papalagi

Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке»
Соревнование есть одно из главных преимуществ общественного воспитания перед домашним.
Я провел детство в общественной школе и видел, как нескольких наиболее способных учеников на протяжении всего учебного года поочередно признавали лучшими, расхолаживая тем самым остальных учеников.
Я видел, как учитель заботился только об этой элите, не обращая никакого внимания на других детей.
Я видел, как эти пять-шесть вундеркиндов, прозанимавшись шесть или семь лет древними языками, так ничему и не научились.
Я видел, как все они вышли из коллежа глупыми, невежественными и испорченными.
Я видел, как они сменили одного за другим шесть учителей, каждый из которых преподавал по-своему.
Я видел, как жертвовали воспитанием всех учеников ради подготовки к публичным актам двух или трех из них.
Я видел, как порядок, непререкаемый для детей бедняков, нарушался в угоду малейшим прихотям детей богатых родителей.
Я видел, как дети богачей дважды в неделю отправлялись в родительский дом, откуда возвращались преисполненные отвращения к занятиям, которым заражали потом своих товарищей.
И я воскликнул: горе отцу, который может воспитывать ребенка подле себя, но посылает его в общественную школу!
Что остается в жизни от полученного в коллеже образования? Ничего. Где почерпнули свои знания воспитанники коллежей, отличившиеся на литературном поприще? Чему они обязаны ими? Индивидуальным занятиям. О, как часто приходится им жалеть в своем кабинете о времени, потраченном впустую за школьной партой!
Но что же в таком случае делать? Изменить весь метод народного образования с начала и до конца.
Ну а дальше? А дальше воспитывать ребенка дома, если богат.
У греков и римлян воспитание было домашним, и оно было не хуже всякого другого.
Было бы странно, если бы сосредоточение всех усилий воспитателя на одном ребенке давало ему меньше, чем разделение их между этим ребенком и сотней других.
Я признаю монастырь для девочек лишь в том случае, если их матери непорядочны.
Я признаю коллеж для мальчиков лишь в том случае, если их отцы, выплачивающие тысячу экю хорошему кучеру и две тысячи экю хорошему повару, желают видеть в своем сыне достойного мужа всего за пятьсот франков.

Я хочу сделать из своего сына Тартини.

Похвально. Но есть ли у него слух, чувство,  воображение? Если он лишен этих качеств, которых ему не смогут дать никакие учителя на свете, то делайте из него все что угодно, но только не Тартини. Тысячи и тысячи скрипачей дни и ночи не расставались со своим инструментом и тем не менее не стали Тартини. Тысячи и тысячи людей с  самого детства не выпускали карандаши из рук, а Рафаэль по-прежнему только один. Просто удивительно, что до сих пор мы так и не дождались второго такого случая. Мой  дорогой философ, вы опять сели на своего конька.

Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке»
...Из всего, что напрашивается по поводу двух страниц этой главы, выскажу лишь следующее соображение: в обществе много чрезмерно утомительных, быстро истощающих силы и сокращающих жизнь профессий, и, сколько бы вы ни платили за такой труд, вам не избавиться от жалоб рабочего и не лишить эти жалобы справедливого основания
Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, скольких несчастных калечит и сводит в могилу работа в копях, изготовление свинцовых белил, сплав леса или выгребание помойных ям?
Только ужасы нищеты и крайняя забитость могут заставить человека заниматься подобною работой. Ах, Жан Жак, как плохо вы защищали преимущества дикого состояния по сравнению с общественным!
Аппетит бедняка ничем не уступает аппетиту богача и даже, я думаю, превосходит его остротой и неподдельностью, так что в интересах здоровья и благоденствия обоих следовало бы, пожалуй, перевести бедняка на режим питания богача, а богача — на режим питания бедняка. Тунеядец обжирается самыми сытными яствами, а человек труда перебивается с хлеба на воду, и оба умирают до назначенного природой срока — один от несварения, другой от истощения. Бездельник не знает недостатка в благородном вине, которое восстановило бы силы трудящегося. Если бы даже бедняк и богач были одинаково трудолюбивы и непритязательны, то это не уравняло бы их во всех отношениях. Различия в пище (бедной или питательной) и в труде (умеренном или продолжительном) и в этом случае вносили бы большую разницу в среднюю продолжительность их жизни.
Так что одно из двух: или обходитесь без металлов, или смиритесь с чумой под названием «рудники». Рудники Гарца скрывают в своих необъятных глубинах тысячи людей, едва знакомых с солнечным светом, которые редко доживают до тридцати лет. Там можно встретить женщин, переживших дюжину мужей. Если вы покончите с этими братскими могилами, то разорите государство и обречете всех саксонцев либо на голодную смерть, либо на эмиграцию.
А в самой Франции сколько мастерских, не таких многолюдных, но почти столь же пагубных!
Когда я обращаю внимание на многочисленность и разнообразие причин убыли населения, меня неизменно поражает то, что число рождений на одну девятнадцатую выше числа смертей.

...Люди объединились в общество, чтобы успешнее бороться со своим извечным врагом — природой, но они не удовольствовались победой над ней: им захотелось триумфа. Прекрасно, что они переселились в хижину, которая показалась им удобнее, чем пещера, но как далеко от нее до дворца! Лучше ли жить во дворце, чем в хижине,— вот в чем вопрос. На какие же мучения обрекли себя люди лишь для того, чтобы обременить свою жизнь всевозможными излишествами и бесконечно усложнить дело своего счастья!
Гельвеций правильно заметил, что счастье богача — это машина, вечно нуждающаяся в починке. Это сравнение, мне кажется, еще больше подходит к современному обществу. В отличие от Руссо, я не думаю, что — будь это возможно — его следовало бы разрушить, но я убежден, что человеческая изобретательность зашла слишком далеко и мы ничего не потеряли бы, если бы давным-давно остановились или нашли способ упростить свое творение. Кавалер де Шателлю очень хорошо различал блистательное царствование и царствование счастливое. Столь же легко провести различие между блистательным и счастливым обществом. Гельвеций видит счастье общественного человека в золотой середине. Думаю, что и цивилизованность имеет свою меру, лучше соответствующую человеческому счастью вообще и не настолько далекую от дикого состояния, как это обыкновенно воображают; но как вернуться к ней, когда ушел вперед, или остаться при ней, когда ее достиг,— ума не приложу. Увы! Общественная жизнь развивается, может быть, в направлении того пагубного совершенства, которое достается нам почти с той же необходимостью, с какой седины венчают нашу голову на склоне лет. Древние законодатели знали только дикое состояние. Более просвещенный современный законодатель, основывая колонию в неизвестном еще уголке земли, быть может, нашел бы что-нибудь среднее между диким состоянием и нашей чудесной цивилизацией, что задержало бы прогресс Прометеева сына и защитило бы цивилизованного человека от коршуна, отведя ему место между детством дикаря и нашим старческим бессильем.

Но допустим, что установлены лучшие законы. Можно ли думать, что люди, не будучи одинаково богатыми или могущественными, сочтут себя одинаково счастливыми?
Разве знание тягот собственного положения и незнание тягот, вытекающих из положения других людей, не приводят нас к тому, что мы отрываем идею счастья от нашего скромного состояния и соединяем ее с идеей могущества и богатства, которых мы лишены? Но если это так, то от ваших хороших законов мало проку.
Конечно, в лесах, где нет ни чинов, ни денег, идея счастья не связывается с идеей денег и чинов. Но разве так обстоит дело в обществе, где человек из народа — и взрослый, и ребенок — то и дело наталкивается на эти призраки счастья, подстерегающие его буквально на каждом шагу?
Сколько бы ни восхваляли мы преимущества скромного достатка, удалось ли нам убедить хотя бы одного гражданина, что это и есть его счастье, и таким образом погасить в его сердце жажду денег и стремление к почестям?

...В том же ключе я осудил бы и всю следующую главу. После вынесенного на титульный лист заглавия «О человеке и его воспитании» я с некоторым недоумением читаю название десятой главы: «Какая любовница годится для праздного человека». Решительно не могу понять, с кем я имею дело: с апостолом добродетели или с апостолом порока. Мне кажется, автор избрал бы менее развязный тон, если бы только подумал, какой козырь дает он тем самым в руки своих врагов. В его книге немало такого, что способно возмутить человека далеко не ханжеского склада. Когда борешься с религиозными предрассудками, не надо бояться излишней сдержанности и скромности.
С. 207. Праздным людям нужны поэтому кокетки, для занятых же людей подходят просто красивые девушки. Охота за женщинами, как и охота за дичью, должна быть различной в зависимости от того, сколько времени желают на это потратить. Когда охоте можно уделить лишь час или два, полагаешься только на ружье...
Ловкая женщина заставляет бездельника волочиться за собой...
Женщина — это хорошо сервированный стол, на который смотришь по-разному до обеда и после него.
Фи, Гельвеций, сейчас же вычеркните все эти непристойные шутки. Они сошли бы вам с рук разве что после ужина, да и то лишь в отсутствие женщин.

То же относится икс. 208.

С. 209. Оставьте все эти штучки нашим бесталанным салонным поэтишкам: им не место в устах моралиста.

Желание нравиться всему свету заставило нашего  автора наговорить много всякого вздора.

Когда наши женщины достигают известного возраста и бросают румяна, любовников и театр, они становятся святошами.
Мне кажется, обычай этот начинает выходить из употребления и наши женщины не столь уж часто и легко сбиваются на печальную стезю ханжества. Они остаются в свете, питая снисхождение к забавам молодых; они играют и беседуют, и хорошо беседуют, ибо умудрены опытом; они наведываются в деревню, ходят на прогулку или в театр; они мало злословят. Главная их забота — собственное здоровье и всевозможные житейские мелочи. Они продолжают пользоваться румянами, прошлые же свои глупости не оплакивают у ног священника, а весело обсуждают в кругу близких друзей. Их выбор, если только здесь можно говорить о выборе, определяется всеобщим пренебрежением к религии: они перестали верить ей в молодости и уже не могут искать в ней утешения в старости. Когда-то женщина прямо из объятий любовника отправлялась на богослужение; теперь же она либо вообще не ходит в церковь, либо идет туда лишь для того, чтобы не уронить себя в глазах прислуги,— соображение, которое все меньше принимают во внимание. Неверие так же обычно у женщин, как и у мужчин; оно у них несколько менее осмысленно, но почти столь же непоколебимо.

...Я предпочитаю разнообразную скуку богача  неизменному бремени поденщика.
Я предпочитаю погоню за  призрачным счастьем пассивному прозябанию в нищете и  невзгодах.

Боннье умер от скуки среди наслаждений.

Не думаю. Боннье скучал, но умер он от болезни.

...Положение рабочего, который, умеренно  работая, удовлетворяет свои потребности и потребности своей семьи, пожалуй, самое счастливое из всех  положений.

Всякое положение, при котором человек не смеет  заболеть, не рискуя впасть в нищету, есть дурное положение.
Всякое положение, которое не обеспечивает человека на старости лет, есть дурное положение.

Если мелкий люд забывает о страшной перспективе больницы или смотрит на нее без тревоги, то потому лишь, что доведен до отупения.

Все, что автор говорит во славу умеренного состояния, может быть опровергнуто людьми, испытывающими  тяготы его.

Произведения 1889—1890 гг.
*[Первая редакция «Плодов просвещения».] Исхитрилась!
Старшая горничная. Таня, гдѣ ты? Иди затягивать.
Таня. Вонъ вы боитесь, что я не сработаю. Вы бы посмотрѣли, какъ я барыню затягиваю. Видала я, какъ запрягаютъ, тоже затягиваютъ что-то. Еще въ руки плюютъ да упираются ногой то.

2-й Мужикъ. Это засупониваютъ то?
Таня. Это самое. Такъ посмотрѣли бы, какъ я такъ барыню затягиваю.
2-й Мужикъ. Куда жъ ты ее такъ затягиваешь?
Таня. А снурками. Тоже руки всѣ обожжешь. А упереться ногой въ нее тоже нельзя. (Смѣется.)
2-й Мужикъ. Да какъ же затягиваешь?
Таня. Да такъ на костяхъ и сдѣлано, какъ куртка по сихъ поръ. И на шнуры ну и стягиваешь.
1-й Мужикъ. Пузо, значитъ, стягиваешь для формы.
Таня. Именно. Такъ стянешь, что глава у ней вонъ лѣзутъ. А она говоритъ: еще.
2-й Мужикъ. Чтожъ она это обреклась, что ли?
Таня. Да для красоты.
Старшая горничная. Иди, Таня, что же ты?
Таня. Сейчасъ. (Бѣжитъ.)
…
Таня (бежитъ). Сема! Нѣту ? Николай Иванычъ, зовутъ.
Николай. Сейчасъ. Что тамъ?
Таня. Фифку рветъ, подтереть да подушку перемѣнить.
1-й Мужикъ. Это кто-же, дочка?
Таня. Какая дочка? Собака.
(Николай уходитъ.)
2-й Мужикъ. Такъ чегожъ съ собакой дѣлать?
Таня. Съ собакой то? Да другой барынѣ такого житья нѣтъ. Каклету особенную дѣлаютъ, чтобъ не жирная была.
2-й Мужикъ. Собакѣ то?
Таня. А то какже.
Кухарка. Я на нее, на собаку то, бѣлье стирала.
3-й Мужикъ. О, Господи!

Дьявол
...Но как только остался один, так он пошел бродить в сад, в лес. И все места эти были загажены воспоминаниями, воспоминаниями, захватывающими его.

Нарастание экономического и военного превосходства Советского Союза над фашистским блоком
...
Уже в 1944 г., ставшем кульминационной точкой мощного взлета, промышленность СССР смогла превзойти довоенный показатель производства валовой продукции (104% по отношению к 1940 г.).
...
В 1943–1945 гг. были образованы Академии наук Азербайджанской, Армянской, Казахской и Узбекской союзных республик, а также открыты Западно-Сибирский, Казахский и Киргизский филиалы Академии наук СССР.
...
Труднее было восстановить животноводство. Из восточных областей удалось возвратить эвакуированные туда сотни тысяч голов скота, причем в хорошем состоянии — в общей сложности около 3 млн голов, в том числе более 1 млн голов крупного скота.
...
Тотальная мобилизация материальных и людских ресурсов в Германии
...
При этом Гитлер выступал за продолжение войны до тех пор, пока не будут созданы условия для заключения Германией «почетного мира».
Однако среди военно-политического руководства Германии летом 1944 г. не было полного единства в вопросе о том, с кем же из противников следовало бы добиваться заключения мира. Так, Геббельс после открытия второго фронта, учитывая, что главная угроза существованию Третьего рейха надвигается с востока, представил Гитлеру меморандум, в котором на сорока машинописных листах он доказывал необходимость «начать мирные переговоры со Сталиным».
Министр иностранных дел И. Риббентроп придерживался такого же мнения. В начале июля 1944 г. он по собственной инициативе тайно направил своего эмиссара П. Клейста под видом частного лица в нейтральную Швецию с поручением через посредников прозондировать в советском посольстве почву о возможности вступить в переговоры с представителями МИД СССР о сепаратном мире. Гитлер, узнав об этой инициативе Риббентропа, отнесся к ней негативно. С советской стороны к этому зондажу также не было проявлено никакого интереса. Поэтому Риббентроп был вынужден отказаться от неоднократных попыток связаться с Москвой.
Большинство политического и военного руководства ориентировалось на установление контактов с западными державами, прежде всего с США, где после открытия второго фронта активизировалась оппозиция Рузвельту, выступавшая за отказ от выдвинутой им формулы о безоговорочной капитуляции Германии. Она требовала заключить «демократический мир» с нацистской Германией и включить ее после войны в «Объединенные штаты Европы» для участия в борьбе против СССР, который якобы преследовал «захватнические цели»

и ведь включили...
Ссылка

Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке»
...Ни Гельвеций, ни кто-либо из писавших до или после него не был хорошо знаком с первоначальным характером иезуитизма.
Когда иезуиты явились во Францию, у них спросили, кто они — монахи или миряне. Они отрицали и то и другое, и не без причины.
Основателем их ордена был военный, и организован он был по-военному: Христос — вождь всего воинства, генерал ордена — его полковник, остальные же иезуиты были капитанами, лейтенантами, сержантами или солдатами
Это смешно, но такова правда.
То был настоящий рыцарский орден. А с каким врагом надлежало ему сражаться? С дьяволом, т. е. с неверием, пороком и невежеством. Иезуиты засылали миссии для борьбы с неверием в близких и далеких странах Они обличали порок в обращенных к мирянам проповедях, они устраивали школы для борьбы с невежеством. И все они шли под штандартом девы Марии — Дульсинеи святого Игнатия.
Прибавьте к этому, что орден иезуитов был основан почти сразу же по завершении эпохи испанского рыцарства, паладинов и донкихотства.
От замысла основателя ордена остался только фанатизм. Иезуиты до того выродились при третьем генеральстве, что один из их старинных писателей, имя которого я запамятовал, говорил им: «Вы стали честолюбцами и политиками, вы гонитесь за золотом, вы презираете науки и добродетель, вы обхаживаете вельмож. Вы так стремительно восходите к вершинам порока и могущества, что государи захотят избавиться от вас, но не будут знать, как это сделать».

...А сами-то вы, Гельвеций, чью судьбу предпочли бы вы разделить — цередворца или каменотеса? Скажете, каменотеса? Но еще до конца рабочего дня вам опротивеет кирка, за которую надо будет взяться и на следующий день, тогда как вы преспокойно послали бы ко всем чертям и самого монарха, и его министра, и весь двор, как только вам надоела бы роль царедворца.
Поверьте мне: после восьми или десяти часов работы киркой скука, царящая в версальских передних, показалась бы вам сущим раем.

Скука почти такое же страшное зло, как и нужда.
Так может говорить только богач, которому никогда не приходилось заботиться о хлебе насущном.
Судя по тому, что Гельвеций отдает предпочтение положению слуги по сравнению с положением господина*, он был хорошим хозяином и не знает грубости, жестокости, зловредности, самодурства и деспотизма
большинства других хозяев.
* «От каких только бедствий помимо скуки не страдают богачи! Сколько беспокойств и тревог испытывают они, желая увеличить и сохранить большое состояние!.. Если у слуг есть обеспеченный хлеб в старости и они не делят со своим хозяином скуку его безделья, то они в тысячу раз счастливее его».

Произведения 1889—1890 гг.
Варианты к «Крейцеровой сонате»
* № 18.
— Надо вамъ сказать, что такое было за существо моя жена. Во-первыхъ, никакъ нельзя сказать про нее, какое она была существо, надо сказать, какія два существа была моя жена. Мы — и всѣ люди — я всегда удивлялся, отчего писатели романисты, которыхъ главное дѣло описывать характеры, — никогда не описываютъ того, что всякій человѣкъ не одинъ характеръ и даже не два, а иногда много. И въ женѣ моей было много разныхъ, но два, нѣтъ три совсѣмъ разныхъ существа.

Одно *– мученица въ обоихъ смыслахъ, т. е. женщина, желающая мучать себя и всѣхъ людей, но прежде всего себя, и другая — страстная, но неумѣлая кокетка, тщеславная и лгунья. И въ самой глубинѣ души — добрый, великодушный, почти святой человѣкъ, способный мгновенно, безъ малѣйшаго колебанія и раскаянія, отдать себя всего, всю свою жизнь другому. Ну, да этаго разсказать нельзя, надо было все пережить, какъ я пережилъ.
* Зачеркнуто: первое, было: высокая, черноглазая, черноволосая, съ длинными красивыми членами, круглымъ лицомъ, съ вздернутымъ носомъ, съ прекрасными чувственными губами, съ медленными граціозными движеніями. Такова она была снаружи. Внутри же это была очень грубая, добрая, лѣнивая, чувственная и безпомощная женщина.

* № 20.
Все, что я дѣлалъ, я дѣлалъ съ большой точностью, не торопливостью и ловкостью, какъ это дѣлаютъ звѣри и люди въ моменты физическаго возбужденія.
Я послушалъ у двери гостиной. Были слышны голоса, и по звуку этихъ голосовъ ничего нельзя было заключить. Но заключеніе, какое мнѣ нужно было, уже было сдѣлано. Ничто теперь ужъ не могло разувѣрить меня въ ея виновности. Теперь, разбирая мои чувства, я могу опредѣлить ихъ такъ. Я былъ виноватъ въ своемъ животномъ и безчеловѣчномъ отношеніи къ женѣ. Я чувствовалъ эту свою вину въ глубинѣ души, но чтобы не признавать свою вину, мнѣ нужна была ея виновность: отъ этаго этотъ мучительный восторгъ, который я испытывалъ при всякомъ поводѣ, который она мнѣ подавала, обвинять ее. Отъ этаго же желаніе ея вины и ни на чемъ не основанная увѣренность въ ея дѣйствительности. Увѣренность замѣнялась злобой противъ нея и всѣмъ тѣмъ, что возбуждало ее.>

** [Первая редакция «послесловия к «Крейцеровой сонате».]
Послѣсловie.
— Читали вы послѣднюю повѣсть Толстаго?
— Нѣтъ, а что?
— Да ужъ до того дописался, что проповѣдуетъ безбрачіе, прекращеніе рода человѣческаго.
— Да, мистицизмъ до добра не доведетъ. И какая это жалость, что наши русскіе писатели такъ скоро повреждаются въ разсудкѣ. Отчего бы это? — и т. д.
Вотъ тѣ сужденія, которыя въ большинствѣ случаевъ среди самыхъ вліятельныхъ судей вызоветъ мой разсказъ. И мнѣ жалко, что это такъ будетъ.
…
Таковы мои мысли объ отношеніяхъ мущинъ и женщинъ. И я убѣжденъ, что тотъ, кто серьезно подумаетъ объ этомъ предметѣ, придетъ къ тому же, потому что я пришелъ къ этимъ мыслямъ не потому, что я выдумалъ ихъ, а потому что, вопервыхъ, я нашелъ стремленіе къ чистотѣ и отвращеніе къ похоти въ своемъ сердцѣ, и всякій искренній, не испорченный человѣкъ найдетъ тоже въ своемъ, во 2-хъ, я нашелъ ясное и точное указаніе на это въ высшемъ проявленіи разума человѣческаго, а въ 3-хъ — я нашел тоже въ общемъ движеніи всего человѣчества. Съ тѣхъ поръ, какъ мы знаемъ людей, они постоянно двигаются отъ наибольшей распущенности въ половомъ отношеніи къ большей умѣренности, воздержанію и чистотѣ.
«Но родъ человѣческій прекратится». На это я могу сказать только то, съ чѣмъ, я думаю, согласится всякій, — что я несомнѣнно чувствую, что содѣйствіе продолженію рода человѣческаго никакъ не лежитъ въ моихъ обязанностяхъ. Что родъ человѣческій прекратится отъ того, что люди сдѣлаются чистыми и святыми, ничего нѣтъ страшнаго. По ученію церкви мы признаемъ, что жизнь рода человѣческаго прекратится, по ученію науки, указывающей на то, что ужъ начинаетъ обмерзать съ краевъ (на полюсахъ) нашъ земной шаръ, и что скоро онъ весь замерзнетъ, и жизнь прекратится. И мы не протестуемъ и не боимся. Отчего же мы такъ пугаемся того, что жизнь прекратится отъ того, что люди сдѣлаются святыми? При томъ же если ужъ говорить, о чемъ не слѣдуетъ говорить, то и другое можетъ случиться въ одно и тоже время.

** [Вторая редакция «послесловия к «Крейцеровой сонате».]
...Такъ я писалъ прежде еще, чѣмъ разсказъ этотъ сталъ извѣстенъ и появились о немъ сужденія. Появившіяся о немъ сужденія и мнѣнія и недоумѣнія, выражаемыя въ письмахъ, которыя я получаю о предметѣ этаго разсказа, и самое запрещеніе для печати этаго разсказа подтвердило и превзошло мои ожиданія. Сужденія слышатся самыя для меня неожиданныя о смыслѣ и значеніи этого разсказа. Говорится о цинизмѣ, неприличіи, о пессимизмѣ, мрачности этого разсказа, говорится о какой то художественности изложенія, о великомъ мастерствѣ и нелѣпости автора, о проповѣди самоубiйства, объ униженіи женщины, о томъ, что герой разсказа психопатъ, объ отрицаніи семьи и брака и еще о многомъ другомъ, но только не о томъ, что составляетъ существенное содержаніе и необходимый выводъ изъ этого разсказа.
Передъ Богомъ говорю, что мнѣ нисколько не обидно это, но мнѣ жалко, что такъ говорятъ и будутъ говорить, не для себя, а для тѣхъ людей, въ особенности молодыхъ, которые, сбитые такимъ сужденіемъ людей, мнѣніе которыхъ они привыкли уважать, не прочтутъ или, что хуже, прочтя, не поймутъ того, что тяжелыми страданіями выжито мною и съ болью сердца сознано и высказано не для потѣхи, но на пользу людямъ, идущимъ по той же гибельной дорогѣ, по которой и я шелъ въ моей жизни.

...Дѣло въ томъ противорѣчіи, на которое я хотѣлъ указать въ своемъ разсказѣ.
Противорѣчіе это ужасно. Стоитъ послушать или почитать то, что говорится представителями образованныхъ сословій о святости семейной жизни и родительскихъ чувствахъ, о христіанскомъ или гуманномъ равенствѣ людей, о жестокости и развратности прежнихъ поколѣній и о равенствѣ женщинъ и мущинъ, и взглянуть на семейную жизнь людей отъ высшихъ сословій до низшихъ, на измѣны другъ другу супруговъ, на безпрестанные легальные и нелегальные разводы, на входящее все болѣе и болѣе въ обыкновеніе употребленіе средствъ для предотвращенія дѣторожденія, на увеличивающееся количество незаконныхъ рожденій и отдаваніе дѣтей въ воспитательные дома, на процвѣтающій порокъ онанизма, развратнаго общенія мущинъ съ мущинами и женщинъ съ женщинами, на существованіе миліоновъ, да, милліоновъ проститутокъ въ большихъ городахъ Европы,* чтобы ужаснуться той степени лжи, которую въ состояніи переносить человѣчество.
Причина этого страшного противорѣчія между словомъ и дѣломъ одна — слѣдующая: та, что люди освободили себя отъ того древняго закона, который опредѣлялъ половыя отношенія, и не признали новаго. Бываютъ такіе періоды въ возрастѣ отдѣльныхъ людей и въ возрастѣ человѣчества: отъ однаго берега отстали, къ другому не пристали. <Причина этаго страшнаго разлада между словомъ и дѣломъ — это освобожденіе себя отъ языческаго закона, дохристіанскаго, еврейскаго, повтореннаго магомет[анами], и непониманіе, несознаніе закона христіанскаго.> Языческая, будійская, еврейская, магометанская семья, которая есть только повтореніе, несравненно <въ общемъ> нравственнѣе, чѣмъ христіанская. — Отъ чего бы это? А отъ того, что языческіе, нехристіанскіе народы держатся своего закона, считаютъ его обязательнымъ, христіанскіе же народы, не ясно сознавъ свой законъ, непонимая его даже или понимая превратно, <какъ его перетолковывали его лжетолкователи>, <не вѣря въ него>, не имѣютъ въ этомъ отношеніи никакого закона.
* Зачеркнуто: обреченныхъ на униженіе и погибель, и ежегодно миліоновъ преступленій уничтоженія плода, онанизма, простого [и] усложненнаго разжиганіемъ похоти мущинъ съ мущинами и женщинъ съ женщинами, на распространяющуюся сифилитическую болѣзнь <на полнѣйшее распаденіе семейной жизни> , на признаваемую такъ называемыми лучшими представителями мысли, художниками и поэтами законность наслажденія блудной похотью,

[Варианты к «Послесловию к «Крейцеровой сонате».]
* № 2.
Но родъ человѣческій? Если такъ, то прекратится родъ человѣческій. Вы вѣдь говорите, что лучше безбрачіе, чѣмъ бракъ? Вѣдь говорите вы это? Говорите? А если говорите, то выходитъ, что если всѣ послѣдуютъ тому, что лучше, то родъ человѣческій прекратится. А если вы говорите, что надо дѣлать то, отъ чего прекратится родъ человѣческій, то, значитъ, все, что вы говорите, все вздоръ. Такъ говорили, говорятъ и будутъ говорить тѣ люди, которые не хотятъ быть обличаемы, а хотятъ съ сознаніемъ своей правоты продолжать мазаться въ своемъ развратѣ. И людей этихъ много, и люди, стоящіе на перепутьи, которыхъ тоже много, часто слушаютъ этихъ людей и, потакая своимъ слабостямъ, откидываютъ спасительное указаніе и гибнутъ навѣкъ въ развратѣ. И для этихъ то людей, какъ ни неправильно разсужденіе о прекращеніи рода человѣческаго, я считаю нужнымъ отвѣтить на него.
Вопервыхъ, — и этого перваго достаточно вполнѣ — положа руку на сердце, можетъ ли кто нибудь сказать, что, отдаваясь плотской любви, онъ думаетъ о продолженіи рода? Этого даже представить себѣ нельзя. Это прямо выдумка, и никто никогда этого не думаетъ. Если же есть такой необыкновенно заботливый человѣкъ, то пусть онъ успокоится: природа позаботилась такъ объ этомъ, вложивъ въ людей половую страсть, что нельзя представить себѣ людей безъ нея.

отсюда