ТГ канал 18+ https://t.me/trash_tv404

МАКС канал https://max.ru/trash_tv404

:3

Предисловие// Чхаидзе Л.В. Координация произвольных движений человека в условиях космического полета. – М: Наука, 1965. — С. 5-19.
...Каждая наука перерастает стадию чистого эмпиризма и становится наукой в точном смысле слова в тот момент, когда она оказывается в состоянии четко применить к каждому явлению в своей области два определяющих вопроса: 1) как происходит явление и 2) почему оно происходит. Первый вопрос побуждает к поискам сперва качественных описаний, а затем и количественных характеристик явлений. Второй вопрос требует постановки всех суждений об этих явлениях на почву строгой причинности и ведет к формулированию законов протекания и зависимости этих явлений, тоже в начале – качественно описательных, а в дальнейшем – облеченных в строгие формы математических моделей установленной причинной зависимости.

Достаточно проследить историю возникновения и развития любой науки о неживой природе, чтобы убедиться в справедливости сказанного. В одних науках эти моменты переключения на пути точного описания явлений (“как»), а затем выявления их причин и зависимостей (“почему») наступали раньше, в других – позже, но, по-видимому, к нашему времени нет уже ни одной науки о неживой природе, которая не владела бы уже в полной мере обоими кардинальными вопросами в своей методологии.

Биологические науки: физиология, патология, психология и генетика в лице своих самых сильных деятелей и методологов стремились подчинить явления наблюдаемых ими областей тем же двум кардинальным вопросам. По линии вопроса «как», при всей сложности и трудности точных количественных описаний жизненных явлений, неуклонно прогрессировали и техника наблюдения, и совершенство измерительных приборов. По линии причинности, хотя тоже с преодолением трудностей на много больших, чем в науках о неживой природе, но все же непрерывно обогащался фонд утверждений, безусловно выявлявших причинные связи явлений между собой и даже допускавших (правда, не часто) количественные, математические формулировки.

Но чем далее, тем отчетливее стала проступать в науках биологического цикла одна поразительная черта. В физике, в химии, в астрономии, где только удавалось обнаружить и выразить причинный закон тех или иных явлений, этот закон оказывался безоговорочно определенным, и для данной стадии глубины познания – исчерпывающим и строгим. В биологии же, при каждой попытке формулировки закона явлений, либо никак не удавалось перевести такой закон в математически строгую форму, либо нельзя было не почувствовать, что в нем не хватает чего-то весьма существенного, может быть, даже решающего. Пробовали, и неоднократно, объяснять эту «скользкость» биологических формулировок огромной сложностью вопроса и изобилием привходящих переменных, но нельзя было не заметить, что дело глубже и принципиальнее. То, что по всем признакам казалось законом (в физиологии, психологии и т.д.), бывало, как правило, совершенно лишено предсказательной силы, и потому, рано или поздно, приводило с неизбежностью в теоретический тупик. Самый же грозный критерий годности концепции, претендующей на звание закона, – ленинский критерий проверки через практику, – в очень высоком проценте случаев приводит к выводу, что с законом здесь что-то не в полном порядке.

Многочисленные наблюдения и факты во всевозможных проблемах биологии указывали ученым, еще в прошлом столетии, на неоспоримую целесообразность механизмов и систем, присущих живым организмам. Эта целесообразность бросалась в глаза как резкое, может быть даже решающее, отличие живых систем от каких бы то ни было феноменов неживой природы. Сам собой неминуемо напрашивался вопрос: «для чего» существует и служит то или иное приспособление в организме, к какой цели оно направлено, какую задачу, четко доступную наблюдению, оно предназначено решать. Во все большей мере стала откристаллизовываться мысль, а не потому ли биолога постигает неудача или неудовлетворенность при попытке решения того или иного вопроса, что применительно к биологическим объектам, кроме вопросов «как» и «почему», исчерпывающе достаточных в физике или в химии, необходимо добавить еще третий вопрос: «для чего»?

Этот вывод не мог не пугать механистов-материалистов 19-го столетия. Допустимо ли считать, что цель действия – нечто такое, что должно осуществиться, стать реальностью, только в будущем времени, – может являться причиной наступления этого действия? Причина – позднее, чем ее следствие! Только идеалистическому финализму (казалось) под стать и приемлемы такие антиматериалистические построения.

...Цель, находящаяся в предстоящем, не может, сама по себе, являться причиной явлений и действий, происходящих сейчас. Это неоспоримо для нас в той же мере, как было и для наших предшественников сто лет тому назад. Но нам теперь известно, и было многократно проверено на искусственных системах саморегуляции, что такая, еще только предстоящая, намеченная на будущее задача или цель может быть закодирована и заключена в «память» устройства в виде модели ее, реально существующей в настоящем времени. И эта кодированная «модель потребного будущего» (как я назвал ее в одной из предшествующих работ), и программа действия, направленного на разрешение данной задачи, на достижение цели, возникают раньше, чем то действие, которое они совместно обусловливают. Закон причинности, таким образом, не терпит никакого ущерба, и идея целесообразности и целеустремленности организмов, решающим образом отличающих последние от феноменов неживой природы, может прочно покоиться на фундаменте диалектического материализма. Это то, чего не знали и не могли еще знать наши предшественники – биологи.

Однако важнейшая черта всех живых систем, функционирующих на базе трех описанных выше вопросов (т.е. также вопроса «для чего»), стала выясняться позже других, несмотря на то, что именно она, возможно, является самой главной и определяющей. Этой черте следует присвоить название активности (физиологической и биологической).

Чем в наибольшей степени характеризуется целеустремленность? Организм все время находится во взаимодействии с окружающей его средой, внешней и внутренней. Если его движение (в обобщенном смысле) имеет одинаковое направление с движением среды, оно осуществляется гладко и бесконфликтно. Но если программное движение к определившейся цели требует преодолевания среды, организм щедро отпускает негэнтропическую энергию на такое преодолевание, пока он или восторжествует над средой, или погибнет. Среда, как это термодинамически присуще всем неживым совокупностям, движется всегда в направлении возрастания энтропии; организм в своем онтогенетическом развитии и формировании, и в своей активности по ходу жизни движется, как правило, антиэнтропически, достигая повсюду крутого снижения энтропии в самом себе и в преодолеваемом окружении. Разумеется, такой результат достигается благодаря тому, что организм как открытая система покупает этот негэнтропический эффект ценой метаболического повышения энтропии окисляемых и разрушаемых им продуктов обмена веществ, которые он выводит наружу.

Теперь можно считать полностью понятным, почему биологов, ограничивавших себя только вопросами «как» и «почему», каждый раз постигала неудача. Здесь можно было бы привести очень много выразительных примеров; я ограничусь одним, как наиболее близким к теме настоящего предисловия и всей монографии д-ра Л.В. Чхаидзе. Это пример рефлекторной теории.

Теория рефлекса (по схеме дуги) считала возможным рассматривать этот механизм как основной кирпич, из монтажа которого с другими подобными следует надеяться построить полную теорию поведения. Эта уверенность в особенности укрепилась после павловского открытия феномена условных замыканий, т.е. весьма гибких переключений рефлекторных дуг безусловных рефлексов. Рефлекс по схеме дуги – это ведь в самой строгой форме модель закона причинности: раздражение и его путь по афферентной полудуге – причина, реакция и путь ее следования по эффекторным нейронам – ее обязательное следствие. Отсюда вытекало, во-первых, что все преобразование благоприобретенных рефлексов, все накапливаемые в течение жизни условные замыкания целиком определяются теми воздействиями из среды, которые сообщаются мозгу по афферентной полудуге, т.е. что организм идет фактически на поводу у среды и ее воздействий. Во-вторых же, это давало повод к формулировкам, которыми широко пользовался И.П. Павлов: жизнь есть взаимодействие организма со средой и притом уравновешивание с этой средой. И то бесспорное обстоятельство, что, хотя бы посредством движений, организм не просто взаимодействует со средой, а активно воздействует на нее, добиваясь изменения ее в потребном ему отношении; и тот факт, что жизненная динамика только и возможна, когда есть налицо недоуравновешенный остаток, говорят против этих прежних формулировок. Не равновесие со средой, и не уравновешивание с ней определяют жизнедеятельность и поведение каждого организма, а та модель потребного ему будущего, которая является двигателем того и другого и, повинуясь которой, организм, можно сказать, не придает значения тому, приходится ли в направлении к намеченной цели двигаться по течению или против течения. Он движется всю свою жизнь, несмотря ни на какое «течение» в воздействующей на него среде.

Человеческая природа (1640)
Глава V.
13. Имена — средства познания, как и источник заблуждения.
Если изобретение имен было необходимо, для того чтобы дать людям выбраться из бездны невежества, беспрестанно вызывая в их памяти необходимую связь, существующую между различными представлениями, то, с другой стороны, оно также явилось для людей источником заблуждений. Таким образом, если благодаря преимуществу применения слов и рассуждений люди превосходят животных своими знаниями и теми удобствами, которые сопровождают обладание знанием, то они превосходят их также своими заблуждениями. Ибо истинное и ложное суть вещи, не присущие животным, так как последние в отличие от людей не обладают ни языком, ни способностью составлять предложения, ни способностью к умозаключениям, благодаря которым к одному заблуждению прибавляются другие.

14. Перевод размышления в словесные рассуждения и проистекающие отсюда ошибки.
...Страсти человека, являясь импульсом волевых движений, являются также импульсом человеческой речи, которая есть движение языка. И люди, желая сообщить другим свое знание, свои мнения, представления или страсти и изобретая для этой цели язык, перевели этим путем, а именно при помощи движения языка, все те сочетания мыслей, о которых говорилось в предыдущей главе, в сочетания слов, так что мысль (ratio) теперь большей частью переходит в речь (oratio), причем власть привычки в данном случае так сильна, что разум подсказывает лишь первое слово, остальные же слова следуют машинально и без содействия разума. Примером сказанного могут служить бедняки, читающие свой Pater noster [Отче наш]. В этом случае они лишь сочетают такие слова и в такой последовательности, как их учили этому в детстве няньки, товарищи или учителя, причем в их уме нет никаких образов или представлений, которые соответствовали бы произносимым ими словам. Эти бедняки обучают своих детей тому, чему научились сами.

...Вместо книг следует читать наши собственные представления, и в этом именно смысле я считаю знаменитое правило Познай самого себя! заслуживающим той репутации, которую оно себе завоевало.