Если кто и заслуживает «Оскар» в этом году — то однозначно «Гамнет».
Давненько моё сердце не переполнялось так сильно, и слёзы не подступали к глазам почти с первых сцен.
Это невероятно драматично. Больно. Мрачно. Взрослые актёры — да, можно понять, как им удалось передать весь спектр эмоций. Но как это сделали дети — вот где настоящее мастерство. Они передали боль так точно и честно, что это кажется почти Гениально.
Фильм с точностью показывает жизнь простолюдинов в эпоху Елизаветы I: семейные узы, любовь друг к другу, братско-сестринские отношения, силу духа и готовность к самопожертвованию — в столь юном возрасте.
Каждый переживает утрату по-своему. Кто-то кричит. Кто-то ломается. Кто-то сходит с ума. Кто-то переосмысливает жизнь. Кто-то начинает всё с нуля. У каждого боль своя.
А кто-то — с каменным лицом, за которым не видно ни капли боли, — переносит свои страдания и разорванную утратой душу на страницы, оставляя строки, обречённые на вечность.
Если вы хотите прикоснуться к красивой, тяжёлой и по-настоящему живой истории, насладиться сильной актёрской игрой и чистым искусством — устраивайтесь поудобнее, запасайтесь салфетками и позвольте этой истории пройти сквозь вас.
The End.
🎥 Пишу о кино, которое трогает мозг и душу. Больше мнений — в Telegram: https://t.me/osoboemnenieMrR Канал: "Особое мнение" Кино — как исповедь. Без хайпа. Без реклам. Просто моё.
Рейчел улыбалась, и её улыбка была как отражение неоновых огней на гладкой поверхности искусственного озера. Она стояла на вращающейся платформе в центре стеклянного куба, залитая холодным сиянием софитов. Белое платье, струящееся как жидкий металл, обвивало её тело — идеальное, без единого изъяна, словно созданное 3D-принтером совершенства.
Она любила позировать. Любила, как десятки мужских взглядов скользили по её коже, словно тёплая ладонь. За стеклом они стояли — мужчины в серых костюмах с блестящими значками на лацканах. Их лица были копиями друг друга, но глаза горели одинаковым голодным огнём. Рейчел ловила этот огонь, как профессиональный боксёр — удар. Он давал ей жизнь.«Поворот, фаза Альфа», — прозвучал голос куратора, а-точнее, бездушного алгоритма, diarrhea музыки в уши.Рейчел отклонялась назад, изгибаясь в ломаной дуге. Её платье покрылось светящимися узорами, синхронизированными с биоритмами зрителей. Они содрогнулись в унисон — высокий техногенный кайф, который она дарила им раз за разом.— Коэффициент одобрения: 99,1% — произведён замечательный набор эндорфинов, — похвалил её куратор, втиснувший собственное имя в рамки системы — Эйлон.
— Благодарю за плоды своего труда... —
Её комната на 300-м уровне напоминала кабинет инженера плоти. В подставке капельниц была прозрачная капсула для сна, а зеркало на стене без конца показывало ей: «Ты самая лучше, Рейчел». Внизу, за окном, Город дышал светом и цифрами. Там не было грязи, раны или болезней. Только эстетика и эффективность — все остальное списывалось в цифровую энтропию. Но иногда ветер приносил шёпот — из глубины, где люди ещё не были обязаны быть счастливыми...Накануне большого показа, где должны были присутствовать высшие чины Психоотдела, Рейчел услыхала скрежет под пластиковым покрытием салона. Буквально и метафорически.— На вас лежит обязанность быть артефактом счастья, — напомнил Эйлон, имплантор удовольствия.
— Понимаю, — ответила Рейчел идеально традиционной улыбкой. Он ушёл, а она осталась в темноте куба. Её тело было информацией, а информация собиралась в цифры. Холодные цифры счастья.
Зрачки камер устремились к ней, высчитывая будущее.Она сделала шаг в нуледуватом воздухе. Всего один шаг в сторону, чтобы увидеть что-то новое — то, о чём никогда не спрашивала раньше.Но счастье, как зарегистрированный Морфин, не позволяло отойти. Оно оставалось её единственной абсолютной правдой. Самым красивым аксессуаром среди бесконечных платьев в гардеробе неба-города.
Рейчел улыбалась, и её улыбка была подобна отражению неоновых лучей на гладкой поверхности озера. Она стояла на вращающейся платформе в центре стеклянного куба, залитая лучами софитов, и каждый её мускул был расслаблен. Белое платье, струящееся как жидкий шёлк, обвивало её безупречные формы. Она была красива — настолько, что эта красота казалась почти математическим законом, неоспоримой и холодной.
Она любила позировать. Любила ощущение десятков, сотен взглядов, скользящих по её коже, словно тёплый ветер. По ту сторону прозрачных стен стояли они — мужчины в строгих серых костюмах с блестящими значками на лацканах. Их лица были лишены индивидуальности, словно вылеплены из одного теста, но глаза... глаза горели одним и тем же голодным, одобряющим огнём. Рейчел ловила этот огонь.
— Поворот, фаза Альфа, — прозвучал мягкий механический голос из ниоткуда.
Рейчел плавно повернулась, откинув голову. Её длинные золотистые волосы рассыпались по плечам. В стеклянных стенах она видела своё отражение — безукоризненное, словно созданное лучшими 3D-художниками Центра Эстетики. Она была счастлива. Счастье было мандатом, прописанным в её социальном рейтинге. За красоту платили очками благосостояния, а за демонстрацию этой красоты — очками удовлетворения.
Сеанс длился ровно сорок семь минут — оптимальное время для поддержания общественного тонуса. Когда софиты погасли, а стены куба помутнели, превратившись в матовый сатин, к ней подошёл куратор. Его улыбка была калькирована с её собственной, но лишена тепла.
— Отлично, Рейчел. Коэффициент одобрения — 98,7%. Вы обеспечили позитивный эмоциональный фон для сектора 5-Г. Ваш рейтинг повышен.
— Благодарю, — её голос звенел, как колокольчик. Она чувствовала лёгкий прилив эндорфинов — награда, впрыснутая через микроимплант в запястье.
Её апартаменты находились на 300-м уровне и представляли собой стерильное пространство в пастельных тонах. Всё здесь было предназначено для поддержания её внешности: капсула для сна, излучающая омолаживающие волны, питательная синтетическая паста с идеальным балансом витаминов, гардероб с одеждой, которая меняла форму и цвет в зависимости от расписания показов.
Рейчел подошла к огромному окну, занимавшему всю стену. Внизу простирался Город — бесконечное полотно из небоскрёбов, светящихся рекламных голограмм и монорельсов, по которым бесшумно скользили капсулы. Всё было совершенно, предсказуемо, безопасно. Не было грязи, болезней, старости. Была лишь Эстетика и Эффективность.
Она знала, что где-то есть другие сектора, где женщины не позируют, а работают на фабриках мысли или в генетических лабораториях. Но её путь был иным. Её выбрали. Её гены признали безупречными ещё при рождении, а воспитание в Академии Внешнего Совершенства отточило её единственный талант — быть объектом восхищения. Это было актом служения.
Иногда, в редкие тихие моменты между показами, она слышала далёкий гул — не от машин, а от чего-то иного. Будто под идеальным фасадом Города что-то жило, дышало, страдало. Но тогда она просто смотрела на своё отражение в зеркальной поверхности стола, на идеальные черты лица, на глаза, сияющие предписанным счастьем, и эхо затихало. Сомнения были неэффективны. Они ухудшали мимику.
Назавтра был запланирован особый показ — для высших чинов Психо-Эмоционального Корпуса. Рейчел готовилась с особым усердием. В её гардероб поступило новое платье, меняющее цвет в зависимости от пульса зрителей. Она тренировала улыбку перед зеркалом: уголки губ ровно на 30 градусов, лёгший прищур, чтобы глаза сияли, но не слишком — чтобы не казаться наигранными.
И снова она вышла на платформу. Снова лучи света ласкали её кожу, прошедшую сотни процедур по удалению малейших несовершенств. Снова взгляды мужчин, теперь более пристальные, аналитические, скользили по ней, считывая данные о её влиянии на их лимбическую систему. Она кружилась, замирала, снова улыбалась.
Счастье было единственной правдой, которую она знала. И самым красивым её аксессуаром.
Когда показ закончился, и последний луч погас, Рейчел осталась стоять в темноте опустевшего куба.
Вот так ии создал портрет Дмитрия Веневитинова, соответствующего эпохе XIX века.
Стихотворение, которое вы увидите ниже, принадлежит перу человека, которого многие считают большой несбывшейся надеждой русской литературы. Современники, а вслед за ними и некоторые нынешние исследователи видят в нём черты настоящего гения, который бы смог сделать очень многое, если бы не прожил всего 21 год.
Но история, как известно, не любит сослагательных наклонений. Поэтому всё, что мы имеем из наследия Дмитрия Владимировича Веневитинова – это что-то около полусотни стихотворений. Писал наш сегодняшний герой и прозу, занимался литературной и музыкальной критикой, неплохо рисовал. Наконец, Веневитинов был оригинальным мыслителем. Его интерес к философии привёл к участию в нелегальном кружке так называемых «любомудров» - молодых интеллектуалов, изучавших труды Канта, Шеллинга, Фихте и других немецких философов. Поэт исполнял в кружке обязанности секретаря при руководителе – В. Ф. Одоевском.
Изучение шло углублённо, тесно переплеталось с литературным творчеством и освещалось в выходившем в течение нескольких лет альманахе «Мнемозина», который Одоевский редактировал вместе с Кюхельбекером.
При этом юному гению не было чуждо ничто человеческое. Самую большую свою любовь – княгиню З. А. Волконскую, поэт встретил на похоронах Александра I, очаровавшись скрытым под тёмной вуалью лицом. Не обратить внимания на Зинаиду Александровну было просто невозможно! Ослепительная красавица, большая умница, следившая за достижениями науки – особенно археологии, что дамам из её поколения не очень-то было свойственно, писательница, сочинявшая стихи и прозу на русском, французском и итальянском языках, а ещё - певица, обладательница приятного голоса, которым, будучи звездой музыкальных вечеров, исполняла арии из популярных итальянских опер.
Дом княгини был местом, где часто собирались лучшие представители московской творческой элиты - в том числе Грибоедов, Вяземский, Баратынский и Пушкин, называвший хозяйку салона «благочестивою царицей муз» и посвящавший ей стихи.
Чувства же Веневитинова, кстати, приходившегося Пушкину четвероюродным братом, остались безответными. Волконская, в целом относившаяся к нему с симпатией, не могла ответить взаимностью потому, что, во-первых, находилась замужем и воспитывала сына, а, во-вторых, была старше на целых пятнадцать лет. (Если уж в наши дни общество на подобные союзы смотрит неодобрительно, то представляете, каково это было двести лет назад?..)
На единственном свидании она подарила своему несчастному поклоннику на память старинный бронзовый перстень, когда-то найденный при раскопках Геркуланума – древнеримского города, засыпанного пеплом Везувия.
Поэт, принимая подарок, поклялся, что наденет его либо перед смертью, либо перед женитьбой. Никто не знал, что обещание исполнится совсем скоро.
Переехав в Петербург, Веневитинов был вскоре арестован по подозрению в причастности к делу декабристов. Продержали его в холодной и сырой камере Петропавловской крепости недолго, однако, видимо, этого вполне хватило, чтобы простудиться и умереть от пневмонии в марте 1827 года.
Перед самой смертью А. С. Хомяков – близкий друг поэта, философ, один из будущих основоположников славянофильской идеологии, следуя уговору, надел ему перстень на палец. Говорят, будто от прикосновения умирающий на миг очнулся, открыл глаза и произнёс свою последнюю в жизни фразу: «Разве меня венчают?..»
Весть о трагедии Волконская приняла очень тяжело, что отразилось в написанном тогда же на французском языке стихотворении. Что касается Веневитинова, то он был похоронен на кладбище у стен Симонова монастыря в Москве.
Летом 1930 года, когда согласно новому градостроительному плану монастырь и некрополь должны были быть снесены, специальная комиссия вскрыла захоронение перед перенесением останков на новое место. И драгоценный талисман попал в фонды государственного литературного музея, где находится и поныне. Так сбылось и ещё одно пророчество, высказанное поэтом в его стихотворении – о неизвестном, который спустя века потревожит его прах.
Вот такие истории иногда могут стоять за небольшим по объёму и вроде бы вполне типичным для своего времени – в данном случае эпохи романтизма, лирическим стихотворением!
А в вашей жизни встречались какие-нибудь ценные реликвии с необычной судьбой? И верите ли вы в то, что некоторые подарки могут обладать какой-нибудь мистической силой?
ДМИТРИЙ ВЕНЕВИТИНОВ
К моему перстню!
Ты был отрыт в могиле пыльной,
Любви глашатай вековой,
И снова пыли ты могильной
Завещан будешь, перстень мой,
Но не любовь теперь тобой
Благословила пламень вечной
И над тобой, в тоске сердечной,
Святой обет произнесла;
Нет! дружба в горький час прощанья
Любви рыдающей дала
Тебя залогом состраданья.
О, будь мой верный талисман !
Храни меня от тяжких ран
И света, и толпы ничтожной,
От едкой жажды славы ложной,
От обольстительной мечты
И от душевной пустоты.
В часы холодного сомненья
Надеждой сердце оживи,
И если в скорбях заточенья,
Вдали от ангела любви,
Оно замыслит преступленье, —
Ты дивной силой укроти
Порывы страсти безнадежной
И от груди моей мятежной
Свинец безумства отврати,
Когда же я в час смерти буду
Прощаться с тем, что здесь люблю,
Тогда я друга умолю,
Чтоб он с моей руки холодной
Тебя, мой перстень, не снимал,
Чтоб нас и гроб не разлучал.
И просьба будет не бесплодна:
Он подтвердит обет мне свой
Словами клятвы роковой.
Века промчатся, и быть может,
Что кто-нибудь мой прах встревожит
И в нём тебя отроет вновь;
И снова робкая любовь
Тебе прошепчет суеверно
Слова мучительных страстей,
И вновь ты другом будешь ей,
Как был и мне, мой перстень верной.
Автор статьи - член союза писателей Олег Гальченко
Обычно я так не делаю, но тут уж больно всё сложно завернулось, рассказать хочется, а книг мало. Так что я вынуждена была откатиться по времени назад и пойти на несколько хитростей, ниже скажу, на какие, и по какой ещё причине. Ну и, как намекает название, сегодня речь снова пойдёт о Японии на заре её становления как государства. Так что всем, кто не прочь не только насладиться японской поэзией, но и погрузиться в историю, предлагаю налить себе ароматного зеленого чая и читать дальше, ничего не пропуская.
(Богиня Аматэрасу выглядывает из пещеры, чтобы понять, какого демона происходит)
Рассказ о Японии я начала ещё в одной из старых заметок (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 69.2. «Предание о людях ва» и «Записки о поисках духов»), когда поделилась обрывочной и загадочной историей Химико (ок. 173-248 гг. н.э.), жрицы-правительницы Яматай. Ещё тогда я отметила, что Яматай не было единственным протогосударственным образованием на Японском архипелаге, и что судьба его осталась туманной. Я тогда также предположила, что располагалось оно на Кюсю, а не на Хонсю.
В той же самой китайской хронике упоминались и многие другие вожди и племена, и моё смелое предположение состоит в том, что Химико инициировала дипломатические отношения с Вэй единственно для того, чтобы при помощи этого союза защититься от воинственных соседей. Но переговоры растянулись, помощь никакую ханьцы не прислали (им и самим было не до того), а после смерти Химико и пышных её похорон с человеческими жертвоприношениями новой правительницей-жрицей поставили её тринадцатилетнюю родственницу Дзитяху, но та больше не пыталась наладить отношения с китайскими государствами. И тут вот начинается самое интересное.
Первым японским императором, по сути, основателем Ямато, считается Дзимму, личное имя которого было Кан-Ямато-иварэ-хико или Каму-Ямато-ихарэ-бико, и по легендам он жил в глубокой древности, но по исправленной хронологии его правление пришлось примерно на 301-316-й годы н.э. И ещё у него были старшие братья, которые «сражались ради объединения земель». То есть сам Дзимму и его братья могли быть современниками Дзитяху, если жизнь её оказалось достаточно долгой, а их родители могли застать и Химико. Моё предположение состоит в том, что Дзимму и его родичи либо захватили земли Яматай и породнились с местными правителями через их женщин-жриц, либо получили власть там относительно мирным путём, пользуясь политической нестабильностью в регионе, о которой известно по записям из «Предания о людях ва».
В любом случае, даже, если Дзимму и ряд последующих правителей (т.н. «Восемь незарегистрированных правителей»), и даже Судзин были фигурами легендарными, то это не меняет главного – согласно результатам исследований именно на рубеже III-IV веков зародилось государство Ямато и появилась археологическая культура, давшая наименование всему тому периоду японской истории – Кофун (ок. 300-538 гг. н.э.). Название этот период получил в честь кофунов – погребальных курганов, которые возводили в те времена, в частности, в префектуре Нара.
(Гора Унэби)
Так гора Унэби, одна из т.н. «трёх гор Ямато» (наравне с Аменокагу и Миминаси), также была местом погребений, и считается, что там находятся гробницы легендарных императоров Дзимму, Суйдзэя, Аннэя и Итоку, причем три последних – это некоторые из тех самых «Восьми». По этим «восьми», кстати, пришли к выводу, что почти все они жили примерно в одно и то же время (т.к. были женаты на женщинах одного поколения), и управляли отдельными землями, то есть, похоже, были отдельными вождями большого племенного союза. Если следовать этой логике, то единым правителем Ямато впервые стал только Судзин, он же Мимаки (ок. 324-331), если он действительно существовал. Причем объединения он добился, выйдя победителем из борьбы за власть, а потом военным же путём стал расширять границы Ямато. И ещё предполагают, что его (прото)государство могло завязать отношения с жителями Корейского полуострова в Имна, где существовал племенной союз Кая (ок. 242-562). К слову, это позже, возможно, вылилось в военный союз.
Из интересного в предполагаемом правлении Суйнина ещё и то, что при нём будто бы стремительно распространялась ирригация, отчего росли и урожаи, и население, впервые были проведены соревнования по борьбе сумаи (в будущем сумо) и, благодаря его дочери, возвели святилище в Исэ (прежде всё, что касалось культа Аматэрасу, правитель держал в своём жилище и возил с собой, когда его двор переезжал) и тогда же, возможно, началась традиция выбирать верховных жриц-сайо из девушек императорской семьи, т.к. считалось, что от правильности и чистоты проводимых в Исэ обрядов зависит судьба императорского рода, а вместе с ним и всей остальной страны (ныне храм Исэ один из старейших в Японии). Кроме того, будто бы именно Суйнин повелел заменять при погребении представителей знати людей и животных фигурками-ханива. Такая легенда приведена в «Нихонги» (оно же «Нихон сёки»), но подтверждения ей пока вроде нет.
(Стилистика ханива различается, некоторые выглядели как-то так)
Преемником Суйнина стал Кэйко (ок. 337-343), отец не менее легендарного, чем его предки, полководца Ямато Такэру, который прославился походом против племён кумасо (жили на Кюсю) и эмиси (те, о ком речь в данном случае, жили на Хонсю в районе нынешнего Канто, в т.ч. там, где сейчас Токио). Эти походы раздвинули границы владений Ямато, хотя племена кумасо и эмиси тогда ими полностью покорены и ассимилированы не были, кумасо исчезли лишь в VII веке, а эмиси (которых, между прочим, считают потомками людей эпохи Дзёмон и возможными предками айнов) – ещё позже. Относительно самого Ямато Такэру бытует мнение, что образ его собирательный. После смерти правителя Кэйко его преемником вначале стал старший сын Сэйму (ок. 341-343), а потом на его место встал Тюай (ок. 343-346), сын Ямато Такэру.
Тюай, похоже, стал инициатором похода на Силлу (ну или, если верить мифам, его жена, в которую вселилась Аматэрасу), в ходе которого (или даже до его начала) он погиб. И завершать поход пришлось его супруге, легендарной императрице Дзингу (ок. 346-389), которую иногда отождествляют с Химико, чего, конечно, быть не могло. Объяснений этому дается два – или корейские хронисты просто неудачно взяли инфу о Химико из китайских хроник, или это были две разные женщины, или даже больше двух, т.к образ Дзингу часто тоже считают собирательным.
(Императрица Дзингу в Корее)
Дзингу, если верить «Самгук саги», возможно, совместно с отрядами Каи успешно провела набег на Силлу, и её войска даже осадили Кёнджу. На обратном пути она родила сына, ставшего императором Одзином, при котором была регентом (или даже самостоятельно правила), и с победой вернулась на родину, после чего будто бы не только Силла какое-то время платила Ямато дань, но и Пэкче с Когурё – тоже. Вся эта история с походом окутана мраком, так что достоверно сказать, что да как там было, сейчас невозможно.
Если Дзингу и вправду правила, то по исправленной хронологии Одзин (ок. 390-414/415) правил либо уже после её смерти, либо был её соправителем. Прославился Одзин активной внешней политикой в Корее (о чём сообщает и надпись на «Стеле Квангэтхо-вана» 414-го года, корейский источник «Самкук саги» и японские хроники), а также его правление было отмечено массовой миграцией из корейских и ханьских земель, что могло быть связано с активностью правителей шестнадцати варварских государств в тогдашнем Китае и кризисом власти в Восточной Цзинь.
Иронично тут то, что якобы Одзин сам по старости отстранился и разделил свои обязанности и полномочия между сыновьями, а после его смерти они начали междуусобицу, из которой победителем вышел О-Садзаки, ставший впоследствии (посмертно, как водится) императором Нинтоку (ок. 418-425/427). Легендарные годы его правления стали отставать от предполагаемых реальных всего на сто лет, и, хотя в существовании его всё ещё имеются сомнения, о нём предположительно остались записи в китайских хрониках (там он назван государем Цзанем). Под его руководством были спроектированы и построены защитные валы Намба но Хориэ, предохранявшие равнину Кавати от наводнений, а также вал Ёконо близ современной Осаки. Согласно «Нихон сёки» в годы его правления также случилась очередная война с Силла из-за того, что те не прислали дань. А ещё его первая жена, принцесса Ива, была поэтессой, чьи стихи вошли в «Манъёсю», и я их позже процитирую.
А ещё предполагаемая гробница императора Нинтоку является крупнейшим из ныне известных кофунов Японии и имеет 7 ступеней. Интересно тут то, что и этот кофун, и ряд других до сих пор считаются сакральными местами под защитой Управления императорского двора, и копаться там археологам запрещали вот совсем. И вот только в марте 2024-го вроде как представителям 17 исторических и археологических организаций наконец-то разрешили посетить это место в сопровождении официального эскорта. Это был первый научный визит после Второй мировой войны. Самый первый произошёл, по-видимому, в 1872-м году, когда чиновник Каитиро Касиваги решился туда полезть, после того как часть кургана обнажилась в результате оползня. Оказалось, что тогда оттуда были свистнуты артефакты, которые обнаружились и были выкуплены японцами (Университетом Кокугакуин) тоже только в 2024-м году и стали первыми, происхождение коих из этого кургана не вызывает никаких сомнений, т.к. часть их тем чиновником была зарисована.
(Курган императора Нинтоку. И да, он похож на замочную скважину. Если посмотреть на карте, то видно и другие такие же курганы вокруг, поменьше. Что бы это могло значить?)
После Нинтоку последовательно правили его сыновья – сначала Ритю (ок. 426/427-431/432), о котором известно лишь то, что его родной брат, Суминоэ-но Накацу, организовал против него заговор, но в итоге и своего не добился, и сам погиб, после Ритю правил его другой младший брат – император Хандзэй (ок. 432-437/437), время которого было спокойным, и страна при нём процветала, а потом их брат – Ингё (ок. 438-453). Ингё предположительно оказался тем, кто ввёл в Ямато китайский календарь, поэтому, начиная с 453-го года, датировки правлений японских правителей и крупнейших событий стали совпадать с «исправленной хронологией» и датами китайских хроник.
А ещё Ингё стал отцом двух следующих императоров – Анко (ок. 453-456) и Юряку (ок. 456-479). Про первого рассказывается, что он стал императором, потому что его старший брат развлекался с сестрой в стиле «Игры престолов», и поэтому все сказали «фу», и отстранили его от власти, а потом отправили в ссылку, где он и его сестра/любовница наложили на себя руки (т.е. на тётке, мачехе и единокровной сестре у них жениться – это ок было, а тут вдруг не проканало, странно).
У них там вообще из-за дел любовных постоянно какие-то драмы случались. Вот государь Анко пытался устроить брак сестры принца Опокусака-но Опокими и своего брата, послал к нему ради этого некого Нэ-но Оми, а тот возьми и этого Опокусаку оклеветай, да так, что тому каюк пришёл. И император ещё додумался в императрицы себе взять его вдову и вместе с ней приблизил к себе её малолетнего сына по имени Маёва-но Опокими. Ну тот, когда подрос, Анко и прирезал из мести за невинно убиенного отца.
После этого его сын, впоследствии император Юряку, под якобы даже благовидными предлогами поубивал других потенциальных наследников и сам стал императором. Японовед Ф. Бринкли даже высказал версию, что и с Анко расправился Охацусэ-но-вака-такэру (Юряку), а не его сводный брат.
(Буйный император Юряку)
Да и вообще, если судить по «Нихон сёки» и «Кодзики», то император этот был тот ещё чудак на букву «м», и даже в историю вошёл с прозвищем Дай-аку-тэнно (大悪天皇), что переводится как «Великий злой император». И это прозвание показательно: с одной стороны Юряку творил много всякой дичи, с другой прославился и более благовидными делами – например, поощрял ремесла и искусства, писал стихи, и ещё известен тем, что впервые перенёс свою резиденцию (из Нанива, ныне Осаки) на место нынешнего города Сакурай в префектуре Нара. До переноса столицы в Хэйан-кё (Киото) дольше этого города столицей были лишь Асука (107 лет) и Хэйдзё-кэ (ныне Нара, 69 лет), ибо постоянной столицы в Ямато тогда всё ещё не было. А ещё с 461-го года, когда в Ямато направило посольство Пэкче (о чём есть записи и у тех, и у других), японские датировки стали совпадать с корейскими.
О долгом правлении и жизни государя Юряку, а также о его предках я предлагаю узнать подробнее из сегодняшних произведений:
Хроники «Кодзики» и поэтического сборника «Манъёсю»
Время действия: III-V века н.э., ок. 301-479 гг. н.э.
Место действия: Ямато (современная Япония) и Силла (современная Республика Корея).
Интересное из истории создания:
Я, пожалуй, ограничусь здесь общей информацией, а подробнее распишу в следующих постах, где опираться буду на оба эти произведения, но по отдельности.
«Кодзики» («Записки о деяниях древности») являются одним из старейших памятников ранней японской литературы и притом священной синтоистской книгой, вместе с «Нихонги» и «Кудзики» (которая, правда, сгорела ещё в 645-м году). Написано данное произведение на китайском языке, но со значительными японскими вкраплениями, либо на тогдашнем письменно-литературном японском языке. Поскольку японской письменности (хираганы и катаканы) ещё не было, отделить одно от другого может быть не так-то просто.
Авторами выступили Хиэда-но-Арэ и О-но-Ясумаро, причем о первом человеке, начавшем свою работу по приказу императора Тэмму (673-686) есть предположение, что это была женщина. Тэмму умер до завершения «Кодзики» и, возможно, поэтому работа была приостановлена. Завершил её уже О-но-Ясумаро по приказу императрицы Гэммэй (707-715) в 712-м году (начало периода Нара). И, несмотря на то, что это типа историческая хроника, она процентов на восемьдесят состоит из мифов, легенд и баек, ещё на десять – из поэзии, а остальное – это уже да, история. Так что я сочла данное произведение для своей подборки более чем уместным.
А вот «Манъё:сю» («Собрание десяти тысяч листьев», а не «мириад», как пишет Вики) – это старейшая японская антология японской поэзии, составленная тоже в период Нара (710-794), но, по всей видимости, на несколько десятилетий позже. Автором последней серии стихов и предполагаемым составителем считается поэт Отомо-но-Якомоти (716-785), но при этом там встречаются образцы поэзии более ранних периодов, в том числе из времен правителей Нантоку и Юряку, что и подтолкнуло меня к тому, чтобы составить свои заметки по Японии эпох Кофун, Асука и Нара вот таким вот нечестным хитрым способом – сначала о периоде Кофун на примере обоих произведений, потом – об Асуке на примере «Кодзики», а потом – о Наре только со стихами из «Манъёсю». Ну или не только, есть одна книга, но пока не знаю, смогу ли её достать.
О чём:
Как и положено добротной средневековой хронике, «Кодзики» начинают своё повествование, можно сказать, от сотворения мира, и рассказывают о том, как в этот самый мир не ясно откуда явились несколько поколений богов, последними из которых были знаменитые Идзанаги и Идзанами, коих остальные боги отправили на землю, чтобы они что-нибудь сделали с бесформенным бушующим океаном. Ну они спустились и сделали, а потом поженились и стали плодить не только вполне себе антропоморфных богов и богинь, но и острова Японского архипелага, и другие странности. В числе прочего у божественной четы родился бог огня Кацугути, и в ходе своего рождения нанёс матери существенный урон, из-за чего она заболела и спустя время скончалась, после чего отправилась в Ёми-но-куни, Страну Мрака.
(Это моё любимое изображение Идзанаги и Идзанами. Ожерелья и здесь, и на других картинках, по виду, составлены из камней магатама (в виде запятой), которые имели культовое значение и были очень популярны в эпохи Дзёмон, Яёй и Кофун)
Безумно любивший жену Идзанаги отправился к богам и стал спрашивать, как же так, и нельзя ли ему как-то свою супругу оттуда вернуть. Боги пожали плечами и ответили что-то в стиле «Ну удачи тебе и терпения», что бог истолковал как разрешение, прошёл через глубокую скальную пещеру в Страну Мрака и там отыскал Идзанами, которой и поведал о своём намерении. Она же ответила, что вряд ли что-то получится, потому что она уже отведала местной пищи, но пообещала пойти и узнать у местных божеств. И так долго не возвращалась, что Идзанаги сам высек огонь и, освещая себе путь, пошёл её искать, а, когда нашёл, то взору его предстало, мягко говоря, неприглядное зрелище. Неловко было всем. Но Идзанами особенно, потому что она воскликнула «Ты мне стыд причинил!» и погналась за бывшим мужем, чтобы его за свои душевные муки от души покарать. Погоня не увенчалась успехом, шантаж тоже не помог, и, несмотря на явно ещё теплящиеся меж ними чувства, боги окончательно разорвали своё супружество.
После этого Идзанаги омылся в чистой воде, чтобы смыть с себя скверну смерти, и при его омовении появились новые боги, включая Сусаноо и Аматэрасу, ставших родителями Амэ-но-осихомими-но-Микото и тем самым предками императорской династии…Вот, собственно, об этом и о детях, внуках и правнуках этих божеств и идёт речь в первом свитке.
Что касается «Манъёсю», то стихи в нём подразделяются на четыре периода, и первый условно начинается от правления императора Юряку и завершается переворотом Тайка (645), но встречаются там стихи и более ранних времен. Следуют они не по хронологии и касаются очень многих вещей, так что тут проще раз показать, чем много раз рассказывать.
(Кстати о листьях, японцы-синтоисты очень почитали растения и любили всякие деревья, цветы и листья. Дерево сакаки (клейера яп.) - скорее всего на картинке она - священно в синто, а из листьев митуна-касипа (мб это аралия пятицветная), возможно, пили саке)
Отрывки:
Правитель Нинтоку был тем ещё бабником, как и большинство его предков-мужчин, но в отличие от большинства из них выбрал себе в качестве первой и главной жены весьма ревнивую и непокладистую особо – принцессу Ива (она же Ипа-но Пимэ-но-Микото на старояпонском языке). И ему приходилось пускаться на хитрости, чтобы повеселиться с понравившимися женщинами и девушками, и о том, чтоб официально на ком-то ещё жениться, речи даже не шло. И всегда такой расклад, видимо, прокатывал, но как-то раз что-то пошло не по плану…
«…Потом решила как-то государыня устроить пир и отправилась в землю Ки, чтобы набрать листьев митуна-касипа. Государь же взял тогда себе в жены Ята-но Вакииратумэ. Когда государыня возвращалась обратно на лодке, наполненной листьями митуна-касипа, [некий муж], отбывавший трудовую повинность в ведомстве по доставке воды ко двору, который происходил из уезда Косима земли Киби, возвращался к себе на родину; на большой переправе в Нанипа он встретил отставшую от всех лодку [некой жены ], служившей в дворцовых хранилищах. Он сказал ей: «Государыня пребывает в таком спокойствии — наверное, она не знает, что государь взял в жены Ята-но Вакииратумэ и день и ночь развлекается с ней?»
Услыша такие речи, служительница хранилищ догнала лодку государыни и в точности передала то, что ей было сказано. Государыня пришла в великий гнев и ярость и побросала в море все листья митуна-касипа, что были в лодке. Вот почему это место называется мысом Миту. Не заезжая во дворец, она направила свою лодку вверх по каналу , проследовав по течению реки Ямасиро. В это время она пропела:
Вверх поднимаюсь
П о реке Ямасиро,
Где гора за горой,
Вверх поднимаюсь.
П о берегам реки
Дерево растет сасибу,
Дерево сасибу.
А под ним
Растет
Чистая камелия
С листьями большими.
Как те листья
Блестящие,
Как те листья большие —
Так и ты, мой господин…».
А дальше там была та ещё драма, от которой устали все придворные, и в итоге ухитрились помирить государя с государыней, но – как – я умолчу.
Помимо этого, как я и говорила, стихи Ива-химэ, посвященные супругу, вошли в сборник «Манъёсю». Вот некоторые из них:
«Так много дней прошло,
Как ты ушел, любимый,
Пойти ли в горы мне тебя искать,
Спешить ли мне к тебе навстречу,
Иль оставаться здесь и снова ждать и ждать?..»
и
«Пока живу, я буду ждать, любимый,
Я буду ждать, пока ты не придешь,
О, долго ждать!
Пока не ляжет иней
На пряди черные распущенных волос...».
(Изображение императора Нинтоку, хотя на самом деле так одевались в эпохи Нара и Хэйан, а ближе к периоду Кофун изображение Юряку выше)
Не меньшим бабником был и потомок Нинтоку – император Юряку. Только, если Нинтоку в целом со своими женщинами обращался бережно и всех помнил, то Юряку тем же похвастаться не мог.
«…Ещё, уже в другое время, государь совершал путешествие и прибыл к реке Мива. У реки была девушка, которая стирала белье. Она была очень красива. Государь спросил девушку: «Ты чья?». Отвечала: «Меня зовут Пикэтабэ-но Акавико». Государь повелел: «Не выходи замуж. Вскоре призову тебя». Сказав так, вернулся во дворец.
Акавико почтительно ждала государя, и так прошло восемьдесят лет. И тогда Акавико подумала: «Много лет прошло, пока я ждала повеления государя. Тело стало худым и увяло, надежды больше нет. Но если не покажу, как я ждала, не смогу побороть печаль». Подумав так, она приказала поставить сотни столов с подарками и пришла, чтобы преподнести их [государю]. Государь же уже забыл о своем обещании. Он спросил Акавико: «Как тебя звать, старуха? Зачем ты пришла?» Акавико отвечала: «В такой-то год и месяц я получила повеление государя и почтительно прождала восемьдесят лет до сегодняшнего дня. Теперь я стала старой, и надежды больше нет. Но я пришла затем, чтобы ты увидел мое [верное] сердце».
Государь был очень удивлен: «Я уже забыл об этом. Но ты оставалась верной мне и ждала меня, попусту растратив свои лучшие годы. Я очень сожалею». В глубине сердца он задумал взять ее в жены, но поскольку она была очень стара, не смог жениться на ней. Жалея ее, он подарил ей песню. В песне говорилось:
Под дубами,
Под запретными дубами
В Миморо —
Девушка, запретная
Как дубрава.
И еще он спел так:
Поле Пикэта,
Где роща молодых каштанов.
Была б она молода —
Я бы спал с ней.
Но она состарилась.
Слезы Акавико промочили рукава ее красных одежд. В ответ на песню государя она спела так:
В Миморо стоит
Священная изгородь.
Долгие годы служила [богам].
На кого положиться мне,
Служительнице богов?
И еще она спела так:
В заливе Кусака —
Растут лотосы,
Цветущие лотосы.
Люди, молодые телом, —
Как ненавижу я вас!
После этого [государь] щедро одарил старуху и отослал ее домой…».
Стихотворение из «Манъёсю», авторство которого приписывают Юряку, тут тоже показательно:
«Ах, с корзинкой, корзинкой прелестной в руке
И с лопаткой, лопаткой прелестной в руке,
О дитя, что на этом холме собираешь траву,
Имя мне назови, дом узнать твой хочу!
Ведь страною Ямато, что боги узрели с небес,
Это я управляю и властвую я!
Это я здесь царю и подвластно мне все,
Назови же мне дом свой и имя свое!».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Скажу честно, хотя объёмы там небольшие, я пока ни то, ни другое не дочитала до конца, ограничившись тем, что мне было необходимо для заметки. В «Кодзики» это два первых свитка и частично третий, в «Манъёсю» – первые два. Но я уже под впечатлением.
Из хорошего тут то, что ни один поклонник японских мифологии, истории и поэзии не уйдёт обиженным. Красоту стихов из «Манъёсю», думаю, я смогла передать даже несколькими приведенными стихотворениями, и, в отличие от стихов в «Кодзики», они в основе своей понятны и близки даже современному читателю.
С «Кодзики» в этом смысле всё куда сложнее, потому что многие песни-ута там архаичны и порой с трудом вообще передаются переводу, а смысл может быть довольно туманным. И, скажу честно, первый свиток читать было тяжело – чистая мифология, архаика, туманная география и практически не читаемые для тех, кто не упарывается по Японии и японскому языку, имена в 5-7 слов, а то и больше. Это было слишком даже для меня.
Но, начиная со второго свитка, где речь идёт про мифического императора Дзимму и его потомков, становится чуть полегче, по крайней мере, уже больше понимания, что вообще происходит. Я почитывала параллельно с «Кодзики» «Нихон сёки», о чём ничуть не жалею – мне это очень помогло. Короче, это произведение читать сложно, но, как по мне, оно того стоит, потому что это основа основ для понимания Японии, японцев и их истоков. А «Манъёсю» читать и вовсе «легко и приятно». Так что всем самым смелым рекомендую ознакомиться и с тем, и с другим. А тем, кто не хочет уходить на такую глубину – только «Манъёсю». Думаю, не пожалеете.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь и жмите на колокольчик, иначе следующие мои посты могут из-за особенностей Пикабу пройти мимо вас. Тем более что два следующих поста о Японии я собираюсь для расширения аудитории публиковать в других сообществах. Там и рассказ об истории поведу дальше, и какие-то новые особенности и моменты этих двух произведений раскрою. Так что давайте не будем терять друг друга. Если кто-то что-то из этого читал, обязательно пишите в комментах, как это было, и зашло ли вам)
(Для тех, кто досюда долистал, интересный спойлер: в центре танцует Амэ-но удзумэ, но она там не просто танцевала, а устроила тру-стриптиз))
Человек после 27 лет становится склонен к самоубийству, и только благодаря развитию науки и медицины мы живём дальше, но есть ли в этом особый смысл?
Вот уж не знаю. Человек живёт, и у него возникает потребность: выходить в свет, чтобы другие закрыли его потребности.
Даже вот поэт, например... вы много видели искренних поэтов?
Я вот нет, один Маяковский только, да и некоторая часть женской поэзии, потому что быть искренним = быть счастливым, иначе ты превращаешься в сборник начитанности о том, какой должна быть поэзия, перфекционизм и собственное задротство на этот счёт.
Это "не модно" и "не удобно для окружающих".
Да и Маяковский то... Всегда ли миру нужны перемены, и всегда ли миру нужны яркие поэты, художники и творческие люди?
Мы бы могли не знать с вами Маяковского, такие люди начинают говорить только, когда в них верят, как верил в него до самого конца Давид Бюрлюк...
Я всё жду, когда кто-то начнет верить в меня, но нахожу только чёрное-чёрное дно своих мыслей.
У каждого поэта своя цель, этот пытается казаться интереснее.
Вот посмотрите на этого, даже его манера речи говорит о том, что он не хочет казаться интересным, но живёт обычную жизнь и не испытывает эмоций.
Этот просто самопровозглашённо решил, что он интересный, и пытается всех вокруг в этом убедить, и когда убеждает, пишет поэзию о том, как вьются вокруг него... женщины.
Как пошло...
Мир так предсказуем, всем подавай сиськи!
Нужны ли этому миру настоящие мужчины, как Маяковский?
Маяковский презирал поэтичность, он всегда говорил прямо.
Поэтичность совершенно не мужское, читать это сложно.
Мужчины усложняют поэтичность и делают её скучной, она просто им "не к лицу рубаха".
Как у Пушкина, например, или у Лермонтова. Я, кстати, много лет любила Лермонтова и сдавала по нему ГИА, почему, спросите вы?
Человек жив, когда испытывает эмоции, во всей поэзии Лермонтова сквозит огромная ненависть к миру и к женщинам.
Я тогда тоже всех ненавидела, и много лет читала и читала и читала его. Мне нравился карлик Вадим, я хотела, чтобы мой мужчина был готов убивать за мой ласковый взгляд, обращённый в его сторону.
Настоящий поэт не будет кричать о том, что он поэт, он будет вылезать очень и очень редко из своей берлоги.
Или же будет вылезать, пока в него верят, но именно это и убьёт его...
Ведь он перестанет вспоминать о своих потребностях, когда он хотел выходить САМ!, а когда подстроится под других.
А во всём, как обычно, обвинят женщину. Она погубила поэта! (Просто добила, но начала лавину не она....)
