у меня времени не было — скукота! Отметился только на часок, огород же не полит. Но он зато так хорошо с председателем комиссии поговорил, они  земляками оказались, из одного района. И прямо гордится этим! И ведь это для него главный итог всей избирательной кампании.

— Вот поэтому таких туда и ставят, — негромко вставил один из коллег, осмелившись вслух сказать то, что и так все в отделе прекрасно понимали.

В воздухе повисла секундная пауза. Лёша промолчал, вернулся к компьютеру и молча подождал, когда таблица в Экселе наконец пересчитается и будет готова. Только после этого он набрал тестя.

— Лёшенька! — бодро забасил в трубке Пётр Антонович. — Слушай, беда у меня. В «Москвиче-412» рулевая рейка накрылась. Всё, ремонту не подлежит. Найди мне её в городе, а? Попробуй достать, очень прошу. Сделай, Лёш, нужна кровь из носу. Сейчас как раз земляника и черника в лесу пошли, самый сезон, а мне и поехать не на чем.

Лёша посмотрел на часы, потом на недоделанный отчёт. Внутри похолодело от одной мысли. Антонович давно был на пенсии, но дома не сидел: умудрялся и огромное домашнее хозяйство вести, и на партсобрания исправно ездить. Родился мужчина еще до войны и десять лет жизни прожил в землянке — отсюда и пошла его неистребимая бытовая неаккуратность. Он мог запросто в грязных сапогах из сарая протопать прямо на кухню, напрочь игнорируя бесконечные упреки и крики жены. Как в землянке, так и в панельной двухэтажке. Но человек душевный, его любил весь поселок. В помощи никому не откажет.

Лёша прекрасно знал, что в дедовском «Москвиче» уже лет пять как толком не работают тормоза: Антонович тормозил исключительно двигателем и старой закалкой. Но если к мёртвым тормозам добавится ещё и сломанное рулевое, то шансов выжить упрямому старику не останется никаких. Без рейки ездить нельзя даже в деревне.

Время — обед. Плюнув на инструкции, Лёша сорвался с рабочего места и поехал по автомагазинам. Нашёл деталь только в третьем. Позвонил тестю прямо от кассы:
— Антонович, нашёл. Но цена... короче, половина стоимости твоего «Москвича».
В трубке повисла тяжёлая, разочарованная тишина.
— Ого... — тихо сказал тесть. — Нет, Лёш. За такие деньги не надо. Не бери.

Голос у старика был такой искренне расстроенный, что Лёшу задело за живое. Вернувшись в контору, он пошёл к начальнику и, чуть ли не под угрозой увольнения, отпросился на пару часов. Отчёт завис. Как раз в это время позвонил Саша.

- Брат, деньги пришли, выручил Харлей.  Колонку для москвича? У нас на районе по гаражам прокатись. Там точно будут.

Лёша поехал по старым гаражным кооперативам. Опросил десяток мужиков, пока в глубине третьей линии не нашёл весёлого пенсионера, у которого в закромах лежала нужная деталь. О цене сошлись быстро — бутылка хорошей водки. Но пенсионер передумал, когда уже ударили по рукам, и затребовал литр. Сама колонка оказалась б/у, зато сразу с валами в комплекте. Лёша выдохнул, пересчитал в уме наличность и согласился. Кряхтя, старик вытащил её из угла, Лёша бережно завернул железо в ветошь и  забросил в багажник. Тесть, когда узнал о приобретении, закричал на том конце провода от радости: «Есть…» Алексей улыбнулся, не зря он прокатился по гаражам, рискуя карьерой.

Вернувшись на работу, он с особым рвением набросился на отчёт. Клавиатура трещала. Работа спорилась, внутри горел азарт победителя. «Ничего, утром пораньше приду и добью», — решил он.

Вечером супруги  отказались от похода в театр, билеты пропали. Но вариантов не было — до посёлка родителей было сто километров. Они и так приедут домой назад затемно, а утром снова за отчеты и без обеда.

Пока на столичной сцене Понтий Пилат без них рассуждал о том, что трусость — главный человеческий порок, Лёша с Алёной уже мчались по вечерней трассе. Прений по поводу поездки не было, это было их неизбежное должное за родительскую заботу и материальную помощь.

Солнце заходило за горизонт, когда они прикатили в поселок. Выйдя из авто, горожан чуть не сбил с ног прохладный июньский воздух, с таким приятным чувством  свежести, который шел от обильно политых грядок. Хорошо как! Не зря они прокатились, а ведь в это же самое время могли стоять в душной очереди в туалет в перерыве между актами спектакля.  Тесть и тёща встретили их во дворе, сияя от радости.

Пенсионерка с ходу начала перечислять, что подготовила им с собой в город: домашние яйца, свежий творог, три литра черники.
Лёша, устало улыбаясь, достал из багажника тяжёлую, пахнущую солидолом рулевую колонку с валами и протянул тестю:
— Вот, Антонович! Как обещал!

Тесть посмотрел на деталь как-то странно. Даже не прикоснувшись к ней, он махнул рукой и буднично произнёс:
— А, Лёш... Да я часа два назад нужную запчасть у Михалыча в соседней деревне забрал. За бесплатно. Приятель подогнал.

Старик буквально сиял  от счастья — он был безумно рад, что смог сам, за простое человеческое «спасибо», решить свой вопрос. Его мужское эго ликовало.

Лёша, будучи  в костюме и туфлях, замер с тяжёлой масляной железкой в руках. Перед глазами пронеслись недоделанный отчёт, сорванная тренировка, на которую он так хотел попасть вместо этого театра, злой начальник и торг за литр водки в гараже.

Он лишь уточнил, показывая деталь со всех сторон:
— Антонович... ну хоть такая?

Тесть бегло, даже не сильно присматриваясь, скользнул глазами по рулевой колонке и бросил на ходу, уходя в дом:
— Ну, вроде такая, кинь там у гаража... Да, Лёш, чуть не забыл! Вы самое главное - не забудьте паречку, она в бидоне на полу у балкона. В этом году слабая ягода. Нужно будет на зиму её хорошо удобрить. Поднимайтесь в квартиру.

Лёша вошел в подъезд. А где-то в городе Саня  сейчас «лечил боевые раны» на его десять рублей, рассказывая собутыльникам про мощный «Харлей» и его великую победу, которой никогда не было.

05-45

Прогулка с собакой. Вот и вторая неприятность: на их лестничной площадке двум человекам нелегко разминуться. На полу лежат старые двери, наличники и дверные коробки. Соседи делали капитальный ремонт. Могут позволить себе такую роскошь, как никак, а средний класс. Перфоратор у них был явно профессиональный – не перегревался, хотя работал 24/7. И даже в день государственного флага  ничего святого у людей. Двери лежат в подъезде уже третий год, а чугунную ванну год назад купили, так что проход стал заметно шире. Зря Иван Иванович  бурчит себе под нос. Спишем проблему на отсутствие спроса на сайте по продаже строительных материалов. Дальше – больше. Во дворе из шести собачников пакеты для питомцев были только у троих. Спишем на принципиальность – товарищи, возможно, считают, что суглинок, на котором плохо растет газонная трава, нужно удобрять. И неорганические вещества тут не вариант. Подышали морозом и назад в подъезд. А тут снова неприятность: на стене висит бюллетень  с результатами голосования по вопросу установки системы видеонаблюдения. Для благой цели хотели - профилактики участившихся случаев вандализма в подъезде. «За» проголосовал только 31 %, остальные считают, что содержать их подъезд должны только коммунальные службы. А за свои деньги, так и дурак сможет: «Нам не надо». А неприятные запахи в подъезде можно и потерпеть, уборщица ведь хлоркой раз в неделю все лужи исправно засыпает. Спишем это на вековое отсутствие чувства частной собственности – спасибо КПСС.

8-10

Непростой разговор с завучем в школе. Сына грозят поставить на учет в инспекции по делам несовершеннолетних. Юношеский максимализм на политической почве. Двадцать минут Пастухов не может понять, чего от него хотят. Оказалось, что его тонко подводили к вопросу о приобретении для школы подписки на ведомственные издания. Спишем на бесправность наших педагогов. Шапочки из фольги ведь видели все.

08-50

Поездка на общественном транспорте. Метро. Дотируемое, но очень необходимое. На пересадочной станции после того, как открылись двери вагона, в салон врываются пенсионерки. Женщины даже не смотрят на Ивана Ивановича, собирающегося  спокойно выйти на перрон, их взгляды устремлены на пустые сиденья.  Пришлось мужчине плечами пробивать себе путь на выход. Спишем на эпоху дефицита и вечных очередей этого послевоенного поколения. 

11-20

Звонок сестры. Удача у женщины – взяла «горящую» путевку в Турцию, «все включено». Завтра вылет. А мама «доходит» в хосписе, там уже включен обратный отсчет. «Может, ей и о смерти матери не сообщать? Иначе буду тогда виноват, что отпуск ей испортил» - невесело думает о сестре Пастухов, - «Спишем это на мой недосмотр. Я же ее все детство нянчил».

15-40

Разговор с деканом. Профессор «ходатайствует» о непутевом студенте. Этот Виталий таблицу умножения не всю знает, а тут статика, кинематика и динамика. И все за один семестр.  Спишем на кумовство. Но добродушного руководителя уважим – в зачетную ведомость пишем «удовлетворительно». Все равно по специальности потом лишь единицы работают. Сделка с совестью обмывается  крепким чаем, не выходя из деканата.  Накипело, и Иван Иванович рассказывает добродушному профессору о своих невеселых наблюдениях. «Догоняются» ученые уже крепким кофе. Имеют право.  В конце этих посиделок старый профессор всего одной фразой объясняет Пастухову все про наших соплеменников и их недалекие поступки:

«То, что отделяет человека от обезьяны, укладывается всего лишь в 4% генома – все остальное у этих приматов совпадает. Потерпи. Всему свое время…»

Собирался на работу Иван традиционно на фоне женщин в национальных костюмах, которые месили голыми руками тесто на втором канале государственного телевидения. Выключая телевизор, Протасов попрощался с ними уже как с родными: «До завтра, мои толстушки! Рекомендую вам все же на диетическое питание переходить».

В прихожей неожиданно прозвучал еще один тревожный звонок: боль в спине не позволила самостоятельно завязать шнурки на ботинках. Пришлось Протасову обувать туфли на резинках. «Вчера, видно, потянул спину, когда багажник разгружал», - в очередной раз откатило Ивана до стадии «отрицание».

«Дайхатсу» в то утро не подвела - завелась с пол-оборота. За поворотом вырулив на проспект, ржавая малолитражка неспешно влилась в городской поток, любезно поблагодарив «аварийкой» пропустившую ее «Жигули» третьей модели еще на советских номерах.  Их владельцы одной крови: «Двадцать минут позора и ты на работе». И далее  в дороге пошла белая полоса: дорожный трафик попал в «зеленую волну», по радио заиграло «Третье сентября», а на парковке перед офисом оказалось свободное место.  Утро стало исправляться. Может, когда захочет.

Поднявшись в свой кабинет и уютно устроившись в любимом кресле, Иван Иванович почувствовал резкий прилив сил. Наклонившись, мужчина смог пальцами рук дотянуться до носков своей обуви. «Динамика положительная, будем наблюдать», - с удовольствием отметил про себя Протасов.

На десять утра было запланировано совещание, до которого нужно было успеть совершить два ритуала. Двадцать минут ушло на чаепитие. Кружка крепкого зеленого чая в приоритете напитков  Ивана Ивановича давно победила офисное «пойло» под наименованием «растворимый кофе». Счет «1:0» в матче «Индия – Бразилия». Бывают и такие в мире чудеса.

Времени с запасом, еще аж сорок минут осталось на утренний перекур. Но для этого действа нужно будет спуститься на первый этаж. Во внутреннем дворе для этих целей обустроена деревянная беседка, одна на все семь этажей их здания. И ту хапуга-завхоз все мечтает списать в утиль и свезти себе на дачу. А ведь были времена, когда Протасов свободно курил прямо в своем кабинете, а его фирма закупала в качестве офисных принадлежностей брутальные пепельницы. «Няма таго, што было раней» - констатировал онкобольной  четвертой стадии текущее положение вещей. Диктатура в чистом виде, ведь никакого плебисцита не было и в помине. Права курильщиков ограничили в стране без их ведома и право на обжалование. А все потому, что несовершенна наша избирательная система и построена она не по демократическим принципам. Будь иначе, то в бюллетенях для голосования, сразу за пунктом о партийности кандидата, стояла бы еще графа и «курит» или «не курит». Так было бы справедливо. А у нас  еще наши родители выбрали, как позже оказалось, не курящего, а сейчас страдать за это приходится и нам. Вот Фидель Кастро был молодец, с сигарой нигде не расставался, как и старина Черчилль. Были раньше достойные лидеры, а сейчас одни зожники нами правят. Но делать нечего: зажигалку в карман, и жмем кнопку лифта на цифру номер «один».

В «курилке» народу было уже прилично. Разговор шел о том, что главный бухгалтер Тамара Николаевна выходит замуж. Тридцать восемь лет человеку, а пока  только второй брак у нее – рекорд для  их организации. Одни проходимки вокруг.

- Надежный, значит,  Тамара Николаевна человек. Метаться по пустякам не любит, - одобрительно гудели дымящие никотином.

Дальше разговор чуть поутих, но  Иван Иванович сумел удивить коллег

- А Тома замуж выходит или женится? Вы не уточняли? Это совсем разные вещи, как говорят в Одессе, - заинтриговал сослуживцев Протасов.

- Анекдот какой новый прочитал на больничном что ли? - не поняли намека его коллеги.

-  Да нет. Тут все из жизни. Негативное влияние буржуазного общества и до нас добралось. Тома мне по секрету рассказывала, что в институте ее соблазнила подруга по комнате. По пьяному делу. Ей тогда, правда,  этот опыт не понравился, но за эти годы вкусы могли у человека и поменяться. Я в юности тоже пиво не  употреблял, а сейчас, точнее до болезни, мог хоть ведро выпить. Вот и такие фокусы бывают у скромных с виду людей.

Такого от Тамары Николаевны точно никто не ожидал. Курильщики сильно удивились новой информации о личной жизни своей коллеги и, перемыв женщине все кости, бодро направились на совещание уже с приподнятым настроением. Как мало нам для счастья надо!

Последним не спеша шел немолодой Петр Кириллович, личный водитель директора. Он единственный, кто испытывал только негативные чувства от  открывшегося всем секрета. Возле самого лифта его нагнал некурящий начальник службы снабжения:

- Кириллович! Что там такого интересного в «курилке» случилось? Все идут и что-то бурно обсуждают, - спросил мужчина у водителя.

-  Плохо все там. Очень плохо,- последовал ответ.- Иван Ивановичу жить осталось на две затяжки, а он  себе некролог за одну минуту сумел испортить. И назад уже не отмотать.