Читал с удовольствием) но подумал, что такому посту не помешал бы tl;dr в начале, чтобы затянуть тех, кто ещё сомневается, нырять ли в этот "лес древ" из англосаксонских имён)
Англосаксонская Британия 620-х - это "Игра престолов" до того, как её придумали. Короли крестятся ради выгодных браков и откатываются в язычество, едва умирает тесть. Киллеров шлют соседям как дипломатическую почту. Союзники сегодня режут друг друга завтра. А в центре всего - принц-изгнанник Эдвин, которому предстоит вернуть свой трон, стать верховным королём и нажить столько врагов, что хватит на целую коалицию. История про шлем, который надели не на ту голову, про королеву, которая оказалась умнее мужа, и про битву у реки, после которой ничего уже не было как прежде.
Вот и пришло время не только перейти к 620-м годам, но и вернуться к старушке Англии в полной мере, потому что там тоже творились великие дела, пусть пока и местного масштаба. Хотя постепенно англосаксонская Британия переставала быть изолированным регионом на тогдашнем краю света, и началось всё с Кента. К нему и вернусь первым делом. И да, должна заранее предупредить: книга опять на английском, а в исторической выкладке не просто древа, а сущий лес, но забрести в него может быть познавательно.
(Очень красивый витраж в церкви св. Марии в Слэдмере, Англия)
Как я уже рассказывала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»), король Кента Этельберт (ок.560-616/618) ловко обстряпал свои дела, женившись на франкской принцессе Берте и начав христианизацию среди местных германских жителей. Процесс замер, но полностью не остановился даже, когда умерли вначале миссионер Августин Кентерберийский, потом королева Берта, а после и её супруг-король. Место Августина в 604-м году занял Лаврентий, тоже Кентерберийский (ум. 619), переживший короля Этельберта и успевший повзаимодействовать с его сыном и преемником – королем Эдбальдом (ок. 616/618-640).
Тут, кстати, можно было ожидать, что сын королевы-христианки продолжит её линию, но…не тут-то было, и Лаврентию пришлось застать непростые времена для его религии, потому что к язычеству вернулся и король, и многие его подданные. Правда, дела у короля шли так себе – стали отваливаться владения, присоединенные его отцом, и вообще того же авторитета, что и он, Эдбальд не имел. Есть версия, что из-за гибели большого количества его военачальников-язычников в боях, Эдбальда Лаврентию удалось-таки подтолкнуть к возвращению в лоно католической церкви.
Хотя что-то мне подсказывает, что всё было куда прозаичнее – просто Эдбальд вынужден был в своей ситуации, чтобы его маленькую страну не склевали вороны, воспользоваться старым добрым методом – заключением брачных союзов – и отдал в жёны королю Эдвину Святому свою сестру Этельбургу, и сам выпросил себе в жёны у франков принцессу Эмму Австразийскую (я упоминала об этом тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»). А та…правильно, тоже была христианкой. И Меровинги, конечно, заняты были своими делами после длительной междуусобицы, но не настолько, чтобы отдать родственницу язычнику. Кстати, дочь Эдбальда от Эммы, Энсвита, основала Фолкстоунский монастырь, а сыновья – Эрменред (640) и Эрконберт (640-664) – предположительно последовательно стали королями Кента после смерти отца. Но это уже совсем иная история.
(Примерно так выглядела Британия в 616-633-х годах н.э. Границу между Дейрой и Берницией я провела довольно условно)
Что в это же время творилось в соседнем Суссексе, сказать по-прежнему трудно. Только около 660-го или 674-го там объявился точно известный король – Этельвальд Суссекский (ум. ок. 680-685), который стал первым известным христианским королем Суссекса, но до того всё покрыто туманом. Возможно, в это время там тоже были междуусобицы, а приграничные земли контролировали соседи. Например, короли Уэссекса.
Там после изгнания Кевлина правил сначала Кеол, а потом его брат Кеолвульф, который в 607-м году одолел южных саксов и вот, возможно, прибрал к рукам их земли. В 611-м Кеолвульф умер, и его место занял Кинегильс (611-643), сын Кеола, и тогда их столицей был Дорчестер (ныне, похоже, это Дорчестер-на-Темзе). Кстати, есть мнение, что Уэссекс тогда тоже до конца не оформился как королевство, и Кинегильс просто был самым авторитетным вождём. Ну и, конечно, вплоть до 634-го года они там о христианстве и думать не думали, а в тот год к ним папа Гонорий I (625-638) прислал святого Бирина, и тот так присел на уши Кинегильсу, что король уже через год крестился, а его крёстным отцом выступил Освальд Нортумбрийский.
(Родословное древо королей Уэссекса)
Это, если вдуматься, то ещё сюрище, потому что большую часть своего правления Кинегильс провёл в лютейших войнах с соседями, в том числе с бриттской и христианской Думнонией, где тогда правил Бледрик ап Константин (598-613), чей отец был четвероюродным братом того самого (возможно) Тристана, что влюблен был в Изольду. А после гибели Бледрика в битве с англо-саксами (сил Нортумбрии и Кента, если точнее) при Бангор-ис-Койде (Bangor-on-Dee) власть перешла к его сыну Клемену (613-633), которого Кинегильс громил только так. Думнония тогда ослабла настолько, что среди англо-саксов на неё из ближайших соседей не посягал только ленивый. Так что в 632-м году Клемену пришлось отбиваться от мерсийских орд короля Пенды, и спас его только король Гвинеда – Кадваллон (625-634), сын короля Кадвана (613-625) и внук короля Иаго ап Бели (599-613).
Гвинед на тот момент был одним из крупнейших и сильнейших из бриттских королевств Британии, и Кадваллон благодаря умелой политике и военной смекалке сумел добиться немалых успехов в пинании англо-саксов и даже отжимании их земель, и претендовал на звание верховного короля бриттов. Он захватил бриттское королевство Элмет и англо-саксонское Линдси, и по словам Беды Достопочтенного даже покорил острова Мэн и Англси. При этом ему приходилось играть в дружбу с Редвальдом, чтобы потом противостоять огромной мощи всё того же Эдвина Святого, и даже как-то договариваться с Пендой Мерсийским, на чьей сестре (есть версия, что её звали Эльфрит), предположительно, он женился.
Кстати, от Гвинеда до Думнонии по морю минимум 500км. Вопрос – как же Кадваллон пришёл на помощь Клемену? Из Бретани! Да-да, он прибыл ко двору короля Арморики Соломону II (ок. 621-632/658), потомку Хоэля Старшего, отца Изольды Белорукой (подробнее и с родословным древом тут: https://vk.com/@xenon_de_fer-istoriya-nashego-mira-v-hudozhe...), и тот дал ему войско. С этим войском и своими силами Кадваллон и примчался на помощь Клемену, снял осаду с Эсконии (Экзетера) и уговорил Пенду вступить в альянс и не обижать больше Клемена. Но цена оказалась высоковата – после этого все три короля вступили в союз против Нортумбрии, и Клемен погиб, оказывая Гвинеду ответную услугу. Его место занял сын Петрок по прозвищу Треснутое Копьё (633-658), который (вот так сюрприз) тоже впоследствии пал в битве.
(На этом средневековом изображении Кадваллон выглядит довольно безобидно...)
Наехал Кинегильс и на Эссекс. Эссексом со столицей в Лондоне в начале века стал править Саберт (604-616), сын предполагаемого первого (или второго) правителя этого королевства Следды. Он мало чем был известен, кроме того, что власть его получена была предположительно при поддержке кентского короля Эрменрика, и он был, возможно, женат на его дочери Рикуле, сестре Этельберта. Кстати, это интересный момент в том плане, что Кент мог оказывать влияние на Эссекс и в дальнейшем. И тогда даже кое-что проясняется в том, как и почему Саберт тоже принял крещение, став первым христианском королём своей страны. К нему в Лондон Августин послал Меллита, который организовал строительство первой версии собора святого Павла и стал первым лондонским епископом. И в прошлом посте я упоминала о поездке Меллита в Рим за инструкциями (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»).
Занятно тут то, что Эссекс отчасти повторил судьбу Кента и в том, что случилось после смерти монарха-христианизатора: королевство было поделено между его тремя сыновьями – Сексредом, Севардом и ещё одним, имя коего почему-то не сохранилось. Эти трое начали бунт против родительских реформ и тоже всё стали пытаться возвращать к язычеству. Причём столь рьяно, что Меллит счёл за лучшее сбежать в Галлию. Его примеру последовал и тогдашний епископ Рочестера Юст, и, похоже, советовал то же Лаврентию. Но в итоге Меллит и Юст сбежали (чтобы, впрочем, потом вернуться), а Лаврентий остался. Для Кента всё завершилось не так уж плохо, для Эссекса – хреновато. Как говорится, бойся своих желаний. Когда не нравится религия, хотя бы на словах пропагандирующая мир и братство, а нравится что-то там про Вальгаллу и Водана, надо лучше думать о следовании «пути воена». Они, видимо, не подумали. Так что примерно в 623-м пришёл всё тот же неугомонный Кинегильс и устроил им армагеддец – братья погибли в бою, а королем вновь объединенной страны стал сын Севарда Сигеберт Малый (ок. 623-653). Он тоже был язычником, зато сделал выводы и не плошал, учился воевать и заключать союзы. Возможно, даже мутил альянс всё с тем же Пендой.
Кстати, на острове тогда творился такой аналог «Игры престолов» и «Королевской битвы», что всё тот же Кинегильс, в свою очередь, воевал не только с Клеменом, но и с его врагами – Пендой (с которым вступил в битву при Циренкастире в 628-м, а потом только как-то договорился) и с Эдвином (к коему он или его сын-соправитель Квихельм в 626-м послал киллера, но тот не справился, и вдобавок Эдвин очень разозлился). Война с Нортумбрией, похоже, сошла на нет только в 633-м, когда умер Эдвин. И в таком случае эта история с крещением смотрится даже неким жестом примирения. В 634-м же умер и Кадваллон, так что, возможно, у Кинегильса возникло непреодолимое желание спокойно провести остаток своих дней, что, судя по отсутствию записей хронистов, он и сделал. И его даже почётно погребли в Уинчестерском соборе.
Квихельм успел тоже креститься, но отца не пережил и умер в 636-м, так что новым королем Уэссекса стал его брат Кенвал (ум. 672), которого, видно, папа женил на ещё одной (или той же самой?) сестре Пенды, и та ему так надоела, что он её, став королём, прогнал. Пенду это выбесило, и он пошёл войной на Уэссекс, так что Кенвалу пришлось с 645 по 648-й ныкаться в Восточной Англии у короля Анны (да-да, он был мужиком, и другая версия его имени – Онна), где он в итоге тоже принял христианство. Правда, это ему не помешало потом всё равно забить на первую жену и по возвращении королевства в 648-м жениться на некой Сексбурге))
Кстати, о Восточной Англии я тоже не могу не сказать. В начале VII века ею правил уже когда-то упомянутый мною Редвальд (ок. 599-624), сын Титилы из рода Вуффингов, и изначально он был под крылом (или сапогом?) Этельберта Кентского, но потом обособился и добился независимости для своих земель. Редвальд, в свою очередь, тоже был не лыком шит и присматривался внимательно к тёркам своих соседей. И, когда король Берниции Этельфрит (593-616), сын Этельрика (568-572) и внук Иды (ок. 547-559), основателя Берниции, устроил захват власти в Дейре, Редвальд принял у себя бежавшего оттуда принца Эдвина.
(Родословное древо Вуффингов, королей Восточной Англии)
И очень выгодно эту ситуацию разыграл, так как в 616-м году случилась инициированная Редвальдом же битва у реки Идл, недалеко от границы королевства Линдси. В той битве погиб и сын Редвальда по имени Рэгенхер, и, собственно, Этельфрит, что дало возможность Редвальду сделать королем Нортумбрии Эдвина. Тогда же или пару лет спустя умер Этельберт, так что, если Редвальд в самом деле был бретвальдой, то примерно с 616/618 по 624-й годы, когда он предположительно погиб и был погребен, как полагают, в Саттон-Ху.
При этом ещё в начале VII века под влиянием Этельберта он тоже принял христианство, хотя и язычников старался не бесить. Возможно, именно силами Редвальда удержалось христианство в Англии, когда произошёл в этом плане отказ в Кенте и Эссексе. При этом женат был Редвальд предположительно на язычнице, неизвестной по имени, от которой он имел, по меньшей мере, двоих сыновей – того самого Рэгенхера и ставшего впоследствии королем Восточной Англии Эорпвальда (ок. 624-627/632).
С Эорпвальдом вышла весьма неловкая история: он принял христианство в начале своего правления, а спустя несколько лет убит был неким язычником по имени Рикберт, возможно, как раз по этой самой причине…Ну или не совсем, потому что есть мнение, что этот Рикберт сам какое-то время был королем, прежде чем его прибили Сигеберт и Эгрик, правившие восточными англами в 630-х годах.
Про Сигеберта есть версия, что он был пасынком Редвальда, а Эгрик – его, Редвальда, племянником, сыном его брата Эни. Сменивший этих двоих на посту короля Анна (ок. 636-654) был родным (или двоюродным) братом Эгрика и тем самым королём, что дал пристанище выбесившему Пенду Кенвалу.
И тут надо, наконец, наверное, рассказать про этого многострадального Пенду. Хотя это скорее от него все страдали. Я уже рассказывала про короля Мерсии со смешным именем Пибба (593-606), который прославился тем, что у него, если верить Неннию, было 12 сыновей, и вот двое из них, похоже, позже стали королями Мерсии. Но перед ними влез некий Керл (ок. 606-625), о котором известно главным образом то, что он выдал замуж за Эдвина свою дочь Квенбургу. Но при этом, кто он вообще такой был, достоверно неясно. Предполагают, что он мог быть сыном Кинемунда и внуком Креоды, первого короля Мерсии, что мне кажется логичным, так как для узурпатора он больно долго и спокойно правил. И ещё, похоже, у него не осталось к 625-му году сыновей. Так что новым королём вот так и сделался Пенда (626-655).
(Гибель короля Пенды. Мозаика Вустерского собора)
Пенда на своём плодовитом детородном органе вертел всё это христианство и до конца своих дней оставался язычником. Мог себе позволить, потому что Мерсия была одним крупнейших и сильнейших англосаксонских королевств. И по примеру предков Пенда явно намеревался его укреплять и расширять силой оружия, хотя умело пользовался и альянсами, когда ему было выгодно. Помимо всех вышеописанных его «подвигов» он ещё напал на Восточную Англию и погубил в бою Сигеберта и Эгрика, и, объединившись с Кадваллоном, начал войну против Эдвина. Чем кончилось, спойлерить не буду, но, если глянуть на даты, некоторые подозрения могут возникнуть.
И вот тут-то самое время забить гвоздь программы – рассказать о том самом Эдвине, который как «тот самый парень» – уже много раз упоминался то там, то сям, а в единую картину ничего не сложилось. Вот сейчас сложу.
Элла (ок. 560-600) был первым достоверным королём Дейры, и у него было, по меньшей мере, двое детей – дочь Аха, которую он, возможно, сам выдал за короля соседней Берниции Этельфрита (либо тот на ней женился уже после узурпации), и сын Эдвин (хотя есть сведения, что у него был ещё брат). По одной из версий Элла был убит своим братом Этельриком Дейрским, и его сын (или сыновья) вынужден(ы) был(и) бежать из страны и искать себе убежище у тех, кто его примет, например, у упомянутых выше Иаго ап Бели и его сына Кадвана, прежде чем Эдвин попал ко двору Редвальда, а его брат, если он существовал, погиб.
(Родословное древо королей Дейры и Нортумбрии)
Этельрик Дейрский же на своём месте продержался где-то до 604-го года (самое позднее), после чего, вероятно пользуясь своим браком, его место при невыясненных обстоятельствах занял Этельфрит, тем самым объединив на примерно 12 лет Дейру и Берницию. Дети Этельрика тогда тоже бежали, но в Ирландию. И это канало. А вот Гвинед и Восточная Англия были слишком близко, и Этельфрит добивался у Редвальда выдачи Эдвина, что, возможно, и привело к той самой битве. После этого объединенной территорией Дейры и Берниции управлял, собственно, Эдвин. Семнадцать лет его правления для зарождающейся объединенной Нортумбрии стали временем подъёма. Прежде чем это сделал Кадваллон, Эдвин захватил Элмет, Мэн и Англси, а, когда умер Редвальд, похоже, смог объявить себя бретвальдой, хотя Кент это так и не признал.
Его столицей стал Йорк, и, возможно, именно брак с кентской принцессой Этельбургой поспособствовал тому, что в объединенной Нортумбрии, куда прибыл миссионер Паулин, начало распространяться христианство. Крещение самого короля и ещё некрещеных членов его семьи и приближенных состоялось в 627-м году. Его дочь от 2-го брака, кстати, сначала в 642-м стала второй женой своего кузена Освиу и впоследствии королевой Нортумбрии, а, овдовев, удалилась в знаменитое аббатство Уитби, где был погребен её отец, и многие другие известные люди. Позже Эдвин был объявлен мучеником и канонизирован, что и дало ему этот эпитет Святой.
(Витраж с изображением Освальда Святого в Глостерском кафедральном соборе)
Когда он погиб, на год государство снова развалилось (Берницией правил сын Этельфрита от 1-го брака с Беббой Энфрит, а Дейрой – сын Этельрика Дейрского Осрик), но уже в 634-м вновь объединились под властью племянника Эдвина – Освальда Святого (634-642), сына Этельфрита и Ахи. После того, как в борьбе с Пендой и Кадваллоном погиб и он, Нортумбрия вновь была разделена – между Освином, сыном Осрика, и Освиу, но уже в последний раз – когда Освиу в 651-м избавился от родича, место короля Дейры занял Этельвальд (651-655), сын Освальда Святого, но тот вскоре умер бездетным, и Освиу (655-670) окончательно объединил Нортумбрию в единое государство.
Об истории Эдвине, его непростых отношениях с родичами и семье повествуется в романе
«Эдвин. Верховный король Британии» Э. Альберта
Время действия: VII век, ок. 616-633гг.
Место действия: королевства Восточная Англия, Дейра и Берниция (Нортумбрия) в современной Великобритании.
Интересное из истории создания:
Эдоардо Альберт (р. 1963) – современный британский писатель и публицист с итальянскими и шри-ланкийскими корнями, родившийся и живущий в Лондоне. Основная сфера его интересов – раннее средневековье, особенно британское, причем писал он как художку, так и книги (судя по всему, научпоп) чисто по истории и археологии. Но при этом он ещё оказался поклонником Warhammer 40,000 и писал своё в рамках этого сеттинга)
Роман «Эдвин. Верховный король Британии» был впервые опубликован в 2014-м году и стал первым в трилогии, за ним последовали ещё «Освальд. Возвращение короля» и «Освиу. Король королей». И да, плохие новости – ничего из этого на русский язык не переведено. Книгу я нашла не без труда и не в идеальном качестве, но оно того, пожалуй, стоило.
О чём:
Принц Эдвин, которому надлежало бы быть уже королем Эдвином, пребывал в Восточной Англии при дворе короля Редвальда. И вот однажды ночью преданный ему человек по имени Фортред принёс дурную весть – опять прибыл посланец от Этельфрита и обещает Редвальду ладьи, заполненные золотом, и хороших коней, если тот выдаст ему его шурина. И, кажется, на этот раз Редвальд намерен согласиться, так что Фортред настоятельно рекомендовал своему господину взять ноги в руки и текать, пока не поздно, и, если Эдвину не жаль себя, так пускай пожалеет хотя бы своих сыновей, Осфрита и Эдфрита – не для того ведь покойная Квенбурга их рожала, чтоб они так бесславно погибли, вместо того, чтоб занять трон своих предков, когда придёт время. Но Эдвин остался непреклонен – если он сбежит в ночи, то опозорится он, а не Редвальд, ведь слухи – слабое доказательство нарушения законов гостеприимства.
Когда же он пошёл прогуляться на свежий воздух, то у него произошла крайне странная встреча с таинственным незнакомцем, коего он вначале принял за наёмного убийцу. Но тот им явно не был. Кем он был на самом деле, так и осталось на тот момент неясным ни для Эдвина, ни для читателя, то ль то сам Водан был с посохом, то ль…
Меж тем Редвальд и сам был в сомнениях – как ему поступить, ведь Этельфриту было не занимать ни людей, ни военного опыта, и однажды он может устать слышать отказы. Неожиданно голосом совести и советником выступила супруга Редвальда – королева Имма, которая, безмятежно расчесывая волосы, вначале застыдила супруга, а после сама же подсказала решение – меньше всего ныне Этельфрит ожидал не слов, а действий. Особенно боевых. Так что немного прошло времени, прежде чем два короля и два принца сошлись в бою у реки Идл. И, хотя расчёты Иммы оказались верны, для неё и для Редвальда победа далась дорогой ценой…
(Река Идл)
Отрывок:
«…Но это также было моментом испросить у короля милости, и единственным, кто решился это сделать, был Рэгенхер.
«Отец», — начал он, и голос, ещё не до конца сломавшийся, взлетел в фальцет, прежде чем вернуться в мужской регистр. — «Отец, позволь мне повести моих людей в битву».
Рэдвальд пристально посмотрел на сына. Парнишка был почти взрослым мужчиной, но ростом и воинским умением уже превосходил большинство из них. Тэны любили его — за щедрость, за смех и за то, что детство его прошло среди них. Они будут сражаться и умирать за Рэгенхера, когда придёт время, и сам Рэдвальд отойдёт к праотцам.
Со своего места по левую руку от короля Эдвин наблюдал за отцом и сыном. Он помнил собственный первый опыт битвы — мешанину шума, страха, ярости и внезапной, страшной ясности, когда он оказался в рукопашной после того, как стена щитов сомкнулась вокруг него, и понял, что в одно мгновение решится — жить ему или умереть. Воин занёс руки для смертельного, сокрушительного удара топором, но передняя нога его соскользнула на разбитый щит, и он споткнулся. Эдвин ударил мечом, не думая — сработали годы выучки. Человек посмотрел на него широко раскрытыми глазами, и Эдвин уставился в ответ, обеими руками вдавливая рукоять меча. Воин затрясся, словно меч вытягивал из него душу в своё железо, и каждую мышцу свело судорогой, когда жизнь покидала тело. Эдвин не помнил больше ничего отчётливо, но тот человек, первый воин, которого он убил, остался в памяти столь же ярко, как Квенбург, и он боялся, что призрак этого человека переживёт её призрак, потому что его призрак поселился в мече Эдвина.
Рэдвальд стукнул сына кулаком в плечо — от такого удара менее умелый наездник вылетел бы из седла. Эдвин порадовался, что не он принимает подобные проявления отцовской любви — его бы точно вышибло.
«Да, мой мальчик, да. Ты уже взрослый мужчина, и пора тебе вести людей в битву. Наши разведчики доносят, что с ним только тридцать воинов, так что мы разделимся на три отряда и окружим его. Ты поведёшь центр».
Рэгенхер просиял от радости — и от этой улыбки снова стал похож на мальчишку, которого только что оставил позади.
«Я поведу левый фланг, а Эдвин возьмёт правый». Рэдвальд посмотрел на Эдвина, убеждаясь, что тот понял смысл приказа. Эдвин коротко кивнул. В стене щитов воин прикрывал того, кто стоял слева от него. Это делало правый фланг самым опасным местом — если крайний воин падал, стена щитов могла рассыпаться в беспорядке. Рэдвальд поручил Эдвину защиту правого фланга. Левый, где встал сам Рэдвальд, был тем местом, где он намеревался прорвать строй Этельфрита. Центру же, прикрытому с обоих флангов, нужно было просто держаться. Это была простейшая задача в бою, а потому хорошо подходила для первого командования.
«Я дам тебе Эадбальда, Гарвульфа, Брида, Хеку, Торхтхельма и ещё десятерых. Все — добрые воины, но ты — их господин». Рэдвальд снял шлем с высокой передней луки седла и поднял его. Шлем был великолепен — с гравированными нащёчниками и кольчужной бармицей для защиты шеи.
«Вот. Раз это твоя первая битва, я отдам тебе свой шлем, сын. Он принёс мне много удачи. Пусть и тебе послужит так же». И он передал его сыну.
Рэгенхер принял его дрожащими руками, с сияющими глазами. Такой дар мог поднести только король. Немногие даже в богатом королевстве могли позволить себе что-то сложнее простого шлема — мастерство, нужное для изготовления такого, было далеко за пределами умений обычного кузнеца.
«Давай, примерь», — сказал Рэдвальд.
Юноша надел шлем — нащёчники скрыли пух его едва пробивающейся бороды, а кольчуга легла на плечи.
Рэдвальд повернулся в седле.
«Что скажете, мои тэны? Разве он не истинный королевский сын?»
Колонна воинов разразилась приветственным криком, а те, кто шёл в авангарде, выхватили мечи и салютовали ими.
Даже из-под шлема сияние улыбки Рэгенхера было таким, что хватило бы озарить пасмурное осеннее утро.
Но пока Рэгенхер отъехал назад к воинам — принимать хлопки по спине, тычки в плечо и пожелания удачи, — Эдвин смотрел вперёд, вглядываясь в горизонт. Зрение у него было острое, и он увидел там, где дорога поднималась на гать через серебристый поток мелкой реки, блеск и мерцание движения.
Они настигли Этельфрита «…»
Этельфрит окинул взглядом настороженные, выжидающие лица. Он знал каждого как брата. Они воевали с ним по всей стране, громя каждое войско, что вставало у них на пути, и набирая такую добычу, что однажды лодка ушла под воду под весом своего груза, поднимаясь по реке Уз. Они ждали, что он скажет, но пока ждали — глаза некоторых скользили в сторону всадников, и он видел, как они считают копья и сравнивают с собственной численностью.
«Вам страшно?» — Этельфрит помолчал, глядя каждому в лицо. «Ну, мне — нет. Да, их больше, но я знаю вас, знаю лучше ваших собственных матерей, и каждый из вас стоит двоих-троих из них».
Один из воинов, военачальник Хунлаф, выступил вперёд. Всадники останавливались и готовились спешиться. На лошадях ездили на войну, но сражались пешими.
«Нам надо перейти гать и встретить их на том берегу. Тогда только несколько человек смогут переправляться одновременно, и мы будем убивать их по мере того, как они подходят».
Этельфрит поднял руку. «Хороший план, друг мой, но неразумный». Он повернулся так, чтобы видеть спешивающихся всадников.
«Смотрите, как они спотыкаются, какая неразбериха в их рядах!». И это было правдой. Люди Рэдвальда толклись в беспорядке, пытаясь разобраться, кому оставаться при лошадях, а кому выдвигаться вперёд. Возвысив голос так, чтобы он разнёсся по плоской равнине между двумя войсками, Этельфрит крикнул: «Они нас боятся! Я чую их страх!». Он повернулся обратно к своим. «Если мы отступим, они решат, что мы их боимся. А начнем биться здесь — и они узнают, что мы не боимся ничего и никого».
«Нас могут обойти с флангов», — с сомнением сказал Хунлаф.
«Только если мы останемся на месте и будем их ждать. Но мы сделаем то, чего они не ждут — мы атакуем!» Этельфрит увидел, как лица воинов просветлели. Действие всегда лучше долгого, изматывающего нервы ожидания. «Я видел, как дерётся Рэдвальд. У него нет ни мастерства, ни хитрости, но он храбр и силён. Поэтому мы атакуем его. Убейте Рэдвальда — и остальные побегут».
«Как мы узнаем, кого атаковать?» — спросил Хунлаф.
«Ищите его шлем. Это лучший шлем, что я когда-либо видел, и я буду с удовольствием носить его сам, прежде чем этот день закончится».
«Сперва придётся отмыть кровь», — сказал Хунлаф…».
(Шлем из Саттон-Ху)
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Вообще после этой истории со шлемом и расположением войск я не могла отделаться от мысли, что всё это не было случайностью. И то ли Редвальд хотел сына получше защитить, то ли наоборот...прикрылся им. Автор, похоже, этот момент так и не раскрыл, поскольку после битвы повествование переносит нас в более позднее время, где сообщается о гибели уже самого Редвальда. Но окажись это всё хитрым расчётом, это было бы поистине жутко.
Вообще к текущему моменту я не успела дочитать этот роман. Из-за проблем с текстом чтение идёт очень медленно, но даже сейчас я могу сказать, что книга достойная. Все ещё помнят Р. Блейка с его нарочито-разговорным почти гопницким стайлом? Вот тут ничего подобного нет. Книга Э. Альберта написана приличным академичным языком и почти подражает средневековым сказаниям. Вместе с тем она хорошо передает проблемы, моральные и прочие терзания тех времен, неплохо отражает быт и органично заполняет исторические пробелы, выдерживая при этом баланс между историзмом и художественностью.
Мне читать это оказалось интересно, и Эдвин вызывает вполне искреннюю симпатию, за него реально переживаешь. Читаешь и ждёшь, как выстрелят и вывернутся события начала книги с учётом его непростой семейной ситуации, ведь он стал участником убийства отца своих родных племянников, пускай и в бою. В общем, всем, кто хорошо или неплохо владеет английским, я советую эту книгу и её продолжения найти и прочитать.
Как и стоило ожидать, все оставшиеся книги серии я прочитать не успела, но те, что меня больше всего интересовали, всё-таки осилила, так что на этом и решила сделать данный пост. И если первая книга – «Римские заговоры» – отсылала к последним годам правления императора Фоки и к Италии, то уже во второй события крутились вокруг его свержения и перехода власти к Ираклию, и события четырех оставшихся романов происходят уже в первые годы правления нового императора. И вот тут-то я на этом правлении хочу остановиться подробнее, раз уж у меня появился такой шанс.
(Александрийский маяк много раз повреждался землетрясениями, но в VII веке ещё стоял на своём месте и работал как положено)
Ираклий был сыном экзарха Африки, Ираклия Старшего, и его жены Епифании. Изначально именно Ираклий и его брат Григорий восстание и подняли, и использовали Африку как свою базу. Потом на ведущих ролях оказались их сыновья – Ираклий Младший, Феодор и Никита, сын Григория. Дела шли медленно, т.к. восстание шло с 608-го по 610-й, но, в конце концов, Ираклий победил Фоку и стал императором. Его отец вскоре после этого скончался, но братья в качестве полководцев получили нехилые привилегии…и головную боль. Потому что проблем у них в стране тогда было хоть жопой жуй.
Начать с того, что начавшаяся ещё в 602-м году война с Сасанидами и не думала заканчиваться. Тем более что нашему прекрасному Хосрову Парвизу (о нём, кстати, было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме») явно сопутствовал успех. Разбираться с ним отправили как брата императора Феодора, так и зятя свергнутого Фоки – Приска, который своевременно перешёл на сторону восставших. Закончилось это тем, что Приск вызван был в Константинополь в конце 612-го и осужден, после чего отправлен в монастырь, где в начале следующего года подозрительно быстро умер. Видимо, Ираклий тоже не хотел держать рядом с собой ни предателей, ни тех, кто был связан с прошлым режимом. Но момент, похоже, был выбран не слишком удачно – в том же 612-м году персы взяли Мелитену и Каппадокию, а год спустя византийцы потерпели поражение под Антиохией и не смогли остановить дальнейшее персидское продвижение. Так что в 614-621-х персы захватили всю Сирию, Иудею и даже Египет, и пытались прорываться дальше в Анатолию.
Если б Ираклий не собрал волю в кулак и не начал бы принимать меры, долго бы, наверное, Византия не продержалась. Но он начал – реорганизовал и усилил армию и флот, и стал выжимать деньги из подданных всеми известными до него методами, попутно придумывая и что-нибудь своё – штрафовал коррупционеров, повышал налоги и даже, видимо, подтолкнул нового, пришедшего на смену почившему Фоме (608-610), патриарха Сергия (610-638) передать церковные финансы в руки государства. Деньги же, похоже, помогли ему заключить временный мир с аварами и славянами, чтобы полностью сосредоточиться на восточной угрозе. Этого времени хватило для контрнаступления в 622-624-х годах, которое ощутимо отбросило персов с их позиций обратно к Месопотамии. Но, поскольку авары продолжали свои наезды, война с персами затянулась вплоть до 628-го года. Ираклий, конечно, всё это время тоже не бамбук курил, а думал, что ещё предпринять, и обратил своё внимание на нового/старого потенциального союзника – Западно-Тюркский каганат.
(Примерная карта Старого света на 612-й год)
Про окончательный распад Тюркского каганата на Восточный и Западный в 603-м году я уже упоминала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»), но тогда упор сделала на первый. А ведь про Западный тоже есть, что сказать. Столицей его сделали Суяб, а территории простирались по-прежнему далеко на запад в сторону Каспия и прижимались с севера к империи Сасанидов. Нили-хан (603-604) и Басыл-тегин (604) продержались у власти совсем недолго, прежде чем она перешла в руки Таман-хана (604-612), сына Нили-хана, и, пожалуй, дела стали реально налаживаться именно при нем. Правда, всё равно в дела тюрков активно лезли китайцы, и именно при их участии Таман-хан был свергнут, а на его место поставлен Шегуй-хан (ок. 612-618), который уже был немолод и успел разве что пободаться с восточными родичами, прежде чем умер и уступил своё место Тун-ябгу кагану (618-630).
И вот он-то по-настоящему навёл порядок и привёл свою страну к процветанию. И он явно заинтересовался предложениями Ираклия, который ради союза даже предложил ему в жёны свою дочь Епифанию. Брак, конечно, не состоялся, потому что был отложен до более спокойных времен, а потом каган взял да умер. Но перед тем он успел предоставить потенциальному тестю нехилую военную помощь.
И, возможно, именно это помогло ему, наконец, в 628-м году одолеть Сасанидов и принудить их к выгодному для себя миру, что во многом удалось из-за того, что с Хосровом случился большой «ой» по причине его семейных неурядиц и представлений о том, как надо править, а трон захватил его сын, ставший шахиншахом под именем Кавада II, который потом изумительно скоро умер при странноватых обстоятельствах, то ли от болезни, то ли от яда. У его сына и преемника, Арташира III (628-630), положение тоже было, мягко говоря, шатким, и потенциальная гражданская война делала персов довольно сговорчивыми в военных вопросах с другими странами. Они даже христианские реликвии, свистнутые из Иерусалима, вернули в целости и сохранности.
И вот наступило время долгожданного мира. И Ираклий, наконец, казалось, смог заняться внутренними делами, особенно придавливанием церкви под себя, ведь неприятно и опасно, когда тебя на всю страну обзывают кровосмесивцем…смешивателем…смесителем. Короче, без лишних слов: когда в 612-м умерла первая жена Ираклия – Евдокия – мать той самой Епифании и будущего Константина III (кстати, о браке Ираклия и Евдокии я уже упоминала тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»), Ираклий придумал замечательный брачный план – женился на Мартине…дочери его старшей сестры Марии и некого Мартина. Ну, древним грекам такое было окей, а вот грекам-христианам VII века н.э. как-то совсем нет. Для того, чтобы всех от этого сомнительного факта отвлечь, он всячески стремился преодолеть религиозный раскол среди христиан империи и даже за её пределами, и в чём-то даже преуспел. Хотя, похоже, о том, что он на племяннице женился, никто не забыл. При этом брак их был долгим и многодетным, в нём родились девять детей, включая императоров Ираклия II и Давида, и дочерей Августину и Анастасию, а также по распространенной версии святую Февронию.
Кстати, одна из дочерей Ираклия (либо та самая Епифания, что наиболее вероятно, либо какая-то неизвестная по имени и, возможно, даже внебрачная) была женой Фомы, коменданта гарнизона в Дамаске, который…ах, да, вот тут-то и надо сказать главное.
Мирные безмятежные времена продлились года два. А потом Ираклий очухался и обнаружил нечто любопытное и в то же время неприятное – один странный проповедник из крупного торгового города в Аравии внезапно перестал был не только изгоем, но и просто духовным лидером, а стал лидером политическим и объединил под своей властью практически весь Аравийский полуостров. Причем внимание его на себя пророк Мухаммад обратил ещё в 628-м году, когда отправил ему послание присоединиться к его клубу.
Ираклий, понятное дело, отказался, а в 630-м году, если верить мусульманским источникам (т.к. византийские на эту тему промолчали или не сохранились), отправил туда войска, что вылилось в битву при Табуке…Или скорее…стояние при Табуке? Потому что по известной версии матч тогда выиграли арабы чисто технически, ибо соперник на поле не явился. При этом то, можно сказать, было значимое историческое событие, т.к. оно нашло отражение в ряде литературных произведений, например, в эпической поэме Мвенго «Книга об Ираклии»/ «Повесть о Табуке», написанной в XVIII веке на суахили…Но я её пока не нашла.
Мухаммад умер в 632-м году, но на этом ничего не закончилось, а только началось. Потому что его преемники, в отличие от него, харизматичными философами с политическими амбициями не были, они были скорее политиками и военачальниками. И им показалось во всех смыслах хорошей идеей по окончанию завоевания Аравии завоевать ещё и Левант. Откладывать они не стали, и уже в 633-м году на византийские земли хлынули теперь уже орды арабов-мусульман. И они считали, что в их деле все средства хороши. Например, Дамаск после длительной осады был взят одновременно с двух ворот, но, если Халид ибн аль-Валид, по одной из версий, воспользовался услугами предателя и успешно прорвался через Восточные ворота (Баб Шарки), то у Западных ворот (Баб эль-Джабийя) Абу Убайда сумел уладить дело переговорами, и к неудовольствию Халида потом было решено представить всё так, будто город был сдан добровольно. Даже гарнизон во главе с Фомой отпустили, мол, бегите так далеко, как сможете, можете и имущество своё да жён прихватить даже…
(Восточные ворота Дамаска в XIX веке. Фото Ф. Бонфилса)
Но эта умилительная своим милосердием акция неслыханной щедрости была рассчитана исключительно на горожан, которых арабы не хотели лишний раз пугать и подталкивать к сопротивлению. В реальности они очень скоро устроили византийцам план-перехват и перебили почти всех бежавших. А Ираклию потом пришлось вести переговоры с арабскими военачальниками, чтобы ему не Дамаск, так хоть дочь вернули.
Когда к 640-му году в состав халифата в результате таких вот подходов вошли земли нынешних Сирии, Палестины, Иордании, даже часть Турции и приличная часть Кавказа, арабы, довольные собой, стали посягать на территории Сасанидов в Месопотамии и параллельно двинулись к Египту да ожидаемо захватили и его тоже. Но рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом Ираклию долго не пришлось – в феврале 641-го года он умер в результате отёка. И его смерть привела к политическому кризису, потому что сначала его вдова/племянница пыталась захватить власть, потом удовольствовалась ролью регента при сыновьях Ираклии II и Давиде, т.к. Константин III Ираклий подозрительно скоро для своих 29-ти лет умер в мае того же года. Однако два оставшихся сына Ираклия были свергнуты в ноябре 641-го и, по одной из версий, отправлены в ссылку вместе с матерью и другими сиблингами (хотя подробности того, как дело было до, во время и после переворота, довольно размыты). Единоличным императором генерал Валентин сделал малолетнего Константа II (641-668), сына Константина III, который впоследствии и принял на себя тяготы борьбы с арабами уже Омейядского халифата.
Так что Ираклий I, с одной стороны, в ходе своего правления потерял приличную часть земель, с другой – одолел Сасанидов и основал новую византийскую династию, как и мечтал. И о его потомках и других родичах мне ещё есть, что рассказать. Но сегодня мой рассказ будет о первых годах его правления, и о том, что тогда творилось в Константинополе, Египте, Сирии и Греции, и спасибо, что об этом захватывающе написал Р. Блейк в своих романах:
«Ужас Константинополя», «Кровь Александрии» и «Призраки Афин».
Время действия: VII век, ок. 610-615, и 686-687гг.
Место действия: Нортумбрия (ныне Англия) и Византия (современные Турция, Египет и Греция).
Интересное из истории создания:
Об авторе я, что узнала, написала ещё в прошлый раз. Так что тут пара строк о последующих за первой книгах серии. «Ужасы Константинополя» была издана в 2009-м году и повествовала о последних месяцах правления Фоки и его свержении Ираклием, «Кровь Александрии» издана была в 2010-м году, и в ней события крутились вокруг земельной реформы, проводимой в том числе в Египте (и, если поверить, что подобное имело место, то эта реформа впоследствии стала частью более крупных преобразований – создания фем). Четвертая книга – «Призраки Афин» – была издана в 2012-м году и переносила повествование в Грецию. Наконец, последняя в серии книга – «Проклятье Вавилона» – издана была в 2013-м году.
В 2015 году издательство Hodder & Stoughton переиздало все шесть романов в двух сборниках: «Сага о смерти Рима, часть 1» и «Сага о смерти Рима, часть 2». Серия переводилась на испанский, итальянский, греческий, словацкий, венгерский, индонезийский и китайский языки.
И ещё внимательные люди, конечно же, заметили, что книг шесть, а я что-то сказала только про пять. Дело в том, что я внезапно обнаружила, что автор сделал необычный повествовательный финт ушами – история крутится вокруг того, что 95-тилетний Элрик, находясь в монастыре в Джарроу (тогда это уже Нортумбрия), рассказывает о своей молодости, и именно вокруг событий 610-х годов крутится большая часть истории. Но параллельно что-то происходило в первых трёх книгах и в том самом 686-м году. И вот в четвертой книге – «Меч Дамаска» – повествование делает необычный скачок и полностью концентрируется на Северной Африке и Леванте…но не начала VII века, а его конца. И, признаться, я настолько впечатлена и заинтригована, что решила вынести эту книгу в отдельный пост, когда наступит для этого время. А сегодня расскажу про четыре другие.
О чём:
После событий, изложенных в «Заговорах Рима», Элрик продолжил жить в Риме на широкую ногу под именем Аларика, потому что на родину возвратиться по-прежнему не мог. Король Этельберт всё ещё был жив и явно оставался настроенным спустить с парня шкуру. О рождении сына у Эдвины, из-за романа с которой всё это и случилось с ним, Элрик узнал лишь в начале 610-го года, когда вознамерился выкупить и сделать своей женой Гретель, рабыню своей бывшей арендодательницы. Может, он бы и не пошёл на такой шаг, если б Гретель тоже не оказалась в положении, а Элрик меньше бы ценил семейные узы. Всё затормозилось из-за того, что кто-то пустил слух о том, что он уже женат на Эдвине, хотя, если б это было так, он бы оставался в Кенте.
Поразительно, что это досадное препятствие возникло именно тогда, когда он отказал церкви в том, чтоб отправиться в Константинополь по одному церковному же делу. И я подозревала тут, что случайности могут быть не случайны, что сейчас начнутся торги и давление…Но в один из дней Элрик и его вольноотпущенник Мартин просто получили приказ, который не обсуждается, получили время только на то, чтоб собраться в дорогу, и с конвоем отправлены в далекий путь до столицы. Причина, по которой Эрлик отказывался от такого поручения проста – всё указывало на то, что восстание Ираклия и его родичей вскоре завершится переворотом, и меньше всего Элрик хотел оказаться в самой гуще событий…но именно это с ним в итоге и случилось.
То, как именно это случилось, неожиданно привело его к переезду в Константинополь и попаданию в ряды византийских госслужащих. И именно в таком качестве он попал в Александрию, где делами тогда управлял кузен Ираклия – Никита. И обстановка в Египте была не менее нервной, чем годом ранее, а, может, и поболее. Потому что это Египет, детка! Место, где может произойти, что угодно! Вот это «что угодно» и произошло с «Алариком».
Отрывки:
«…Наша процессия вышла из Представительства и пересекла площадь, попав в широкий атриум церкви. У главных дверей нас встретил Патриарх. Теперь он вёл нас мимо Императорского Трона к главному алтарю. Внутри сияло целое созвездие лампад, подвешенных к сводам где-то высоко над головой.
Хотя восточный чин погребения проводился на греческом и сопровождался такими вариациями музыки и ладана, каких больше нигде не встретишь, по сути, он мало чем отличался от нашего. Те же молитвы, чтения и гимны. То же привычное нагнетание про бренность жизни и суетность мирского — и привычное же направление сердец и умов к Несравненной Ценности и Бесконечным Благам Жизни Грядущей.
Фока, с некоторой расплывчатостью председательствовавший надо всем этим, сидел на своём троне в нескольких десятках ярдов от алтаря. Он сверлил паству взглядом, следя за тем, чтобы представитель его доброго друга Папы получил достойные проводы.
Словно бы демонстрируя, кто тут на самом деле главный, кто-то без предупреждения изменил планы греческого Патриарха. Едва он изготовился отвернуться от гроба для очередной проповеди, дьякон дёрнул его за рукав. Последовал шёпот, завершившийся таким взглядом в мою сторону, которому позавидовала бы сама Медуза. После чего меня вытолкнули в переднюю часть церкви.
— Вам читать заключительное чтение, — прошелестел голос у меня в правом ухе. — Текст у вас готов?
— Какого хрена?.. — выдохнул я, к счастью, не слышимо в суете вокруг. Мне никто не говорил, что от меня требуется что-то кроме как присутствовать и выглядеть благолепно в мантии, ради которой я в конце концов заставил этих портных пахать как галерных рабов.
Я стоял, глядя сверху на необъятную паству, заполнявшую обе стороны центрального пространства церкви. Собравшиеся тысячи смотрели на меня в ожидании. Я узнал Филиппа и нескольких других студентов, одетых в весьма эффектный чёрный. Вот Барух, стоящий у одной из опорных колонн, на шее — нарочито заметный золотой крест. Я заметил лидеров Партий рядом друг с другом. Похоже, Приску удалось-таки уладить их разногласия.
Я увидел Патриарха — тяжело дышащего, уставившегося в пол. Рядом с ним, с каким-то старшинством, которого я так и не смог разгадать, стоял Сергий. Он смотрел на меня с дипломатически пустым лицом.
Рядом с императором я увидел Приска. Тот украдкой закинул в себя горсть чего-то, от чего я бы в тот момент и сам не отказался, запив это глотком из фляги. Он улыбнулся — так, как улыбаются на публичной казни, — и послал мне воздушный поцелуй.
Феофан, стоявший далеко позади него, выглядел нервным. На лице Мартина, стоявшего рядом с ним, застыло выражение ужаса, превосходившее всё, что он до сих пор демонстрировал. Казалось, он ожидал, что купол церкви сейчас рухнет на нас.
Окутанный пурпуром и золотом, Фока восседал в своей полной иератической позе. Дом, может, и принадлежал Богу. Но хозяином тут был он. Для него всё шло как должно.
Я ощутил всю силу выжидающей тишины, когда раскрыл тяжёлый переплетённый том Евангелия.
— Сегодня я прочту… — голос сорвался от внезапного волнения. Я не ожидал, что акустика этого места так усилит и углубит его. Я взял себя в руки.
— Сегодня я прочту, — начал я снова с напускной уверенностью, — голос мой... — я опустил глаза на страницу, которая открылась, — из Первого послания святого апостола Павла к Коринфянам.
Я сглотнул и начал: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею…»
О Господи! — мелькнуло в голове с приступом паники. Я не мог разобрать слова на греческом. Лампада передо мной не давала достаточно света, чтобы разглядеть мелкий шрифт. К тому же это был тот самый корявый, церковный тип письма, который я всегда оставлял Мартину, когда сталкивался с ним в Патриаршей библиотеке.
Я щурился, пока произносил вступительную фразу. Бесполезно. Я не мог прочесть ни единого чёртова слова. Как будто паук вылез из чернильницы.
Я замолчал. Сглотнул. Подавил искушение устроить обморок. Вместо этого я начал импровизировать, продолжив по-латыни:
«Factus sum velut aes sonans aut cymbalum tinniens.
Et si habuero prophetiam et noverim mysteria omnia et omnem scientiam et habuero omnem fidem ita ut montes transferam caritatem autem non habuero…»
Дальше я не продвинулся.
— Богохульство! Богохульство! — взвизгнул голос за моей спиной. — Великая Церковь стала подобна Вавилону!
Вот нахал! — подумал я. Не так уж плохо я справлялся. А что до латыни — я был исполняющим обязанности Постоянного Легата Его Святейшества в Риме. Если мне угодно читать послание на официальном языке Империи, это моё право.
Я обернулся посмотреть, что за переполох.
Молодой дьякон вырвался из толпы у алтаря и мчался по ступеням к моей кафедре. С ножом в руке, его лицо несло на себе выражение дикого фанатизма. Он напомнил мне монахов, которых я иногда видел бегущими по городу, когда до них доходило, что в Банях кто-то говорит еретические речи.
— Латинский пёс богохульствует!
Несколько пожилых клириков попытались удержать маньяка. Разумеется, безуспешно. Я услышал лязг вооружённых людей со стороны императора. Но им пришлось бы продираться через море тел, чтобы добраться до меня.
Я был один.
Я ждал на вершине бронзовых ступеней, готовый одолеть этого человека. У него нож, но я куда крупнее.
Вот тут-то я получше разглядел нож. Он тускло поблёскивал в свете верхних лампад. С кончика стекал какой-то тёмный гель. Его вымочили в яде. Одна царапина этой штукой — и я покойник.
— Да очистится Храм! — взревел дьякон, взлетев на верхнюю ступень.
— Помоги мне, Боже! — завопил я в ужасе. Неужели ужасам последних дней не будет конца? Если только я не вздумаю прыгать с двадцати футов, спуститься с этой кафедры можно было только мимо маньяка, размахивающего ножом как серп на колесе боевой колесницы.
— Пошёл к чёрту, греческий ублюдок! — заорал я на него, обретя второе дыхание. Я швырнул Евангелие ему в голову. Промазал, но попал в плечо. Он отшатнулся. На мгновение мне показалось, что он опрокинется назад со ступеней. Но он схватился за перила свободной рукой.
Евангелие с грохотом обрушилось на каменный пол, где переплёт разлетелся каскадом пергаментных листов.
Промахнулся, слава Богу. Но распорол мою прекрасную новую мантию. Когда он снова ринулся на меня — бешеные глаза, нож полосует воздух — я успел отметить, что мне решительно не везёт в этом Городе с одеждой. Я отвалил целую гору золота за эту пурпурную кайму, и сомневался, что её удастся списать на представительские.
Другого выхода не было. Через прореху в мантии я выхватил меч. В обычных обстоятельствах мне бы и в голову не пришло тащить его в церковь. Но пусть мне скажет мой любезный читатель, когда в последний раз я видел хоть что-то, подходящее под определение «обычных обстоятельств».
Я выхватил его и нанёс удар в тело дьякона. Клинок соскользнул — дыра, которую я проделал в его рясе, обнажила кольчугу. На мгновение тот снова схватился за перила, восстанавливая равновесие. А потом бросился на меня опять…».
(«Ужас Константинополя»)
«…Именно когда мы перевалили через третий — а может, четвёртый — бархан после потрясения от того, сколько у нас осталось воды, мы увидели монумент. Это была одна из тех гранитных штуковин, которые встречаются по всему Египту: человек, сидящий в окаменелой позе на стуле, с накладной бородой на подбородке и какой-то затейливой короной, делавшей его голову чуть ли не длиннее туловища. Монумент сильно накренился в песках и мог простоять тут с начала времён.
Размер и расстояние — вещи, которые в пустыне оценить невозможно. Когда вокруг нет ничего для сравнения, предметы существуют исключительно в собственных масштабах. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до монумента, и он оказался огромным. Возможно, высотой в половину Царского Дворца в Александрии. Никаких построек вокруг не было. Может, они были погребены под блуждающими песками.
— Не обращай внимания на картинки, — сказал я Мартину, стараясь скрыть волнение в голосе. — Наверняка та же пустопорожняя чепуха, что и на двуязычных надписях в Александрии. Смотри-ка сюда! — Я указал вниз, на основание. Надпись была вырезана так низко, что наполовину ушла в песок. Это был участок размером примерно с большую тротуарную плиту, где эти бесконечно разнообразные жучки и грубо нарисованные растения в овалах были сглажены и поверх них нанесён греческий текст.
Я смахнул песок с букв и прочёл начало надписи, написанной гекзаметром:
Как крысы в западне, так гибли люди,
Те, что приползли от Ассинара,
Ни крыши, чтоб сокрыться от осеннего светила,
Ни соломы, чтоб спасти от зимней стужи
Их иссохшие тела нагие.
И каменоломня полнилась трупами,
Лежавшими в зловонных нечистотах непогребёнными.
И, являя то, что разумеют стихотворцы под Немезидой,
Дети приходили смотреть, как мучатся живые,
И покуда тлеющие угли долго будут
Ослеплять грядущие потомства своим блеском,
О гордый Город, увенчанный фиалками,
Твоё пламя славы в тот день угасло с теми,
Кто приполз от Ассинара.
— И что, мать его, это должно означать? — спросил я. Я ещё расчистил песок у нижней части надписи. Увидь я там латинскую версию Символа веры, я бы удивился не больше.
— Это плач по провалу Сицилийской экспедиции в ходе Пелопоннесской войны, — сказал Мартин. — Взято из «Тесея» Софокла.
— Ничего подобного, — возразил я. — Я прекрасно знаю эту пьесу. Там ничего нет про Сицилийскую экспедицию.
— Ты читал стандартное издание, — сказал Мартин с первой за несколько месяцев улыбкой. — А это из версии, которую он переписал для возобновления постановки ближе к концу жизни. Он тогда пребывал в пессимистическом расположении духа и полагал, что поражение на Сицилии знаменует начало конца для всей Греции.
Я уступил бо́льшей учёности Мартина. Он в своё время прочёл немало весьма отдалённых текстов, ещё когда помогал отцу управлять той школой, что у них была в Константинополе. Я отступил от расчищенного места и прочёл удостоверительную надпись в самом низу сглаженного участка.
— Ну, кто бы это ни написал, — сказал я, — сюда это поместил Адриан. — Я указал на надпись. Так и было — Адриан. Он проезжал мимо в одну из своих императорских поездок без малого пятьсот лет назад. Наносимые ветром пески стёрли почти всё, кроме гекзаметров. Но Мартин встал рядом со мной, чтобы разобрать, что возможно.
«…повелел поместить здесь, средь одиноких и ровных песков…» — была последняя строка удостоверительной надписи, которую мы смогли прочесть. После этого текст обрывался.
— Жаль, что стёрся именно греческий, — сказал я. — Зато вся эта ужасная египетская дребедень прекрасно сохранилась.
— Твой друг Лука, возможно, пожелал бы это прокомментировать, — съязвил Мартин.
Я посмотрел на него и потянулся за бурдюком. Он всё ещё улыбался, и это была первая шутка, которую я от него слышал с Рождества — да и тогда он был пьян. Может, солнце ударило ему в голову.
Вы, наверное, спросите, что мы, собственно, делали. Мы по-прежнему были заблудившимися в пустыне, по-прежнему почти не оставалось воды и, мы сами готовы были иссохнуть, как слизни на солнце. Нас по-прежнему выслеживали сторонники того, что у нас не было оснований считать чем-то иным, нежели безжалостным и чрезвычайно эффективным заговором. И мы приплясывали перед каким-то туземным монументом, приглянувшимся императору полтысячелетия назад. Полагаю, дело было в том, что всё, несущее на себе человеческий след, было отрадой после долгого блуждания в этой песчаной пустоте. Кроме того, это намекало на возможность того, что мы не так уж далеко от Нила. А, может, напряжение просто добило нас обоих.
Именно когда мы препирались по поводу реконструкции утраченных слов — и, что важнее, по поводу того, что могло побудить Адриана установить нечто столь совершенно неуместное, — я услышал позвякивание. Оно доносилось из-за бархана, возвышавшегося над монументом. Мы замолчали и посмотрели друг на друга.
— Если мы опять закопаемся в песок, — сказал Мартин дрожащим голосом, его благочестие в тот момент истончилось не менее, чем надпись, — может, они нас не заметят.
— Это не тот звук, который они издавали на своих верблюдах, — сказал я нерешительно. Мы оба прислушались. Это было скорее позвякивание бубенцов, нежели упряжи. Такое можно было услышать на более-менее чинных церковных процессиях.
— Дай я гляну, — сказал я. — Мои волосы почти того же цвета, что и песок. Однажды это нас уже спасло.
Мы отползли ниже гребня и переглянулись.
— Что за?.. — прошептал Мартин.
Мы выглянули снова. Много чего можно ожидать встретить в пустыне. Разбойников, само собой, и солдат. Торговцев с караванами верблюдов или невольников. Туземцев, бредущих от одного колодца к другому. Последнее, что ожидаешь увидеть, — это паланкин с белыми шёлковыми занавесями. Двигаясь бойкой поступью, его несли четверо крепких чернокожих, а за ним следовали два верблюда с каким-то довольно лёгким скарбом. Вокруг паланкина шли четыре служанки, с ног до головы закутанные в белое. В Александрии на такое и не взглянешь дважды. А как ещё знатные дамы добираются до церкви? Но здесь, посреди пустыни?
— Мы совсем недалеко от Нила, — сказал я, с сомнением поглядев на по-прежнему однообразный горизонт. — Интересно, куда подевались остальные сопровождающие? Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Может, выпросим чего перекусить и заодно дорогу.
Носильщики увидели, как мы, размахивая руками, спешим к ним с бархана. Они бросили на нас беглый взгляд и снова опустили глаза, ни на мгновение не сбившись с шага. Четыре женщины разразились пронзительным щебетанием на языке, которого я прежде не слышал. Они указывали на нас и переглядывались — тоже, впрочем, не сбавляя шагу. Лиц я разглядеть не мог. Но руки их были столь же черны, как у носильщиков.
— Здравствуйте! — крикнул я голосом, сорвавшимся в хрип. Я оступился, песок подался, и я рухнул навзничь, после чего покатился вперёд, потом вбок. Я остановился у подножия бархана. Мартин подоспел следом и помог мне подняться.
— Здравствуйте! — крикнул я снова, стараясь не обращать внимания на потерю того немногого, что верблюды оставили от кожи на моей заднице. — Кто-нибудь из вас знает греческий?
Примерно в шести ярдах от меня передние занавеси паланкина дрогнули. Белая и несомненно женская рука, держащая маленький золотой жезл, ненадолго высунулась и постучала по плечу одного из носильщиков. Процессия остановилась. Бубенцы, свисавшие с верхней рамы паланкина, разом смолкли. Занавеси шевельнулись снова.
— Греческий — язык, которого я не слышала уже многие годы, — произнёс голос изнутри. — Думаю, тем не менее, что я ещё способна его понять. — Голос был низким, но опять же, несомненно, женским. Греческий был не туземный, не александрийский и не диалект какого-либо другого города, какой я мог слышать прежде. В нём была выверенная беглость и странный, напевный акцент, который я однажды слышал в Константинополе от старика, учившегося в Афинах ещё до того, как тамошние университеты были окончательно разогнаны.
— Подойди ближе, юноша, — произнёс голос из-за занавесей вновь. — Скажи, о чём хочешь просить.
— Я, э-э… — Я не ожидал этого вопроса. Я окинул взглядом маленькую и почти праздничную свиту вокруг паланкина. — Госпожа, — сказал я, стараясь звучать более собранно, чем себя чувствовал, — я вынужден обратить ваше внимание на опасность вашего положения. Вы заблудились в пустыне, кишащей разбойниками. Если бы вы соблаговолили принять моё покровительство… — Занавеси затряслись от взрыва хохота.
— Юноша, — голос зазвучал снова, теперь насмешливо, — я проделала путь без нужды и помех из-за пределов Абиссинии. И вот меня останавливают двое нищих, у которых, очевидно, нет ни оружия, ни припасов, и предупреждают меня об опасности. Может, вам стоит начать сначала?
Мартин вдруг вцепился мне в руку. Я обернулся и посмотрел вверх на бархан. Молча, верхом на своих верблюдах, Лука и его люди, не мигая, смотрели вниз.
— Ах ты ж чёрт! — сказал я и потянулся к поясу за ножом, снятым с убитого. Овчинка едва стоила выделки. Я посмотрел на четырёх носильщиков. Их чёрные мускулы мощно бугрились на солнце. Но они были, насколько я мог судить, безоружны. Я неуверенно обернулся к занавесям.
— Госпожа, — сказал я, — эти люди наверняка не желают вам зла. Если бы вы просто продолжили свой путь…
Оборвав мои слова, голос отдал отрывистые приказания на том неведомом языке. Две служанки раздвинули занавеси. Третья достала маленький зонтик от солнца и встала наготове.
С головы до ног в белом шёлке, с лицом, скрытым белой вуалью, хозяйка паланкина осторожно ступила на песок. Я услышал, как он хрустнул под тонкой кожей её сандалии. По привычке, точно так же, как если бы мы стояли у одной из константинопольских церквей, мы с Мартином поклонились, когда она прошла мимо. Одеяние служанки с зонтиком махнуло по моей склонённой голове.
Хозяйка паланкина остановилась у подножия бархана. По её манере держаться за занавесями я ожидал увидеть, по меньшей мере, женщину средних лет. Но то, что я мог разглядеть — стройная фигура и твёрдая поступь по песку, — выдавало женщину едва ли старше меня. Она подняла взгляд, вуаль трепетала на внезапно поднявшемся лёгком ветерке. Наступило долгое молчание. Лука перевёл взгляд с неё на меня. На его лице было странное выражение. Потом один из верблюдов рядом с ним фыркнул, когда наездник развернул его. Дальше по цепочке безмолвных всадников раздалось ещё одно движение. Я услышал шорох поспешно потревоженного песка с другой стороны. Мгновение — и лишь Лука один смотрел на нас сверху.
Хозяйка паланкина подняла руки к нему. Это мог быть жест мольбы или насмешки — когда не видно ни лица, ни тела, жесты трудно истолковать. Лука смотрел ещё мгновение. Потом, с фырканьем собственного верблюда, он тоже развернулся и исчез.
День клонился к вечеру. Солнце уже стояло не так высоко. Слышался тихий стон набирающего силу пустынного ветра. Посреди всего этого мы стояли одни.
Последовали новые распоряжения служанкам, которые засуетились у одного из верблюдов. Хозяйка паланкина повернулась ко мне. Клянусь, я ощутил долгий взгляд, который она устремила на меня сквозь вуаль. Я почувствовал, как рука Мартина нервно тянется ко мне. Я взял её в свою. И вдруг заметил, как похолодела моя рука.
— Вы, вероятно, согласитесь, что это повсеместный обычай, — сказала хозяйка паланкина с едва сдерживаемым весельем, — что спасшие заблудших берут на себя и дальнейшие обязанности по их благополучию. А потому вы не откажетесь от моего предложения ужина и безопасного сопровождения завтра утром до ближайшего города. — Она указала на мёртвые деревья вдалеке. Колодец, когда-то питавший их, давно иссох. Но укрытие пригодится.
— Ваше имя, госпожа, было бы весьма кстати, — сказал я, вспомнив о манерах.
— Моё имя не важно, — последовал ответ. — Большинство тех, кому доводится ко мне обращаться, зовут меня Госпожа*. — Без единого лишнего слова она повернулась и зашагала к двум ближайшим мёртвым пальмам…»
(«Кровь Александрии»)
* В оригинале используется слово «Mistress». И тут уж кто понял, тот понял.
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Коротко – Блейк продолжает держать уровень. Точнее, если быть честной, «Ужасы Константинополя» шли у меня довольно туго и показались мне довольно унылыми. Во всяком случае две трети книги было именно так. И ещё я думала, что тему с младенчиками-подкидышами любят только женщины-авторы…Я явно ошиблась. Не то что бы это всё испортило, но это было странно. И вот всё изменилось в последней трети книги, когда события резко ускорились, и местами то, что я читала было абсурдным, местами захватывающим, местами неловким, а где-то жестоким и отвратительным. Но главное, что оно меня наконец захватило. При этом Блейк мастерски передал ужасы тогдашнего режима и царящий накануне его конца хаос и беспорядок. И это вызывает довольно гнетущее чувство. А финал, несмотря на сохранение жизни, здоровья, свободы и даже какой-то взлёт гг, всё равно оставляет ощущение какой-то депрессивной безнадеги и пустоты. И это неприятно, но в то же время, скорее всего, это так и должно было быть.
Я ожидала, зевая, чего-то похожего и в «Крови Александрии», когда поняла, вокруг чего там всё вращается. Но автор словно внезапно сменил серьёзное лицо на улыбку и сказал как Масяня в одной из серий – «Да ладно, я шучу, сегодня не про это», и довольно быстро снова вернул повествование на стезю неожиданностей, криминала, экшона и даже мистики. И вот читаешь и не вкуриваешь, что происходит, и к чему это ведет. «Я понял, это намек, я всё ловил на лету, но не понятно, что конкретно ты имела в виду». Даже сама тема с языческим храмом и последователями древнеегипетских культов в данном случае смотрелась как что-то новенькое.
И отдельно хочется отметить тот факт, что в «линии повествователя» тоже что-то происходило. Обычно это просто обрамляющая рамка. Реже, как например, в «Юлиане» Г. Видала можно увидеть пересказ каких-то событий и обмен мнениями, что тоже выглядело свежо и оригинально. Но в данном случае чётко прослеживается ещё одна сюжетная линия, которая потом не просто прорывается, а начинает доминировать. И я считаю, что это круто.
О ещё двух книгах я, видимо, черкану в следующий раз, если там будет что-то стоящее внимания. Но уже сейчас могу сказать, что первые три однозначно стоят того, чтобы их прочитали.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь, если ещё не подписались, и жмите колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не спрятали от вас мои новые посты. Любым другим формам отклика и одобрения, включая небольшие денежные вознаграждения, тоже буду рада.
Я очень долго копалась в своих списках литературы, чтобы выбрать, что мне следует прочитать и осветить дальше. И каким-то чудом наткнулась на весьма любопытную англоязычную серию из шести книг, первая из которых возвращает к последним годам правления императора Фоки. Но вот дальше…начинается то, что я с таким вожделением выискивала – путешествия по территориям Византии уже в правление императора Ираклия)) Так что я просто не могу не рассказать об этих книгах, но разобью свой обзор в соотношении 1:5. Позже скажу, почему. И, как обычно, тут не обойтись без исторической вводной.
(Подумала я, что как-то так мог выглядеть Рим в конце VI-начале VII века)
О том, как Фока сверг императора Маврикия и подло уничтожил его сторонников и семью, чем в некоторой степени спровоцировал начало новой войны с Ираном, поскольку Хосров Парвиз был приемным сыном Маврикия, я уже успела рассказать (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»). И даже о том, как потом самого Фоку сверг Ираклий. Но тогда всё крутилось вокруг Константинополя, а тут я отыскала то, что вообще не ожидала найти – книгу про Рим начала VII века. Так что сегодня будет про Италию в том виде, в каком она встретила новое столетие.
А встретила VII век Италия в полном раздрае, во всех смыслах слова. Почему? Частично я уже тоже рассказывала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий») – сначала император Юстиниан I загорелся мечтой вернуть в лоно империи потерянные западные земли, для чего начал войну с остготами и даже при помощи своих полководцев сумел уничтожить Остготское королевство, хотя и ценой огромных потерь и разорений. А потом, уже после его смерти, в Италию вторглись лангобарды и основали там своё королевство, разрезав византийские земли на части. И всё это благодаря успехам их печально известного короля Альбоина (ок.566-572/573), который был убит предполагаемыми любовниками его второй жены Розамунды, с родом которой он ни разу не был в хороших отношениях (об этом тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»).
Кстати, Розамунда и её сообщники после этого пожили недолго. Мстительная королева явно собиралась захватить власть в королевстве лангобардов и восстановить честь своего рода, уничтоженного Альбоином и его предками. Но, похоже, её план был раскрыт, и ей не удалось сделать вид, что она не при делах. Тогда она со своими подельниками/предполагаемыми любовниками бежала из Вероны в Равенну, которую тогда контролировали византийцы, прихватив с собой ещё и падчерицу, Альбсвинту.
В Равенне к Розамунде посватался экзарх Лонгин (569-574), и она явно была настроена принять его предложение, потому что это дало бы ей дополнительные козыри. Но ей мешал её любовник, который был замешан в убийстве Альбоина – Гельмигис. Чтобы его устранить, предприимчивая Розамунда прибегла к яду, но Гельмигис, если верить Павлу Диакону, просёк в последний момент, что его потравили, и заставил Розамунду допить отравленное содержимое чаши. Так вот они друг друга и убили. Короче, у Розамунды всё сложно было с чашами.
А у лангобардов остро встал вопрос престолонаследия, потому что от Хлодозинды, дочери короля франков Хлотаря I, у Альбоина до взрослых лет дожила лишь дочь Альбсвинта, которую отправили в Константинополь как ценную политическую фигуру (и там её следы и потерялись), а от Розамунды у короля наследников, похоже, так и не появилось. Поэтому после всего этого безобразия лангобарды выбрали королём некого Клефа (573-574), который много воевал, причем то с византийцами, то с франками и конкретно кошмарил италийцев и местных византийцев, особенность знать. Так что не удивительно, что уже в 574-м его убил вместе с женой, Масаной, один из прислужников, после чего Лангобардское королевство на десять лет погрузилось в смуту, называемую «Правлением герцогов».
(Лист из рукописи "Истории лангобардов" Павла Диакона, благодаря которому мы всё это теперь знаем)
Фактическую независимость тогда обрели Беневенто, Бергамо, Брешиа, Фриуль, Павия, Сполето, Турин и Тренто. Но у такой вольготности нашлась и обратная сторона – так оскорбленные нападениями сначала Клефа, а потом и отдельных герцогов франкские короли напали на земли соседей и вторглись на территории, принадлежавшие Тренто, коим тогда управлял герцог Эвин (569/574-595), а потом ещё стали вести переговоры с Тиберием II с предложением заключить союз против лангобардов. Так что тем стало совсем не до приколов и они решили объединиться обратно и выбрать себе нового короля.
Интересно, что выбор их пал на сына Клефа и Масаны – Аутари (584-590). При нём столицей стала Павия, но ему некогда было ею заниматься. Всё его недолгое правление прошло в войнах с франками и византийцами, причем это влекло за собой огромное разорение, а в 589-м году вдобавок ещё случилось наводнение, когда река Адидже вышла из берегов и подтопила окрестности Вероны, повредив даже стены самого города.
Кстати, незадолго до того Аутари женился на Теоделинде, дочери баварского герцога Гарибальда I (ок. 555-591/593), которая приходилось сестрой неизвестной по имени жене того самого герцога Эвина. Сама же Теоделинда (570/575-627) изначально должна была выйти замуж за короля Австразии Хильдеберта II (570-595/596), сына Сигиберта и Брунгильды (о них было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»), а Аутари мог бы жениться на сестре Хильдеберта (про браки его сестер, кстати, было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»). Но всё сорвалось, лангобарды и бавары рассорились с франками, и в итоге именно Теоделинда стала женой Аутари (взаимополезный союз, потому что потом последовательно Баварией правили её братья – Гримоальд (590-591/593) как соправитель отца и Тассилон (591/593-610), а ещё один брат, Гундоальд, свалил с сестрой в Италию и там зятем был сделан герцогом Асти, и о его потомках мы ещё поговорим).
Правда, брак этот продлился недолго, потому что буквально спустя год ещё молодой Аутари скончался при странных обстоятельствах. По одним сведениям брак оказался бездетным, по другим, хотя и не особо надёжным, от Теоделинды у него успели родиться лишь две дочери (или даже одна), так что в любом случае лангобарды снова столкнулись с кризисом престолонаследия и, чтобы его как-то разрешить, якобы попросили Теоделинду выбрать кого-то себе в мужья с тем, чтоб её избранник и стал новым королём. И выбор её пал на двоюродного брата покойного мужа – Агилульфа (590-615/616), женатого первым браком на сестре самого Аутари.
(Т.н. "Железная корона лангобардов". Хотя на самом деле золотая)
Не сомневаюсь, что королева столкнулась с определенным давлением, но тем не менее выбор, кажется, сделала правильный, потому что прожили эти двое в браке долгих 25 лет, имели, по меньшей мере, двоих детей – сына Аделоальда и дочь Гундебергу, и всё это время Теоделинда активно влияла на политику королевства, и всё указывает на то, что между супругами царили мир и согласие. Традиционно считается, что именно по приказу Теоделинды для коронации Агилульфа была изготовлена знаменитая «Железная корона лангобардов», впоследствии переданная на хранение в собор Святого Иоанна в Монце. И, вероятно, именно благодаря Теоделинде в 598-м году было заключено перемирие с папой римским, что позволило бросить силы на борьбу с Византией, с которой в том же году тоже был заключен мир. Кроме того, перемирие с папством способствовало тому, что Агилульф придерживался политики веротерпимости, что и дало толчок для распространения ортодоксального христианства в Лангобардском королевстве, во многом усилиями его супруги.
Кстати, в это время папой римским был знаменитый Григорий I (590-604), который был первым по-настоящему влиятельным или хотя бы сколько-нибудь самостоятельным папой со времен Агапита I (535-536) и печально известного Сильверия (536-537). Второго отправили в ссылку, а потом по приказу пришедшего на его место Вигилия (537-555; возвышением своим, кстати, он был обязан императрице Феодоре) отправили на остров Пальмария, где и настиг Сильверия его конец. Сам Вигилий был первым из «Византийских пап», избираемых под давлением византийских императоров, и, судя по всему, на рожон не лез.
После Вигилия были Пелагий I (556-561), Иоанн III (561-574), Бенедикт I (574-579) и Пелагий II (579-590), и с каждым из них был связан какой-нибудь кринж. Первого считали причастным к смерти Вигилия, и он оказался втянут в религиозный спор по поводу «Трёх глав»; второй вступил в конфронтацию с франкскими епископами по вопросу того, может ли папа римский восстанавливать низложенного ими епископа, и по просьбе короля Гунтрамна (561-592) реабилитировал двух таких епископов, ранее низложенных из-за злоупотреблений и вызванных этим восстаний, а его материальные достижения уничтожили лангобарды; третий после того, как Юстин опять положил на защиту и поддержку Рима большой и толстый, вынужден был играть в дружбу с Фароальдом I (570-591), герцогом Сполето, хотя тот воевал с Равеннским экзархатом, коим в те годы предположительно формально управлял Бадуарий (574-577), а потом, уже после смерти Бенедикта, точно Деций(584-585), Смарагд (585-589, затем 603-611) и Роман (589-598).
(Собор Святого Иоанна Крестителя в Монце)
Причем, кажется, заигрывания с герцогом не очень помогли, потому что Сполетское и Беневентское герцогства тогда и даже позже были, по сути, независимы, приструнить их было некому, и Пелагий II на фоне того, что лангобарды Фароальда опять осадили Рим, не мог нормально принять свою тиару почти четыре месяца, ведь нужно было дождаться подтверждения из Константинополя, а византийцы на помощь не торопились. Лангобарды тогда разрушили аббатство Монтекассино, получили выкуп и только после этого свалили, а Маврикий прислал Деция в качестве экзарха лишь 5 лет спустя, да и тот ничем не смог помочь. Так что пришлось звать на помощь франков, рвения коих тоже надолго не хватило. А в 589-м году вдобавок наводнение случилось и в Риме (вышел из берегов Тибр), а потом ещё город накрыло чумой, от которой Пелагий II и умер.
И вот тут-то, наконец, взошла звезда Григория, которого в Рим призвал ещё Бенедикт I, и которому и он, и Пелагий доверяли многие важные поручения, включая посольства в Константинополь. Сначала он, конечно, пытался слиться от такой ответственности, но потом вынужден был взять на себя бразды правления и, чтобы сделать хоть что-нибудь, начал с покаянной процессии, мол, чума в городе из-за грехов. И по странному стечению обстоятельств после этого эпидемия и впрямь пошла на спад, что породило слухи о чудесах.
Помимо этого, Григорий известен тем, что удалил из администрации Римской церкви мирян, сам взялся за обеспечение обороны города и взял на свой церковный аппарат другие функции светской власти, чем выбесил Маврикия. К счастью, в 599-м был заключен долгожданный мир представителем папы аббатом Пробом при поддержке нового экзарха – Каллиника (598-603), который перед этим сам же спровоцировал обострение тем, что похитил дочь Агилульфа от 1-го брака и её мужа Гудескалька, что привело впоследствии к потере византийцами Падуи и Мантуи. Видимо, когда это выяснилось, Каллиника и отозвали обратно в столицу, а экзархом снова сделали Смарагда. Правда, когда, уже в правление Фоки, обнаглевшие лангобарды потребовали дань и Орвието, им всё равно пришлось это дать, потому что византийцам было вот вообще не до того.
(Папа римский Григорий I. Портрет художника Ф. Сурбарана)
На фоне всех этих проблем Григорий ухитрялся спорить с константинопольским патриархом Иоанном Постником, послать в Кент Августина, что привело к христианизации этого королевства (упоминала тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер») и заниматься многими другими делами. Но в 604-м ещё не слишком старый Григорий, похоже, совсем «сгорел на работе» и умер. Его место ненадолго занял Сабиниан (604-606), в годы которого случился голод, и зерно не раздавалось, а продавалось, что вызвало конкретное недовольство, а, когда он умер, его даже хоронили со всякими хитростями, чтобы как бы чего ни вышло. Его место занял Бонифаций III (606-607), стремившийся обеспечить свободу папских выборов, но он толком даже развернуться не успел, прежде чем тоже отправился в рай.
А на его месте спустя аж 9 месяцев оказался Бонифаций IV (608-615). И хотя бы в церковных делах при нём всё пошло более-менее сносно: христианам был передан Пантеон, получали консультации и разъяснения британские епископы (не только Лаврентий из Кента, но и Меллит из Эссекса, который прибыл лично), поселился и основал монастырь в Боббио после ссоры с Брунгильдой знаменитый Колумбан (не путать с Колумбой) и была освящена церковь Св. Марии и всех мучеников, куда мощи этих самых мучеников и свезли со всех окрестных катакомб.
Но на фоне всего этого благочестия Рим оставался в не лучшем положении. Население к тому моменту из-за всех вышеописанных событий сократилось примерно до 30-50 тыс. жителей, многие старинные здания разрушались или уже были разрушены, приходили в негодность акведуки, мосты и дороги. Это был упадок этого древнего города. Возможно, именно поэтому об этих временах сложно найти какую-то художку, и именно поэтому я так рада тому, что обнаружила сегодняшнее произведение:
«Заговоры Рима» Р. Блейка
Время действия: VII век, ок. 608-609, и 686г.
Место действия: Кент (ныне Англия), Лангобардское королевство и Византия (современная Италия).
Интересное из истории создания:
Ричард Блейк (р. 1960) – современный английский писатель, историк, преподаватель и диктор родом из города Чатем графства Кент. Чатем, кстати, расположен примерно в 35км от Кентербери, некогда столицы королевства Кент. Блейк живёт в Кенте с женой и дочерью, и это максимум, который мне о его биографии удалось раскопать.
(Фото Ричарда Блейка)
Что же касается литературной деятельности, то писал он также под псевдонимом Шон Габб, в том числе ему принадлежат исторический роман «Колонна Фоки», триллер в жанре альтернативной истории «Меморандум Черчилля», постапокалиптический научно-фантастический роман «Разрыв», за который он был номинирован на премию «Прометей». И это далеко не всё.
Что касается серии, о которой я начинаю рассказ сегодня, то первая из шести книг – «Заговоры Рима» (англ. «Conspiracies of Romе») – была издана впервые в 2008-м году издательством Hodder &Stoughton. Все шесть томов были переведены на испанский, итальянский, греческий, словацкий, венгерский, индонезийский и китайский языки, но на русский, похоже, их так никто ни разу и не перевёл, что, конечно, досадно. Остальное об этой серии приберегу для допзаметки.
О чём:
Несмотря на чертовски бурную жизнь Элрик прожил удивительно долго – в 686-м году ему должно было стукнуть 96 лет, и свой очередной д.р., кабы он до него дожил, старикану предстояло встретить в родных краях в одном из монастырей. О том, что за плечами у него много путешествий, знакомств и приключений, знали все, вот и попросили его их записать, что он и сделал. И начал с того, при каких обстоятельствах в конце 608-го года он покинул родной Кент…
Происходил Элрик из знатной, но обедневшей из-за опалы отца семьи. Кое-как жизнь его родных после смерти главы семьи ещё клеилась несколько лет, пока его мать оставалась любовницей короля Этельберта, обратившего на неё своё чрезмерно пристальное внимание, возможно, ещё до того, как она овдовела. Но когда он потерял к ней интерес, женщина подозрительно скоро скончалась, её дочь от короля тот забрал, а сына выгнали на улицу, лишив всего имущества, кроме мелочей. И Элрика наверняка ждала бы ещё более незавидная участь, чем прежде, кабы он не оказался грамотен стараниями одного священника и по его же рекомендации не попал под крыло отца Максимина в качестве писца и секретаря.
И, несмотря на его сомнительные меры в вопросах распространения веры, Максимин был вполне приличным христианином и человеком, да к тому же успел привязаться к своему юному помощнику. Так что, когда у того начались очередные проблемы с королём из-за того, что парень неосмотрительно соблазнил дочку одного приближенного Этельберта, именно Максимин спас его от последствий и забрал с собой в Рим.
Вот только путь был не только неблизким, но и чрезвычайно опасным – на франкских землях даже после смертей Сигиберта, Хильперика и Фредегонды продолжалось противостояние королей (теперь уже Хлодвига II и его кузенов, сыновей Хильдеберта II, за спинами коих всё ещё стояла Брунгильда), на землях соседней Италии не только продолжалась борьба между лангобардами и византийцами, опустошавшая всё вокруг, но возникали и внутренние столкновения интересов и там, и тут. Так что путешествие Максимина и Элрика просто не могло пройти спокойно.
И когда парень при помощи ловкости и эффекта неожиданности уложил двоих разбойников, напавших на них между Популонией и Теламоной, им бы возблагодарить Бога и продолжить торопливо свой путь в Рим, но… тогда не было бы книги в дело вмешались личные интересы и устремления обоих, ведь один из негодяев проболтался о том, что в руки других негодяев попала крупная сумма солидов и вдобавок церковная реликвия – нос святой Вексиллы. И после не слишком тщательных размышлений наши герои решили, что просто не могут пройти мимо такой несправедливости. Чем это для них обернулось, предлагаю всем выяснить самим.
(Карта Италии, примерно отражающая положение дел на 609-610 годы н.э.)
Отрывок:
«…Святилище Святого Антония, как сказал мне Максимин, находилось примерно в миле от Популониума, в ста ярдах от дороги. Расположенное на небольшом возвышении, оно служило удобным местом сбора для разбойников, поскольку позволяло им хорошо видеть – не будучи замеченными – любое движение по дороге.
По этой причине мы решили начать наш обман за некоторое время до того, как добраться до святилища. Я держался прямо на лошади, гордый и напряженный. Максимин следовал за мной, склонившись в безмолвной молитве. Мы свернули налево с дороги, следуя по небольшой тропинке, которая вела вверх через кусты. Мы услышали приглушенное ржание лошадей задолго до того, как добрались до святилища.
«Кто там?» — резкая латынь прорезала темноту.
«Ваши инструкции», — медленно и точно произнес я, продолжая движение.
На самом деле, я чувствовал потребность в очередном походе по большой нужде — на этот раз не из-за ужина, а от чистого волнения. На той залитой солнцем дороге, под пение птиц в деревьях, и в Популониуме план казался смелым, но безопасным. Теперь же, в темноте, ещё до восхода луны, при падении температуры, в окружении головорезов, которые вряд ли были бы такими же неподготовленными и глупыми, как те двое, которых я убил раньше, всё это стало не столько смелым, сколько безрассудным. Откуда я мог знать, что эти люди не видели, как мы проезжали мимо раньше? Мы выглядели по-другому, конечно, — но нас всё ещё было двое. Примут ли они меня за молодого римского вельможу? У меня была подходящая одежда, и я мог имитировать акцент и внешние манеры. Но я всё ещё был большим светловолосым варваром. Откуда я мог знать, что они ещё не получили тех таинственных «инструкций», о которых говорил богослов? Откуда я мог знать, что он произнёс хоть слово правды?
Он точно солгал о природе стражников. Они не были «беглыми рабами», как он их описывал, а были крупными англами, говорившими на диалекте Уэссекса. И, несмотря на темноту, я заметил в их поведении что-то, что говорило мне, что это не просто бандиты. В этом маленьком лагере царили порядок и общая дисциплина, которые меня пугали.
Мы въехали прямо к ним. В лощине горел небольшой костер, и они готовили дичь к жарке. Я остался верхом, глядя на них сверху вниз с той высокомерной уверенностью, которой я не чувствовал. Максимин спешился и начал молчаливую, преувеличенно благочестивую молитву перед святилищем, которое, насколько я мог видеть, представляло собой старый мавзолей с крестом наверху.
«Они послали какого-то чёртова мальчишку разобраться с нами!» — слова были произнесены по-английски с явным презрением. «Неужели эти латины не могут держать своих петухов подальше от всего?»
«Убейте их обоих». Из темноты раздался другой голос. «Я же говорил, что вся эта чертова история – дело сомнительное. Заберите эту дрянь, посидите здесь два дня, а потом выполняйте приказы какого-то мальчишки и священника. Что-то это всё дурно пахнет, и дело явно не в моем хрене. Убейте их обоих, говорю я, и заберите золото. Мы здесь уже достаточно долго». Это был еще один крупный мужчина с усами, которые в тени костра, казалось, тянулись до пояса. «Следующее, что он скажет – это что их послал Одноглазый».
«Ваша миссия выполнена», – протянул я, в голосе звучало легкое нетерпение. «Загрузите для меня дрянь и возвращайтесь в Павию». Вероятно, почувствовав мое напряжение, лошадь под мной заерзала и заржала. Я взял ее под контроль.
«У меня нет целой ночи, чтобы сидеть здесь с вами», — добавил я, явно теряя терпение.
«Я думал…» — ответил первый голос.
«Тебе платят не за то, чтобы ты думал», — огрызнулся я. «Тебе было велено ждать здесь инструкций. Я принес тебе инструкции. Загрузи для меня, что велено, и проваливай».
Я попытался вставить Одноглазого в инструкции, но не был уверен, как с ним поступить. Поэтому я добавил: «Мне нужно самому спуститься и пересчитать золото?»
Внезапно подозрительно первый голос сказал мне, что в этом нет необходимости. Неужели я думал, что они просто «чертовы бандиты»?
«Что я думаю — это мое дело», — медленно произнес я. «Я пришел сюда не для того, чтобы обмениваться словами. Мне нужно, чтобы все было сложено передо мной, и чтобы был свет, чтоб все видеть».
Я добился своего. Из огня вытащили кусок горящего дерева, и пара мужчин суетливо метались взад-вперед в лучах света с еще несколькими кожаными сумками, похожими на те, что я видел утром. Каждый раз, когда одна из них с грохотом падала на землю, я слышал приглушенный звон монет.
«Я насчитал двадцать восемь», — сказал я, повышая голос. «А где остальные?»
«Вы опоздали с инструкциями». Голос был нервным, почти жалобным.
«Я сказал, что нам не нужна дополнительная помощь», — пробормотал новый голос по-английски. «Эти ублюдки отрубят нам руки. „Могу поверить парочке кентских ублюдков“», — продолжил голос, цитируя строчку из песни, которую я слышал давным-давно в таверне в Винчестере.
«Вы услышите о пропавшем золоте, когда я составлю отчет…» — добавил я. — «Теперь перейдём к остальному».
Большой Усач вышел вперёд с большой сумкой. Из неё он вытащил небольшой ларец. Даже при плохом освещении я мог разглядеть его изысканное оформление – весь из золота, инкрустированный драгоценными камнями.
«Мы ничего не трогали», – сказал он. «Мы знаем Веру». Он передал ларец Максимину.
«Спасибо, сынок». Голос Максимина был хриплым. Он поставил ларец на землю и открыл его. Его руки дрожали, когда он отодвинул небольшой кусок ткани. Он благоговейно смотрел на содержимое некоторое время, затем все закрыл. «Наш общий отец обратит внимание на твою набожность в Последний день».
«Вот это тебе тоже понадобится», – сказал Большой Усач. Он снова полез в заднюю часть ларца и вытащил три запечатанных письма. Он передал их мне. Не глядя на них, я отдал их Максимину. Он бегло взглянул на них и положил рядом с ларцом.
«Хорошо», – сказал я теперь уже деловито, – положи двадцать этих мешочков в мою седельную сумку. Остальное – к отцу Константину». Я кивнул Максимину.
Чтобы успокоить свои ужасно расшатанные нервы, я мысленно досчитал до пятидесяти, пока упаковывали седельные сумки. Наконец, всё было сделано.
Когда мы были готовы отправиться в путь, первый голос спросил: «Какой пароль нам взять с собой?»
«Кентербери», — ответил я, произнеся первое слово, которое пришло мне в голову. Я назвал его по-английски: «Кантварабург». Я прикусил язык и проклял свои нервы. Я чувствовал подозрительные взгляды.
Я рассмеялся, добавив: «Скажите, что вы говорили с Флавием Аврелианом. Они поймут».
Наконец, мы на лошадях спустились к дороге. Гладкие плиты под ногами... Я подавил желание подстегнуть лошадь и поскакать галопом…».
На самом деле язык оригинала довольно повседневный и даже грубоватый, и некоторые формулировки я на всякий случай смягчила.
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Вообще, должна признать, у этой книги много общего с другими подобными произведениями, особенно британских и ирландских писателей – вот есть гг-варвар, скорее всего, британец, который по службе, дружбе или от трения шила в одном месте отправился с окраин цивилизованного мира к центру, чтобы там приключаться и, вероятно, что-нибудь расследовать. Иногда бывает, что не варвар, а римлянин, иногда – что не к центру, а к другому отшибу, но детали часто схожие. Портит ли это каждую такую историю? Само по себе нет, так что я каждую подобную книгу открываю с надеждой и хорошими ожиданиями, и в целом каких-то прям серьёзных промахов вроде ещё не было.
Тут всё тоже выглядит максимально канонично в этом плане. Разница лишь в том, как смещаются акценты. Если в исторических романах такого типа про более ранние эпохи фокус делался на вояк и просто праздных и не очень патрициев, то в период средневековья, особенного раннего, на первый план начинает выходить духовенство. И…это привносит определенную новизну и перчинку. То, чего можно было ожидать в книгах про более ранние эпохи, здесь не факт, что встретится, и всё крутиться может начать вокруг вообще других вещей, и вдобавок, когда гг из церковной среды, хочешь-не хочешь, начнешь разбираться, кто там во что верил и с чем был не согласен настолько, что хотел предать противников анафеме и втоптать в землю. И я считаю это ценным для понимания эпохи.
И отдельное спасибо автору за Италию VII века, в том числе Рим, потому что об этом информации днём с огнём не сыщешь. Все знают про позднюю Римскую республику с её сильными демократическими традициями, все знают про блеск и ужасы Римской империи, наслышаны о Восточно-Римской империи/Византии, хотя бы в какие-то периоды, кое-что слыхали про Одоакра и даже Остготскотское королевство, но даже королевство лангобардов после Альбоина – это уже во многом terra incognita, не говоря уже про состояние раннесредневекового Рима, как будто там папы существовали как сферические кони в вакууме. Даже я, вынуждена признать, почерпнула для себя много нового, пока эту книгу читала и готовила этот пост.
Так что, может, приключенческая составляющая не на 10/10, но историческое обрамление отличное, и психологически некоторые персонажи выписаны живо и интересно, и некоторые события и их последствия реально поданы психологически достоверно и могут вызывать эмоции у читателя, а не просто щекотать ум очередными загадками. Так что я продолжу чтение, и обязательно поделюсь результатами в следующей заметке.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь, если ещё не подписались, и жмите колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не спрятали от вас мои новые посты. Любым другим формам отклика и одобрения тоже буду рада.
Вот, наконец-то, я и перехожу полноценно к VII веку н.э. и снова при этом возвращаюсь к Китаю, и к тому же самому сборнику («Путь к Заоблачным Вратам»), о котором уже рассказывала прежде, и где ещё много изумительных рассказов. Но, прежде чем расскажу о ещё паре из них, как обычно – рассказ о том, на каком историческом фоне всё это происходило. И, думаю, сегодня смогу поведать о том, о чём обычно не рассказывают те, кто ещё в той или иной форме повествуют об истории на Пикабу.
В прошлый раз (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.1 «Путь к Заоблачным Вратам»: «Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора») я уже изложила, как весь тогдашний Китай был вновь объединен под властью империи Суй и её первого императора – Вэнь-ди (581-604), и кратко поведала о его реформах. Помимо того, о чём я тогда говорила, можно добавить ещё и его административные преобразования, ставшие базисом для последующих эпох («три государственные канцелярии и шесть министерств», заложение института государственных экзаменов на должность, причем без учета социального происхождения экзаменуемых, разделение чиновников на 9 рангов), разделение империи на 109 префектур, снижение налогов и отмену государственной монополии на ряд товаров (соль и алкоголь), перераспределение пахотной земли и антикризисные меры на случай неурожая, и не только это. Кроме того, как ясно из одного из произведений, которые я уже разбирала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна»), он предпринимал походы против Когурё, но они были куда менее успешны, чем его борьба с кочевниками.
В общем, Вэнь-ди, хоть и был, по сути, узурпатором, но при этом его по праву можно называть великим правителем, потому что он не только объединил страну, прекратив многовековые войны между правителями разрозненных государств, но и многое сделал для процветания своей империи. Однако…Это не прибавило ей долговечности.
Вэнь-ди был женат на Дугу Цзяло (544-602), ставшей благодаря ему императрицей Вэньсянь. Она приходилась матерью, как минимум, девяти его детям, включая и Лихуа, жену Сюань-ди, предпоследнего императора Северной Чжоу, и ещё была сестрой Ли Биню, и тёткой Ли Юаню, о котором ниже я ещё скажу, и о ней снято несколько дорам. Вэнь-ди в какой-то момент начал страдать чрезмерной подозрительностью и отстранил от престолонаследования старшего сына, назначив не без вмешательства супруги наследником их второго сына по имени Ин. В итоге в 604-м году, после смерти Вэнь-ди, Ин стал вторым суйским императором под именем Ян-ди, или для уточнения – Суй Ян-ди (604-618).
Он тоже был довольно активным правителем, правда менее эффективным и сообразительным, и явно не знал, когда надо остановиться. Ещё, будучи принцем Цзинь, он командовал войсками при завоевании Чэнь на юге, а, став императором, не только завершил проекты своего отца (вроде строительства Великого канала и ремонта последних участков Великой Китайской стены), но и начал собственные – при нём его подданные постоянно были заняты строительством и сооружением чего-нибудь – дворцов, дорог, кораблей, осадной техники. Последняя, кстати, пригодилась, потому что Ян-ди стремился расширить свои владения.
Он продолжил грезить о завоевании Когурё и провёл аж три военные кампании против своих корейских соседей в 612-614-х годах, но все неудачные, причем не удалось не только что-то приобрести, но и потери оказались колоссальны. И это после того, как Ян-ди в 605-м году неудачно попытался завоевать Чампу. Кстати, вот тут я должна сделать отступление и рассказать о тогдашних государствах Юго-Восточной Азии.
На полуострове Индокитай в раннем средневековье (V-VII века) существовали уже несколько государств, в том числе Вансуан (544-602) под властью ранних Ли в северном Вьетнаме и Линьи (оно же Лам Ап, II-VIIвв. н.э.) на территории нынешнего южного Вьетнама, а также упомянутый уже мной в одном из прошлых постов Бапном, он же Фунань (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 69.2. «Предание о людях ва» и «Записки о поисках духов») на территории нынешних Камбоджи, Таиланда, Мьянмы и, возможно, Лаоса. Чуть позже зародилось севернее Бапнома государство Ченла, а Линьи вроде как сменилось Чампой (она же Тямпа), которая просуществовала с VII века аж до XVII. Были ещё, конечно, города-государства Пью (Шрикшетра) и города-государства, в какой-то момент вошедшие в государство Татон, в нынешней Мьянме, а также Лангкасука и Паньпань на Малайском полуострове, но о них я сегодня говорить не буду, хотя с ними тоже были торговые и политические связи у соседних крупных царств.
Про вьетнамские государства скажу лишь то, что зародились они ещё в древности, но вьетнамские территории постоянно завоевывались китайцами в рамках их экспансии на юг. Первое китайское завоевание произошло ещё в эпоху Западной Хань (111 до н.э.–39 н.э.) и ненадолго прервалось восстанием сестёр Чынг, о чём мне хотелось бы однажды найти произведение и рассказать отдельно. После их поражения в 43-м году н.э. началось Второе китайское завоевание, которое закончилось только в 544-м году с восстанием Ли Би (он же правитель Ли Нам Де (544-548)), создавшего независимое государство Вансуан со столицей в Лонгбьене (ныне Ханой). Впрочем, оно и 60-ти лет не продержалось, в отличие от отколовшегося ещё во II веке Линьи. Правда, тут надо иметь в виду, что жители Линьи были не вьетами, а тямами (чамами).
В языковом отношении тямы ближе к малайцам и другим австронезийским народам, в то время как вьетнамский язык относится к мон-кхмерской ветви австроазиатских языков, и их предками были, вероятно, народы, населявшие в древности царства У, Юэ и Наньюэ (Намвьет); происхождение же тямов связывают с культурой Са-Хюинь (ок. 1000-200 до н.э.). Культурно вьеты тоже во многом тяготели к ханьцам, а тямы – к народам нынешних Малайзии и Индонезии.
В общем нет ничего удивительного в том, что суйские владыки нацелились на эти земли. В 571-м году Вансуаном в результате узурпации власти стал править кузен (или племянник) основателя этого государства, взяв себе тронное имя Ли Нам Де II. Может, он и неплохо справлялся с управлением, но, когда в 602-м году в его владения вторглись войска Вэнь-ди, не смог ничего придумать лучше, чем отречься от трона и признать власть Суй в обмен на гарантии стабильности и безопасности для своего населения. Эти территории потом перешли от Суй к Тан, и лишь с падением последней вьеты снова обрели независимость.
С Линьи и Чампой было совсем иначе. Линьи было государством индуистским (хотя буддизм в регионе тоже присутствовал, и некоторые правители симпатизировали именно ему) и на официальном уровне пользовалось санскритом. Находилось изначально это государство примерно на территории нынешнего Хюэ в центральном Вьетнаме, и там же, вероятно, находилась первая столица, а потом её перенесли в Симхапуру (недалеко от городка Чакьеу в ныне упраздненной провинции Куангнам в центральном Вьетнаме), когда государство разрослось. У историков, судя по всему, не сложилось единого мнения о том, когда и при каких обстоятельствах название Линьи (Лам Ап) сменилось на Чампа, поэтому нередко эти названия используют как синонимы, хотя, возможно, что изначально это вообще были разные страны, просто потом Чампа расширилась и прихватила соседние земли. Я предполагаю, что название Чампа возникло и закрепилось уже в конце VII-начале VIII века, а до того китайцы слышали только о Линьи, однако название это с 757-го года больше не упоминается в источниках. Короче, с этими странами всё непросто, но сказать о них надо было.
Ближайшим их соседом был Бапном. И примерно в VI веке севернее него зародилась Ченла, которая поначалу была вассалом Бапнома. Ченлу, как и её сюзерена, населяли мон-кхмерские народы, и её первой столицей была Бхавапура, а в VII веке стала Ишанапура (ныне археологический комплекс Самбор-Прей-Кук примерно в 25км от Кампонгтхома в Камбодже, там ещё неподалеку озеро Тонлесап с его водными деревнями, в которое впадает река Сен, в долине которой, в свою очередь, и находилась Ишанапура). Экономика строилась на заливном рисоводстве и в меньшей степени зависела от торговых контактов, чем бапномская. Жители Ченла тоже были преимущественно индуистами (хотя были и буддисты), и, как и их соседи, пользовались санскритом в качестве официального языка. А вообще про Ченлу есть мнение, что это не одно монолитное царство было, а несколько государств, но я в этом сомневаюсь, и дальше станет ясно, почему.
Закончилась история Бапнома тем, что правитель Ченла Бхававарман I (ок. 580-598), будучи при этом предположительно внуком Рудравармана I (514-550), начал кампанию против него и явно преуспел. Хотя Бхававарман умер в одном из таких походов, его дядя скончался раньше, и после его смерти Бапном распался, что привело к тому, что его территории постепенно были захвачены братом Бхававармана Махендраварманом (он же Читрасена, пр. ок. 598-610) и племянником Ишанаварманом I (ок. 611-635), и тем самым включены в состав ставшей довольно обширной к тому моменту Ченлы. Её земли тогда охватывали территории Камбоджи, Таиланда, Лаоса и Вьетнама. Кстати, как столицу отстроил город и назвал Ишанапурой именно Ишанаварман около 613-го года, так что с его правлением Ченла, можно сказать, вступила в новую эпоху. Он, кстати, поддерживал дружеские отношения с Чампой/Линьи и отправлял посольства в империю Суй в 616-617-х годах. Кстати, возвращаясь к ней.
Ян-ди в 605-м году напал на Чампу/Линьи, и суйским войскам даже удалось захватить и разграбить её столицу. Но, кажется, поход завершился полным провалом, потому что приличную часть войск выкосила малярия. А потом ещё император додумался напасть на Когурё. Короче, походу, не стоит удивляться, что, в конце концов, в 617-м году на севере его империи было поднято Ли Юанем восстание. Сам император к тому моменту уже успел уехать на юг. Впрочем, его это не спасло. Весной 618-го года он пал жертвой заговорщиков, возглавляемых неким Юйвэнь Хуацзи, предки коего были сяньбийцами, приближенными к правителям ещё Северной Чжоу. И да, он неуспешно пытался то поставить императором нужного ему человека, то стать таковым самостоятельно. И подобное делали по всей стране и другие борцы за лучшее будущее.
В это же самое время на севере Ли Юанем уже был объявлен императором внук Ян-ди Ян Ю под именем Гун-ди (617-618), которому тогда было 12-14 лет. По факту же правил уже тогда сам Ли Юань, с дарованным ему титулом Тан-вана, а, как стало известно о гибели Ян-ди, сверг своего ставленника, поначалу присвоив ему титул Си-гуна, и сам стал императором. Вскоре, в марте 619-го, был убит Юйвэнь Хуацзи, а уже в сентябре, то ли по изначальному плану, чтоб дождаться, пока всеобщее внимание отвлечется от этого, то ли после долгих колебаний Ли Юань отдал приказ избавиться и от Ян Ю. Постепенно, благодаря сыну Ли Юаня, Ли Шиминю, побеждены были и другие соперники клана Ли. После этого Ли Юань остался единственным правителем новой империи – Тан – под именем императора Гао-цзу (618-626).
При Гао-цзу Дасин стал Чанъанем и сохранял это название ещё много веков. Кроме того, у нового императора было много и других дел, помимо переименовывания столицы. Следствием многочисленных восстаний и борьбы за власть стали серьёзные политические, административные и экономические проблемы, и с ними надо было что-то делать. Вот он и делал.
Была отлажена централизованная система государственных экзаменов на должность (кэцзуй), в 624-м году был введен Танский кодекс, свод законов, в основу которого легли как конфуцианские нормы, так и легистские, была упорядочена чеканка монет, что было необходимо после того, как в годы смуты каждый мнящий себя правителем чеканил собственную валюту, ужесточен был надзор за рыночной торговлей и была восстановлена «система равных полей», благодаря чему крестьяне получили земельные наделы в личное пользование, а за это платили натуральный налог и принимали участие в общественных работах, причем участки выделялись как на мужчин, так и на женщин.
Помимо этого, императору пришлось озаботиться безопасностью границ. Его личная психотравма – восточные тюркюты. После смерти Бага-Ышбара-хана (581-587) правил его брат Чоллыг-Джагбу-Бага хан (587-588), а потом сын – Юн-Улуг (588-599), который пытался дружить с империей Суй, но потом у его жены вышел конфликт с Вэнь-ди, который запустил цепочку событий, в результате которой Юн-Улуг был убит в степи, и фактически уже тогда каганат распался на Западный и Восточный. Западным управлял Кара-Чурин-Тюрк (599-603) и затем Нили-хан, и западные тюркюты были скорее проблемой Сасанидов. А Восточным стал править Жангар Киминь-каган (599/603-609), с которым и приходилось иметь дело владыкам империи Суй. Или скорее ему с ними, потому что он во многом был зависим от ханьцев. Так что между каганатом и империей были тогда мир и жвачка.
Но стоило Жангар Киминь-кагану помереть, а Суй под властью Ян-ди ослабнуть, как сын кагана Шибир-хан Тюрк-шад (609-619) развернулся во всю мощь, и тут уже стало не до пирушек и заигрываний. Именно для борьбы с обнаглевшим тюрком и его войсками и отправился в 615-м году Ли Юань на окраины империи, а потом был поставлен наместником Тайюаня, но из-за тюрков и внутренних проблем будущий император конкретно облажался, что и побудило его по предложению Ли Шиминя начать восстание и захват власти. Так что, надо думать, для него борьба с давними врагами стала делом чести, и он организовал строительство крепостей на восточной границе, что, впрочем, особых результатов не принесло, борьба с тюрками шла вплоть до 626-го года, и когда ими стал править Чуло-хан Силиг-бег-шад (619-620), и потом в правление Кат Иль-хан Багадур-шада (620-630). И вот тут я скажу про финальный твист этой части истории.
Бороться с тюркютами Гао-цзу отправлял всё того же Шиминя. И вообще он, походу, по любому поводу запрягал именно его, так что неудивительно, что его все знали и уважали, а он сам, возможно, уже видел себя преемником отца. Но император после того, как ему изрядно надули в уши, решил, что надо придерживаться традиций, и наследником сделал старшего сына, Ли Цзяньчэна, который при этом видел в младшем брате соперника и страшно ему завидовал. Интриги его, в конце концов, закончились тем, что Ли Шиминь прибил и самого Цзяньчэна, и другого своего брата, Юаньцзи, после чего пришёл к отцу и поведал ему об этом. Трудно сказать наверняка, что там было к чему, но почему-то Гао-цзу через несколько дней во всеуслышанье объявил Шиминя наследником (ещё бы, ведь сыновей от жены, госпожи Доу, у него больше не было, хех), а ещё через несколько недель отрекся от трона в его пользу.
Так Ли Шиминь в 626-м году и стал вторым императором Тан под именем императора Тай-цзуна (626-649), и в том же самом году показал, наконец, тюркютам, где раки зимуют. Закончились их бряцанья оружием и взаимные наезды тем, что, когда войска выстроились друг против друга, Ли Шиминь будто бы подъехал к кагану и, схватив удила его лошади, сказал, что либо тюрки согласятся на мир, либо будет битва. Каган согласился на мир, и тюрки вскоре ушли, а вскоре после, в 630-м, Восточно-Тюркский каганат и вовсе оказался в зависимости от Тан и схлопнулся.
И я совершенно не случайно такой упор делаю на эту историю и забегаю так далеко. Именно о временах, что провёл Ли Юань в Тайюане, о событиях в соседних странах, о том, как пала Суй и началась Тан, и об эре «Чжэнь-гуань», что я бы перевела как «Созерцание порядка», в правление Тай-цзуна и рассказывается в сегодняшних новеллах:
«Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»
Время действия: VII век н.э., ок. 605-643гг. н.э.
Место действия: империя Суй, затем империя Тан.
Интересное из истории создания:
Новеллу «Чужеземец с курчавой бородой» написал Ду Гуантин (850-933) – человек явно незаурядный, и о котором можно тоже немало интересного понарассказать. Родился он в уезде Цзиньюнь области Чучжоу (на территории современной провинции Чжэцзян) предположительно в семье высокорангового чиновника, потому что ещё в молодости перебрался в столицу угасающей империи Тан – Чанъань, где получил отличное образование и готовился к государственному экзамену на должность (тому самому кэцзюй), однако в 870-м году он экзамен провалил.
Но Ду Гуантин сделал тот ещё финт ушами. Вместо того, чтобы, утирая сопли, вернуться домой и готовиться к экзамену заново, он взял да свалил на гору Тяньтай в одноименном уезде и заделался там в ученики к даосскому мастеру школы Шанцин, возникшей в конце IV века. На тот момент это была одна из самых влиятельных даосских школ во всей Поднебесной. И о ней тоже тянет понарассказать всякого разного, но мне места не хватит.
В общем, походу парень выбрал дело по душе и преуспел. Потому что уже в 875-м кто-то шепнул императору Сицзуну (873-888) о талантливом молодом даосе, завалившем экзамен, и тот призвал Ду Гуантина ко двору, но уже в качестве даоса, что открыло ему доступ ко многим даосским рукописям. Если это не успех, тогда что это? Особенно, если учесть, что, когда начались волнения в стране, библиотека со всеми этими рукописями сгорела.
В 887-м году Ду Гуантин бросил свою службу и свалил в Чэнду, а потом ещё много лет скитался по сычуаньским горам да обителям в поисках всё тех же вожделенных даосских рукописей, которые читал, приводил в порядок, комментировал и хранил у себя. И так незаметно пролетели почти двадцать лет, после которых Ду Гуантин застал падение империи Тан. На территории провинции Сычуань образовалось государство Ранняя Шу, бывший губернатор и первый правитель коей, Ван Цзянь, тоже заинтересовался тогда уже почти стариком-даосом и дал ему должность при своем дворе. В 923-м году, уже при Ван Яне, Ду Гуантин получил должность высшего академика в литературном ведомстве, однако уже в 925-м году Ранняя Шу пала под натиском государства Поздняя Тан, и карьера знаменитого даоса в качестве государственного мужа на этом закончилась. Спустя несколько лет после этого он умер и своим ученикам объявил, что что боги назначают его администратором подземного мира провинции Сычуань.
Короче, Ду Гуантин был в первую очередь даосом, и его жизнь сама заслуживала того, чтоб о ней кто-нибудь написал фэнтэзю. И да, разумеется, писал он преимущественно о своём, даосском. Но среди всего этого затесался и «Чужеземец с курчавой бородой» (кит. «虬髯客传», «Qiuranke zhuan»), которая вошла потом во многие сборники, включая и тот, о котором я пишу. Для него перевод делала всё та же О. Фишман в 1955-м году. И всё бы ничего, но мне потом пришлось искать и просматривать китайский оригинал. Почему и зачем – скажу дальше.
А вот новеллу «Предсказанный брак» написал уже знакомый по моему прошлому посту Ли Фуянь. Переводили её в разные годы на русский язык и А. Тишков, и И. Соколова. Если совсем коротко, то она посвящена интересному восточноазиатскому (и вьетнамскому) суеверию – о том, что люди, которые должны вступить в брак, с рождения связаны судьбоносной красной нитью, и что бы они, другие люди и не-люди ни делали, эта нить никогда не порвётся, а будет то становиться короче, то длиннее, и так, пока связанные ею не окажутся вместе.
О чём и отрывки:
Основные события рассказа «Чужеземец с курчавой бородой» развиваются на закате империи Суй, примерно в 605-617-х годах. Некий чиновник по имени Ли Цзин пришёл на аудиенцию к Ян Су, которому император Ян-ди дал в управление западную столицу. Ян Су слушал Ли Цзина, развалившись на «диване», и всем своим видом показывал, что ждёт, пока тот уже свалит. В общем, по части своих дел Ли Цзин ничего не добился, зато привлёк внимание одной из служанок Ян Су, которая, потеряв всякие представления о том, как должна вести себя приличная девица, вечерком нагрянула к гг и сказала, что хочет уйти к нему, потому что он показался ей совершенно потрясающим, а у её хозяина дела всё равно идут не ахти. Никто из них не говорил этого прямо, но между строк в их разговоре читалось, что империи Суй-то тоже остается недолго.
В общем Ли Цзин узнал, что девушка носит фамилию Чжан, расспросил её ещё и решил, что почему бы и да…И эта сладкая парочка сбежала не куда-нибудь, я прямиком в Тайюань, где и встретила сначала некого иноземца, а потом и будущего императора. И было это так:
«…По дороге остановились в гостинице, в местечке Линьши; постель была уже приготовлена, мясо почти сварилось. Чжан, стоя перед кроватью, расчесывала свои длинные, касавшиеся земли волосы; Ли Цзин в это время чистил лошадей во дворике у открытой двери. Внезапно на хромом ослике подъехал мужчина среднего роста с рыжей курчавой бородой. Бросив кожаный мешок перед очагом, он прилег на постель и стал смотреть, как Чжан причесывается.
Ли Цзин очень рассердился, но, не зная, как поступить, продолжал чистить лошадей. Внимательно вглядевшись в лицо чужеземцу, Чжан, придерживая одной рукой волосы, другой рукой незаметно подала знак Ли Цзину, чтобы он не сердился. Быстро приведя в порядок прическу, она подобрала полы своего платья и, подойдя к чужеземцу, спросила, как его зовут.
— Моя фамилия Чжан, — ответил тот.
— Я тоже из рода Чжан, значит, можно считать, что прихожусь вам младшей сестрой, — сказала девушка и, поклонившись, спросила, какой он по счету в семье.
— Третий, — ответил он и, в свою очередь, поинтересовался, какая она по счету.
— Старшая из сестер.
Чужеземец обрадовался:
— Я счастлив, что повстречал сегодня младшую сестру.
— Господин Ли, идите сюда, познакомьтесь с третьим старшим братом! — позвала девушка.
Ли Цзин поспешил поклониться. Когда все уселись, чужеземец спросил:
— Что за мясо там варится?
— Баранина; должно быть, уже готова.
— Я очень голоден, — признался чужеземец.
Ли Цзин пошел на рынок за печеными лепешками. Чужеземец извлек из-за пояса нож и разрезал мясо. Все принялись за еду. Когда ужин был окончен, чужеземец собрал остатки пищи и накормил своего осла. Затем обратился к Ли Цзину:
— Судя по всему, господин Ли, вы — ученый из бедной семьи. Как же досталась вам такая красавица?
— Хотя я и беден, — ответил Ли Цзин, — но не ищу богатства. Если бы меня спросил кто другой, я бы не стал отвечать ему, но раз вы, почтенный старший брат, спрашиваете, не стану скрывать. — И выложил все начистоту.
— Ну, и что вы теперь намерены предпринять? — спросил чужеземец.
— Да вот собираюсь бежать в Тайюань, — ответил Ли Цзин.
— Так, так! А моя история совсем в другом роде, — заметил чужеземец, затем спросил: — Скажите, нет ли у вас вина?
— Рядом есть винная лавка, — ответил Ли Цзин и вскоре принес целый доу вина. Когда чаша с вином обошла всех, чужеземец сказал:
— У меня есть кое-какая закуска, согласится ли господин Ли разделить со мной трапезу?
— Не посмею отказаться, — ответил Ли Цзин.
Тогда чужеземец раскрыл свой кожаный мешок и вынул из него голову, сердце и печень человека. Бросив голову обратно в мешок, он разрезал ножом сердце и печень и, поделившись с Ли Цзином, съел их. Затем сказал:
— Это был самый мерзкий человек во всей Поднебесной. Десять лет мне не удавалось поймать его, и вот наконец возмездие свершилось. Теперь и на сердце стало легче.
Помолчав немного, он продолжал:
— Вижу я по вашим, сударь, манерам, лицу и осанке, что вы благородный муж. Не слыхали ли вы о каком-нибудь выдающемся человеке в Тайюани?
— Я знавал только одного, — ответил Ли Цзин, — которого я бы мог назвать настоящим человеком, а все остальные военачальники — чинуши и только.
— Как его фамилия? — спросил чужеземец.
— Он мой однофамилец, — ответил Ли Цзин.
— А сколько ему лет?
— Только двадцать.
— Кто он такой?
— Сын областного воеводы.
— Похоже, что это он. Крайне необходимо повидать его, не можете ли вы помочь мне?
— Мой приятель Лю Вэньцзин очень близок с ним. Через него можно будет устроить встречу. Но зачем это вам? — спросил Ли Цзин.
— Один предсказатель, угадывающий судьбу по облакам, — ответил чужеземец, — говорил мне о том, что в городе Тайюань есть место, где из земли восходит к небу воспарение, и послал меня разузнать об этом. Скажите, когда вы предполагаете прибыть в Тайюань, если отправитесь завтра?
Когда Ли Цзин рассчитал время своего прибытия, чужеземец сказал:
— На следующий день после вашего приезда, едва взойдет солнце, ждите меня у моста Фэньян.
Затем он сел на своего ослика и помчался так быстро, что через мгновение исчез из виду.
Ли Цзин и девушка Чжан были сильно встревожены и удивлены. Долго они не могли опомниться и наконец решили:
— Такой человек, как он, не станет нас обманывать. Ясно, что нам нечего бояться.
Они подхлестнули своих лошадей и в назначенное время прибыли в Тайюань. Чужеземец уже ждал их. Обрадовавшись друг другу, все вместе направились в дом Лю Вэньцзина.
— Я привел к вам искусного физиогнома, который хочет повидать вашего почтенного друга, — солгал Ли Цзин, — прошу вас пригласить его.
Узнав, что чужеземец искусный физиогном, Лю Вэньцзин, обожавший своего друга, немедленно послал за ним. Тот явился без халата, без башмаков, в простой куртке; но держался он с большим достоинством, и внешность его была далеко не обычная. У чужеземца, сидевшего позади всех, при виде его оборвалось сердце; помолчав немного, он выпил несколько чарок вина и сказал Ли Цзину:
— Вот настоящий император!
Ли передал эту фразу Лю Вэньцзину; тот очень обрадовался, так как был того же мнения…».
Но на этом загадочный чужеземец не успокоился, и однажды, спустя примерно 10 лет, стало известно, что он всё-таки достиг определенного успеха.
В те же самые годы (примерно в 628-м), когда Ли Цзин и его жена, сестрица Чжан, узнали об успехе своего давнего знакомого, некий Вэй Гу из Дулина надумал жениться, но у него с этим никак не клеилось, хотя он, походу, искал жену даже далеко за пределами мест, где родился. Один мистический случай, с одной стороны, ему кое-что прояснил, а с другой подтолкнул его к попытке сопротивляться судьбе и даже пойти ради этого на ужасный поступок. И было это так:
«...Гу давно уже мечтал жениться. Он пошел к храму на следующее же утро, когда заходящая луна еще блестела на небе. На ступенях храма сидел старик с мешком и при лунном свете читал свиток. Гу подошел к нему, заглянул в свиток, однако не смог прочитать написанного.
— Что это за книга? — спросил он учтиво. — Я прилежно занимаюсь с юных лет и хорошо знаю всякого рода письмена, включая санскрит, на котором пишут в западных странах, однако я никогда не видел ничего похожего на то, что начертано в вашей книге.
— Конечно, ты никогда не видел ничего подобного, — улыбнулся старик, — ибо такую книгу нельзя найти в этом мире.
— Что же это за книга? — спросил Гу.
— Книга ада, — был ответ.
— Как же могло случиться, что вы, человек из ада, появились в этом мире?
— Ты оказался вне дома слишком рано, поэтому и встретил меня. Ибо с тех пор, как посланцы ада управляют судьбами людей, они должны посещать свои владения. Ведь дороги принадлежат наполовину людям, наполовину — теням, только многие не знают об этом.
— Какими же делами вы ведаете?
— Всеми свадьбами в этом мире.
Гу обрадовался и сказал:
— Я с малых лет остался сиротой, и моею мечтой было пораньше жениться, чтобы обзавестись большой семьей. Однако вот уже более десяти лет я тщетно ищу подругу. В это утро я должен встретить одного человека, чтобы поговорить с ним о браке с дочерью Сыма Паньфана. Станет ли она моей женой?
— Нет! Твоей будущей жене сейчас только три года, и она войдет в твой дом, когда ей исполнится семнадцать лет.
Затем Гу спросил старца, что лежит у него в мешке; тот ответил:
— В нем красные веревки, которыми я связываю ноги тех, кому предназначено стать мужем и женой. Те, кого я соединил этими веревками, рано или поздно станут супругами, даже если их семьи издавна враждуют. Никакие превратности судьбы или большие расстояния не могут разделить отмеченных мною. Твои ноги уже привязаны к той девушке, о которой я говорил, и все твои хлопоты в другом месте напрасны.
— Где же моя будущая жена, и чем занимается ее семья?
— Она дочь женщины, торгующей овощами к северу от вашей харчевни.
— Могу ли я видеть ее?
— Мать всегда берет девочку на рынок. Следуй за мной, и я покажу ее.
Когда рассвело, старик свернул свиток, взял мешок и отправился в путь. Гу последовал за ним. Придя на рынок, они увидели женщину с трехлетней девочкой на руках. У женщины была отталкивающая внешность и только один глаз; ребенок казался еще более отвратительным.
— Вот твоя будущая жена, — сказал старик.
— Я убью ее! — воскликнул Гу в гневе.
— Все попытки твои будут тщетны. Ей предназначено стать уважаемой женщиной благодаря заслугам сына.
С этими словами старик исчез…».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Должна признать, что это не самые потрясающие истории во всём сборнике, но они определенно хороши и полны мистического обаяния. И я только сейчас подумала о том, насколько они оказались похожими по своей главной теме и идее – все попытки бороться с судьбой бесполезны, «чему быть, того не миновать», а чему не быть, того не достичь никакими заслугами и никакими средствами. И работает это по-всякому.
И если 2-й рассказ заканчивается ожидаемо, то 1-й всё-таки не совсем предсказуем. И отчасти дело тут в географии. Это как раз тот момент, из-за которого мне пришлось лезть в оригинал текста. И в оригинале написано то же самое:
«…В это время пришло сообщение от южных инородцев, гласившее: «Тысяча лодок и сто тысяч вооруженных воинов вторглись в Фуюй; правитель убит, и трон его захвачен…».
И я подозреваю тут крупную ошибку. Дело в том, что Фуюй – это название к тому моменту уже давно не существовавшего корейского государства, и оно находилось не к юго-востоку, а к северо-востоку от Чанъаня. А название «Фуюй» лишь одним иероглифом отличается от другого – Фунань, и так китайцы называли…Бапном. Да-да, то самое государство в Юго-Восточной Азии, о коем я рассказывала выше, и которое окончательно было завоёвано как раз в те самые годы Ишанаварманом I, правителем Ченла. И именно это и побудило меня рассказать об этом в историческом экскурсе.
Так что, как это и есть обычно в истории как она есть, всё связано со всем. И, надеюсь, я сумела эту связь показать.
В этом сообществе публикуюсь впервые – прежде посты из этой серии выходили в «Книжной лиге» (и в конце я прикреплю ключевые ссылки, чтобы можно было всё найти) – поэтому для начала кратко расскажу о своей подборке, чтобы не ввести читателей в искушение в заблуждение. Суть моего проекта в том, чтобы помочь людям восполнить пробелы в их знаниях по мировой истории и рассказать о том, что вообще редко попадает в фокус. ↓
Много раз слышала о том, что людям в школьные годы очень не нравилась история из-за сумбурного и фрагментарного изложения, обилия дат и имён, контурных карт, которые надо было ещё самим заполнять. И я могу их понять, хотя меня в моей любви к истории это никогда не останавливало. И вот около трёх лет назад мне пришла в голову идея – рассказывать о мировой истории последовательно, неторопливо и с максимальным охватом, а чтобы это было легко понять и запомнить в качестве материала брать…да-да, художественную литературу, в которой отражаются те или иные страны в ту или иную эпоху.
Кто-то сейчас возмутится и скажет, что в исторических романах обычно от реальной истории мало что остается, и в целом будет прав. Хотя мне попадалось немало произведений, которые реальную историю действительно отражали либо из-за хорошей проработки материала автором, либо из-за того, что автор жил примерно в описываемые времена. И, самое главное, ставку я делала на психологический эффект погружения, при котором читатель просто не может не погрузиться в эпоху (пусть и реконструированную), а, значит, невольно начинает вникать, что да как там было, запоминать последовательность событий, имена и иногда даже ненавистные даты.
Чтобы не спутать выдумку с реальностью, я часто стараюсь отметить, что в книгах, о которых я рассказываю, не сходилось с историческими данными, и делаю предварительно исторические обзоры на период, описанный в книгах. Взялась за этот проект я, потому что проверила на себе, насколько способ этот рабочий. И вот сегодня рискнула опубликовать пост не в «Книжной лиге», а здесь, чтобы, возможно, привлечь интересующихся историей, тем более что сегодняшнее произведение идеально в том плане, что и само является продуктом раннего средневековья, да не где-нибудь, а в Японии.
В прошлом своём посте (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев») я уже рассказывала о нём основное и прошлась по самой ранней истории Японии от периода Яёй до начала периода Кофун. И вот сегодня хочу продолжить рассказ и об этом периоде, и о следующем за ним периоде Асука. Так что, если к этому моменту вы ещё не бросили, предлагаю проехать со мной дальше в далекие V и VI века н.э.
Когда на Западе заканчивала своё существование Западная Римская империя, в Ямато всё ещё правил император Юряку (456-479), который прославился кучей неоднозначных, а то и откровенно дурных поступков, но при этом время его правления в целом можно было считать довольно стабильным.
После его смерти его сыновья от побочных жён, как это уже не раз бывало, принялись делить власть, и победителем вышел Сирага, впоследствии известный как император Сэйнэй (ок. 480-484). Но жизнь у него явно не задалась – правил он недолго, потомков не оставил, даже о месте его захоронения не сохранилось и легендарных сведений. И «Кодзики» повествует занятную историю, как по чистой случайности ответственные люди после его кончины столкнулись с двумя принцами – Окэ и Вокэ, приходившимися родственниками покойному государю, и сделали его преемниками именно их.
Сначала правил император Кэндзо (Вокэ), с 485 по 487, а после него его брат – император Нинкэн (488-498), после которого правителем стал уже его сын – император Бурэцу (498-506). С этим Бурэцу всё тоже весьма неоднозначно. Одни источники описывали его как правителя сомнительных управленческих качеств и добродетелей, где-то он даже сравнивался с Ди Синем, последним ваном династии Шан, который долгие годы творил всякие непотребства, прежде чем его свергли (например, такая точка зрения представлена в «Нихонги»). Другие источники вообще обходят Бурэцу вниманием. При этом, хотя фактическое место его захоронения неизвестно, его почитают в синтоистском храме, официально называемом Катаока-но Ивацуки-но ока-но кита-но мисасаги (傍丘磐坏丘北陵, что переводится примерно как «Северный мавзолей близ холма Катаока-но Ивацуки»), в Имаидзуме (префектура Нара), и в «Кодзики» Бурэцу представлен довольно нейтрально. Там лишь говорится, что у него тоже не было наследников, поэтому правление перешло к его дальнему родичу, позже известному под именем государя Кэйтай (507-531).
(Статуя императора Кэйтая)
Этот Кэйтай был потомком императора Одзина (ок. 390-414 по испр. хрон.) в шестом поколении и ему явно не светило бы управлять Ямато, если б не череда случайностей. Своё положение он закрепил тем, что женился на сестре своего предшественника – принцессе Тасирака, от которой имел сына, впоследствии императора Киммэй.
В годы правления Кэйтая произошло крупное восстание наместника Иваи в провинции Цукуси на острове Кюсю. Интересно тут то, что как раз в тех местах по одной из версий когда-то существовало легендарное Яматай, и это были одни из первых земель, которые первые правители Ямато подчинили себе (либо и вовсе сами оттуда вышли, история та покрыта туманом, своими предположениями я делилась в прошлом посте).
В общем, тот регион постоянно находился в оппозиции Ямато и, видимо, его жители продолжали мечтать о независимости (подкуп тут, если и был, то служил дополнительной мотивацией, на мой взгляд). И в 527-528-х годах наместник Иваи и его соратники будто бы вошли в сговор с жителями корейского полуострова (по распространенной версии из Силла), что было выгодно обеим сторонам, потому как Кэйтай как раз задумал поход в Силла, и Иваи попросту перекрыл морской путь, который служил и как транспортный коридор для военных кораблей, и якобы для получения дани из заморских территорий (Мимана). Так что Кэйтаю пришлось отправить войска на Кюсю, а не в Корею.
В итоге восстание было подавлено, Иваи погиб в бою, а его сын, чтобы избежать ещё более катастрофических последствий, сделал сюзерену щедрый подарок в виде земель с крестьянами, что помогло владыкам Ямато прочнее закрепиться в регионе. Но вместе с тем их противники на Корейском полуострове не дремали, и Ямато впоследствии потеряло Миману (если вообще когда-то ею владело, это вопрос дискуссионный, и современные историки склонны считать вассальные отношения в данном случае сильным преувеличением, но культурные контакты явно были). Хотя при этом есть сведения, что в тот же период всё больше буддийских проповедников в частном порядке отправлялось в Ямато и оставалось там, делая первые попытки распространения буддизма в стране.
После смерти Кэйтая последовательно правили его сыновья от его первой жены, Мэноко-химэ – вначале государь Анкан (531-536), а затем Сэнка (537-539). Примечательно, что по логике ожидалось, что новым правителем станет Киммэй, но чёткого закона о престолонаследии тогда не было, и в результате давления клана Вопарино-мурадзи, из которого происходила Мэноко-химэ, всё вышло так, как оно вышло. Причем фактическое правление Анкана оказалось ещё короче формального, и он только и успел что в другой дворец переехать, перенеся столицу из Магари обратно в Сакураи. Детей у него тоже не было, и трон перешёл его брату. Причем, видимо, права Сэнка были столь зыбкими, что ему пришлось жениться на явно немолодой тётке – принцессе Тачибана, бывшей второй сестрой государя Бурэцу. Но Сэнка в 537-м году было уже 70 лет, так что правление его, ознаменованное продолжавшимся притоком буддийских монахов, не было ни примечательным, ни долгим. И трон после его смерти, наконец-то, перешёл к императору Киммэю, подвинувшему якобы не в меру амбициозную вдову брата.
Если опираться на устоявшиеся датировки, то император Киммэй (539-571) стал первым правителем эпохи Асука (традиционно 539-710-е годы), который, в сущности, можно считать начальным периодом средневековой истории Японии, и назван так он был, очевидно, потому что император в 540-м году в очередной раз перенес столицу в Асуку, которая сохраняла этот свой статус в последующие 154 года, за исключением коротких перерывов.
(Некоторые кофуны выглядят как-то так)
Период Асука начался с упадка культуры курганов-кофунов и характеризовался впоследствии всё большим распространением буддизма, активной международной политикой правителей Ямато, кардинальными изменениями во всех сферах жизни. И началось всё это с Киммэя, который учёл опыт предшественников, так что взял себе побольше жён и стал отцом большого количества детей, в том числе трёх императоров и одной императрицы. Кстати, как раз в годы его правления союз Кая, на территории которой предположительно находилась Мимана, окончательно был завоеван государством Силла (562г.). Несмотря на это земли Ямато так-то ощутимо расширились в период Асука, и оно в числе прочего подчинило себе остров Сикоку.
Преемником Киммэя стал его сын от Ива-химэ, дочери государя Сэнка, император Бидацу (572-585). Тот был рьяным синтоистом и, когда в стране в 585-м году случилась эпидемия, закономерно решил, что всё буддисты виноваты, и боги разгневаны, так что буддизм запретил. При этом в ходе гонений были сожжены многие буддийские обители и статуи. Но, кажется, так Бидацу сам себя на поприще религиозной борьбы переиграл и уничтожил, потому что в том же году он заболел и умер. Шах и мат, синтоисты.
Ну хоть наследников у него было полным-полно, в том числе от его единокровной сестры, тогда ещё принцессы Нукатабэ. Но трон следующим занял его брат, сын Киммэя от Сога-но Китаси-химэ, и родной брат Нукатабэ, который стал известен как государь Ёмэй (585-587). Он, походу, был очень мягкий малый, не любил, когда кто-то ссорится, поэтому буддистам позволил делать, что им хочется в рамках разумного (ещё бы, после того, как его брат на них гнал и помер)). Но это, в свою очередь, не нравилось другим рьяным синтоистам, которые активно плели заговоры. Неизвестно, связано это с тем, что император почил в возрасте примерно 46-47 лет или нет, но после его смерти началась лютейшая борьба за власть.
Основными соперниками тогда стали брат Ёмэя принц Анахобэ (он же Анапобэ) при поддержке клана Мононобэ, в частности Мононобэ-но Мории, и всех рьяных синтоистов – с одной стороны, и другого их брата, принца Хацусэбэ, при поддержке клана Сога, в частности министра Сога-но Умако (ок. 551-626), и всех убежденных буддистов – с другой стороны. Правда вот методы у вторых оказались совсем не буддийские – сначала они окружили и убили принца Анахобэ прямо в его дворце, а потом в бою пал и его верный соратник. Примечательно тут, что оба принца были родными братьями, и их матерью была Оанэ-но-кими из рода Сога, родная сестра Китаси-химэ (матери государя Ёмэя и принцессы Нукатабэ), так что противостояние не было связано с борьбой кланов за трон, а именно с политическим видением будущего страны и религией. И да, глава клана Сога в методах не стеснялся.
После убийства Анахобэ императором стал его брат Хацусэбэ, ставший потом известным под именем императора Сусюна (587-592). Но долго мирные отношения между ним и Умако не продлились. Императору явно не нравилось, что дядя лезет во все государственные дела, так что он, похоже, вознамерился от него избавиться, но был слишком неосторожен при этом. На эту тему есть байка, что он однажды убил на охоте кабана и заявил: «Как я убил этого кабана, так бы я убил того, кого презираю» (в «Нихонги» немного иная формулировка, но суть та же). Дядя был оскорблен и разгневан, и не стал дожидаться, пока племянничек исполнит свои угрозы, так что сам нанял киллера, заказал ему императора, и тот успешно выполнил свою работу.
И вот тут-то начинается самое интересное. Хотя и у государя Бидацу, и у Ёмэя, и у Сусюна были сыновья, Сога-но Умако не позволил занять трон ни одному из них, а выбрал самое неожиданное решение для удержания своей власти, какое тогда можно было придумать – он возвёл на трон свою племянницу, принцессу Нукатабэ, сестру предыдущих императоров (и по совместительству вдову Бидацу), которая впоследствии стала известна как императрица Суйко (593-628) и первая правящая женщина в Японии. Причем все правящие императрицы Японии, за исключением одной, оказались у власти именно в период Асука и следующий за ним период Нара.
Однако по факту Суйко стала скорее удобным компромиссом, и, хотя к её мнению прислушивались (якобы Хацусэбэ возвели на трон по её совету), реальной властью в стране при ней обладали её дядя Умако и племянник – принц Сётоку (ок. 574-622), сын её брата государя Ёмэя и Анахобэ-но Хасихито, женатый на дочери Умако по имени Тодзико-но Ирацумэ.
Именно Сога-но Умако и принц Сётоку и произвели грандиозные реформы в Ямато, которые, по сути, заложили основу для той Японии, которую мы теперь знаем. Уже в 594-м году буддизм был признан в Японии официально и стал, по сути, второй государственной религией, а принц Сётоку основал многие буддийские храмы, в том числе ныне известные Ситэнно-дзи в районе Нанива и Хорю-дзи в Икаруге (префектура Нара). Помимо этого, принцу приписывали создание ок. 610-го года комментарии к трём буддийским сутрам, и они долго считались «первыми японскими книгами». Хотя многие ниточки вели к империи Суй.
(Пагода храма Хорю-дзи)
Кстати, о ней. Министр и принц Сётоку также приложили немало усилий для того, чтобы наладить удобные им отношения с материковыми государствами, и, по меньшей мере, четыре-пять раз посылали посольства ко двору суйских императоров, в том числе в 607-м и 614-м, что стало, по сути, восстановлением японо-китайских отношений после 100-летнего перерыва. Формально японцы просили старшего соседа поделиться вековой мудростью в вопросах буддизма, но по факту они вынесли из этих отношений куда больше.
Именно в этот период начинается активное заимствование всего китайского, в том числе архитектурных традиций, одежды, письменности, философии, научных знаний и да, административного устройства и законов. Так уже примерно в 602-605-х годах году (традиционно указывается 604-й, но это условная дата) принц Сётоку создал самый первый письменный законодательный акт в японской истории – «Законоположение в семнадцати статьях», созданных с опорой на буддизм и конфуцианство. И самое важное в этом положении было то, что оно формировало централизованную государственную структуру с императором во главе и чёткой иерархией. И, по некоторым сведениям, именно принц Сётоку в одном из посольских посланий впервые использовал слово «Ниппон» в качестве названия своей страны вместо Ямато. По другой версии это случилось уже в VIII веке, и тогда же страна окончательно приобрела своё нынешнее название.
Кроме того, в тот же период были составлены первые летописи – «Записей об Императорах» и «Записей о стране», авторство которых приписывается Сога-но Умако, и окончательно был введён в качестве основного китайский календарь. В общем, это, несомненно, был поворотный период в японской истории, и именно на правлении императрицы Суйко обрывается повествование знаменитой хроники, о которой я сегодня и рассказываю –
«Кодзики»
Время действия: V-VII века, ок. 479-628гг. н.э.
Место действия: Ямато (современная Япония).
Интересное из истории создания:
В прошлом посте я уже немного рассказала об этом произведении, но частично повторю то же, что и тогда, а потом добавлю кое-что новое.
«Кодзики» («Записки о деяниях древности») считаются одним из старейших памятников ранней японской литературы и притом священной синтоистской книгой, вместе с «Нихонги» и «Кудзики» (которая, правда, вроде как сгорела ещё в 645-м году, и вообще о её содержании и достоверности существуют разные мнения). Написано данное произведение на китайском языке, но со значительными японскими вкраплениями, либо на тогдашнем письменно-литературном японском языке, но при помощи китайских иероглифов. Поскольку японской письменности (хираганы и катаканы) ещё не было, отделить одно от другого может быть не так-то просто.
Авторами выступили Хиэда-но-Арэ и О-но-Ясумаро, причем о первом человеке, начавшем свою работу по приказу императора Тэмму (673-686), есть предположение, что это была женщина. Тэмму умер до завершения «Кодзики» и, возможно, поэтому работа была приостановлена. Завершил её уже О-но-Ясумаро по приказу императрицы Гэммэй (707-715) в 712-м году (начало периода Нара). И, несмотря на то, что вроде как историческая хроника, она процентов на восемьдесят состоит из мифов, легенд и баек, ещё на десять – из поэзии, а остальное – это уже да, история.
«Кодзики» состоит из трёх свитков, первый из которых посвящён, собственно, приходу богов в наш мир и созданию Японских островов, и в принципе событиям из времен, когда рулили всем боги. Второй рассказывает о первых правителях Ямато, начиная от легендарного Дзимму, и заканчивая чуть менее легендарным Одзином. И, наконец, третий свиток, самый короткий, начинается с правления государя Нинтоку, а заканчивается как раз правлением государыни Суйко. Причём, чем ближе описываемые события к VII веку, тем более они достоверны и корректно описаны, что, впрочем, и логично.
Авторский оригинал «Кодзики» не дошёл до наших дней. Старейшим и наиболее полным вариантом из полностью сохранившихся списков всех свитков «Кодзики» является так называемая «Книга из Симпукудзи», получившая своё название в честь храма Симпукудзи в Нагое, где она хранится. Создание этого варианта монахом Кэнъю относят к 1371-1372 годам.
На русском языке данное произведение тоже издавалось неоднократно, но я читала переиздание 1993-го года от издательства «ШАР» (Санкт-Петербург), в котором использовался перевод со старояпонского, выполненный Е.М. Пинус (1914-1984). Серия называлась «Литературные памятники древней Японии». О самой этой книге я чуть больше скажу ниже.
О чём и отрывки:
Довольно подробно про первый свиток я рассказала в прошлой своей заметке. Поэтому тут больше скажу про второй и про третий. Второй свиток повествует о том, как погибли братья государя Дзимму, а он сам устроил поход против местных жителей на острове Хонсю и таким образом стал основателем Ямато. Если говорить коротко, то многие события второго свитка вращаются как раз вокруг внутренних преобразований и вокруг новых завоевательных походов, как на самом Японском архипелаге (например, таковы походы легендарного военачальника Ямато Такэру, сына государя Кэйко (ок. 337-343гг., испр. хрон.), покорившего племена кумасо на Кюсю и частично эмиси на Хонсю), так и якобы за его пределами (сюда относится легендарный поход не менее легендарной государыни Дзингу, матери императора Одзина (ок. 490-414/415 по испр. хрон.)). Кстати, не могу не процитировать отрывок про этот поход:
«…Этого наследного принца нарекли именем Опотомовакэ-но микото (речь об императоре Тюай, муже Дзингу и отце Одзина) вот почему: когда он родился, в его руке был кусочек мяса, похожий по форме на томо, налокотник для лучников. Потому и дали ему это имя. П о этому признаку узнали, что и в утробе он был средоточием страны. В его царствование учредили миякэ в Апади.
Эта государыня Окинагатарасипимэ-но микото (Дзингу) в те времена часто бывала одержима божеством. Поэтому, когда государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо, он заиграл на священной цитре кото , а его великий министр Такэсиути-но сукунэ, находясь в «песчаном дворике» , испрашивал волеизъявления богов. Когда в государыню божество вселилось, и она поучение изъявила, рекши: « В западной стороне есть земля. В той земле прежде всего есть золото и серебро, а также в обилии имеются разные диковинные сокровища, от которых слепит глаза. Я ныне вручу тебе эту страну» , — так изрекла.
Государь, ответствуя, сказал: «Если взобраться на высокое место и взглянуть в сторону запада, то земли не видно. Там только огромное море», — так рек, и объявив, что это божество спит, отбросил кото и больше не играл, а пребывал в молчании.
Тогда это божество, весьма разгневавшись, изволило поведать: «Эта Поднебесная – не та страна, коей тебе надлежит править. Изволь отправиться единственной дорогой», — так рекло.
Тут Такэсиути-но сукунэ, великий министр, говорит: «С нижайшим трепетом прошу моего небесного государя снова сыграть на этой великой священной цитре», — так молвил. И вот, государь наконец, взял кото и стал нехотя щипать струны. Н о не прошло много времени и звуки священного кото пресеклись. Тут засветился огонь, глянули — а государь уже скончался. Все изумились и испугались, поместили его в «смертный дворец» , собрали в земле Тукуси великую дань для приношении, отыскали прегрешения разные ,таких родов, как свежевание живого, свежевание задом наперед, разрушенье межей, засыпка канав, осквернение калом в запретном месте, соитие родителей и детей, соитие с лошадьми, соитие с коровами, соитие с курами, провели в земле Тукуси великую церемонию изгнания грехов, а великий министр Такэсиути-но сукунэ отправился на «песчаный двор» и [снова] испрашивал повеленья богов.
И поучения, в наставление данные, были в точности, как накануне: «Земля эта — та земля, которой будет ведать священное дитя, пребывающее у тебя, государыня, в утробе», — таково было наставление.
Тогда Такэсиути-но сукунэ: «С нижайшим трепетом вопрошаю: священное дитя, пребывающее в утробе этого божества, нашего божества великого, что это за дитя?» — сказал.
«Дитя мужеского пола», — так ему в изъяснение речено было.
Тогда [Такэсиути-но сукунэ] расспрашивать подробно начал: «Хотелось бы узнать, каково имя этого божества великого, ныне наставления дающего», — так молвил, и ему, ответствуя, речено было: «Это сердце Превеликой богини Аматэрасу. А также трех великих божеств-столпов Сокотуту-но во, Накатуту-но во и Уватуту-но во»…».
После этого, если верить преданиям, сама государыня Дзингу с войсками отправилась на Корейский полуостров и одержала победу над местными владыками, которые обязались присылать дань в Ямато. Дальше во втором свитке идёт речь о государе Одзине, и на этом второй свиток заканчивается.
Про третий я также немного рассказала в прошлом посте, когда процитировала истории из жизни как императора Нинтоку, так и Юряку. Причем по моим ощущениям третий свиток всё больше рассказывал не о завоеваниях, а о государственных преобразованиях, и ещё о семейных делах и неурядицах правящего дома. Вот, например, та самая история про обнаружение принцев Окэ и Вокэ, ставших затем правителями:
«…Когда Ямабэ-но Мурази Водатэ был назначен управителем земли Парима, он отправился отпраздновать постройку нового дома, владел которым человек из этой земли по имени Сизиму. Когда выпили уже достаточно, все стали танцевать. Там было два мальчика, которые следили за огнем и сидели возле очага. Этим мальчикам приказали танцевать. Тогда один из них сказал: «Мой старший брат, танцуй сначала ты!» Тогда старший брат сказал: «Ты сначала танцуй!». Когда они вот так уступали друг другу очередь, собравшиеся там люди смеялись над тем, как они препирались. В конце концов старший брат стал танцевать первым. Когда же младший брат собирался танцевать, он пропел так:
Мой воин
Любимый носит
Меч у своего бедра.
Рукоятка его —
В красной глине,
На перевязи его —
Красный стяг.
Когда завидят красный стяг —
Прячутся за гребнями гор,
Где срезают бамбук —
Макушки его ложатся ровно,
Словно восемь струн кото.
Правил ли Поднебесной
Итинопэ-но Осипа-но Опокими —
Сын государя из аповакэ,
От которого происхожу я!
Водатэ-но Мурази услышал это, удивился, упал со своего сидения и удалил людей, которые находились в помещении. Посадив двух принцев — одного на правое колено, другого — на левое, он плакал и горевал. Собрав людей, он возвел временный дворец, поместил [принцев] в этот временный дворец и отправил гонцов. Их тетка, Ипитоё-но Опокими, услышала о том, возрадовалась и взяла их в [свой] дворец…».
Кроме того, далее можно увидеть и упоминания довольно крупных исторических событий, например, есть упоминание о восстании Иваи:
«Во время этого правления Тукуси-но Кими Ипаи ослушался государя и совершил много непочтительного. Поэтому Мононобэ-но Аракапи-но Опомурази и Опомото-но Канамура-но Мурази были посланы, чтобы убить Ипаи». Правда, почему-то не рассказывается, чем дело кончилось, и о том, как вообще Кэйтэй стал правителем Ямато.
Вообще записи о первых правителях периода Асука в «Кодзики» на удивление лаконичны. Вот, например, так выглядит последняя из них, об императрице Суйко:
«…Его (Сусюна) младшая сестра, Тоёмикэ Касикия Пимэ-но Микото, пребывала во дворце Вопарида и правила Поднебесной тридцать семь лет. Она скончалась пятнадцатого дня третьей луны пятого года Крысы. Её гробница находилась на холме Опоно, но затем была перенесена в большую гробницу, что в Синано».
И на этом, собственно, всё! И в «Кодзики», и в этом моём разделе.
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Частично я своё мнение уже выражала, но тогда ещё, как я признавалась, «Кодзики» я не дочитала. Теперь это произведение я полностью осилила, и вот что хочу сказать. Да, я от своих слов не отказываюсь: первый свиток читать было тяжело – чистая мифология, архаика, в том числе поэтическая, туманная география и практически не читаемые для тех, кто не упарывается по Японии и японскому языку, имена в 5-7 слов, а то и больше. Думаю, многие обратили внимание на не совсем привычные сочетания звуков в названиях и именах – это туда же, язык был иной, этим всё сказано. Например, те слоги, которые сейчас передаются через «х», тогда передавали через «п» (например, «химэ»-«пимэ», «Парима»-«Харима»). Есть и другие фонетические различия, но это самое явное.
Но вот, начиная со второго свитка, читать становится легче. Если знать исторический контекст, с этим вообще нет проблем, и в каком-то смысле второй свиток может стать самым увлекательным. Но вот третий меня неприятно удивил, потому что какие-то истории ещё встречаются в начале, но потом всё сводится к простому перечислению биографических эпизодов из жизни правителей и подробному перечислению их потомков. Про само правление там нет зачастую ничего. Так что тут действительно лучше читать вместе с «Нихонги», как это делала я. Там рассказывается гораздо подробнее и повествование ведется вплоть до 697-го года (если хочется дальше, то это уже надо читать «Сёку Нихонги», «Продолжение анналов Японии», там до 791-го года). Да, все признают, что это не самые надёжные источники в чисто историческом плане, но, во-первых, они всё-таки так или иначе указывают на реальные исторические события и лица, а, во-вторых, в них содержатся поистине ценные сведения по культуре и быту японского раннего средневековья.
Отдельно хочется сказать про издание «Кодзики» 1993-го года, которое я читала. Хотя я всё же думаю, что следовало немного иначе записывать имена и титулы (реально очень длинно выглядело, иногда в других источниках бьют по словам, и это читается гораздо легче), эта книга меня прям приятно порадовала – в ней не только много сносок и комментариев, объясняющих многое из того, что читателю, не слишком погруженному в тему, будет не понятно, но и много фотографий, как артефактов упомянутых и более ранних эпох (Дзёмон и Яёй), так и реконструкций. Да, они вроде бы чёрно-белые, но от этого рассматривать их не менее интересно. В общем, рекомендую эту книгу к прочтению однозначно всем, кто интересуется и историей, и Японией.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь и жмите на колокольчик (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты).
На страницах этого блога я далеко не в первый раз разбираю ромейские (византийские) военные трактаты.
В прошлый раз, обращаясь к источнику VI века — «Стратегикону» императора Маврикия, — мы разобрали основные особенности персов, их достоинства и недостатки.
Теперь же мы рассмотрим советы по противодействию персам.
Им тягостны: стужа, дождь и дуновение южного ветра, ослабляющие силу луков; тщательно выстроенный боевой порядок пехоты; ровное и открытое пространство, благоприятное для нападений контатов(тяжеловооруженные воины использующие копье), для рукопашной схватки или открытого сражения, поскольку в ближнем бою поражающее действие стрел утрачивает свой эффект, а копьями или щитами они не пользуются; внезапные удары в сражениях, в результате которых они обращаются в стремительное бегство и не умеют, подобно народу скифов, делать неожиданные повороты против своих преследователей; нападения или окружения вследствие обхода с флангов или с тыла их построения, потому что они не выделяют из своего строя плагиофилаков (подразделения имеющиее своей целью удлинять фронт собственного боевого построения, с целью избежать окружения), способных отразить сильное нападение; часто также и неожиданные ночные нападения на их лагерь, так как они размещаются в пространстве лагеря беспорядочно и неорганизованно.
Стоит напомнить, что ранее в трактате, Маврикий, напротив, подчёркивает исключительное мастерство персидского войска в скоростной стрельбе из лука.
Итак, для боевых построений следует, как об этом рассказано в книге о боевых порядках, выбирать, насколько это возможно, места ровные, открытые и однородные, не имеющие болот, ям и кустарников, чтобы не деформировать боевой строй. Когда войско подготовлено и выстроено в боевой порядок, не следует оттягивать схватку, если принято решение провести генеральное сражение в определенный день военной кампании. Столкновение или вступление в сражение должно быть произведено с расстояния полета стрелы, равномерно по всему фронту, с разумной плотностью строя и быстротой, чтобы по причине замедленного соприкосновения и вследствие интенсивной вражеской стрельбы на стратиотов(воинов) и лошадей не обрушилось большое количество стрел.
В других местах трактата указывается, что персы, напротив, стараются выбирать местность неровную, так как она более выгодна для лучников. Подобный рельеф затрудняет передвижение противника и мешает сохранению плотного строя.
Если же окажется необходимо дать сражение на неудобной местности, будет лучше одну часть войска выстроить в пехотный боевой порядок, другую в кавалерийский, а не делать на такой местности весь боевой строй кавалерийским. Ведь как мы уже сказали, применение контатов против токсотов(лучники), если контаты не смогут использовать упорядоченный и сплошной строй, повлечет для них большой урон от стрел, и их нападение будет отбито — вот почему местность для сражений должна быть ровной. Но если войско не находится в состоянии боеготовности, не следует вступать в генеральное сражение, но необходимо применять против врагов безопасные для себя нападения и различные ухищрения, используя условия местности. При этом ни врагам, ни своим не должна быть известна причина, по которой откладывается генеральное сражение, чтобы вследствие этого первые не становились отважнее, а вторые не впадали в страх. Повороты или обратные удары при отступлениях следует производить персам не во фронт, но нужно обращаться против их флангов и ударять по их тылам. Ибо персы при преследовании стремятся не разрушать боевой строй, и для тех, кто обратился бы против них вспять, оказались бы легко доступными их тылы. Поэтому если те, которые до этого отступали перед ними, захотели бы повернуть назад и ударить во фронт своих преследователей, они пострадали бы, натолкнувшись на врагов, сохраняющих боевой порядок. Ведь персы в преследованиях действуют не беспорядочно, как скифы, а сдержанно и сохраняя строй. Поэтому тем, кто вновь поворачивает против них, как уже сказано, не следует нападать на их фронт, но нужно стремиться ударить через фланги по их тылу.
Как мы можем видеть из этих описаний, персы представляются высокоорганизованным противником, в отличие от многих других народов, описанных в «Стратегиконе». Война с ними предстает как конфликт двух развитых государств, армии которых подчиняются схожим принципам командования, обучены действовать в строю и встроены в чёткую систему подчинения.
Обычно я так не делаю, но тут уж больно всё сложно завернулось, рассказать хочется, а книг мало. Так что я вынуждена была откатиться по времени назад и пойти на несколько хитростей, ниже скажу, на какие, и по какой ещё причине. Ну и, как намекает название, сегодня речь снова пойдёт о Японии на заре её становления как государства. Так что всем, кто не прочь не только насладиться японской поэзией, но и погрузиться в историю, предлагаю налить себе ароматного зеленого чая и читать дальше, ничего не пропуская.
(Богиня Аматэрасу выглядывает из пещеры, чтобы понять, какого демона происходит)
Рассказ о Японии я начала ещё в одной из старых заметок (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 69.2. «Предание о людях ва» и «Записки о поисках духов»), когда поделилась обрывочной и загадочной историей Химико (ок. 173-248 гг. н.э.), жрицы-правительницы Яматай. Ещё тогда я отметила, что Яматай не было единственным протогосударственным образованием на Японском архипелаге, и что судьба его осталась туманной. Я тогда также предположила, что располагалось оно на Кюсю, а не на Хонсю.
В той же самой китайской хронике упоминались и многие другие вожди и племена, и моё смелое предположение состоит в том, что Химико инициировала дипломатические отношения с Вэй единственно для того, чтобы при помощи этого союза защититься от воинственных соседей. Но переговоры растянулись, помощь никакую ханьцы не прислали (им и самим было не до того), а после смерти Химико и пышных её похорон с человеческими жертвоприношениями новой правительницей-жрицей поставили её тринадцатилетнюю родственницу Дзитяху, но та больше не пыталась наладить отношения с китайскими государствами. И тут вот начинается самое интересное.
Первым японским императором, по сути, основателем Ямато, считается Дзимму, личное имя которого было Кан-Ямато-иварэ-хико или Каму-Ямато-ихарэ-бико, и по легендам он жил в глубокой древности, но по исправленной хронологии его правление пришлось примерно на 301-316-й годы н.э. И ещё у него были старшие братья, которые «сражались ради объединения земель». То есть сам Дзимму и его братья могли быть современниками Дзитяху, если жизнь её оказалось достаточно долгой, а их родители могли застать и Химико. Моё предположение состоит в том, что Дзимму и его родичи либо захватили земли Яматай и породнились с местными правителями через их женщин-жриц, либо получили власть там относительно мирным путём, пользуясь политической нестабильностью в регионе, о которой известно по записям из «Предания о людях ва».
В любом случае, даже, если Дзимму и ряд последующих правителей (т.н. «Восемь незарегистрированных правителей»), и даже Судзин были фигурами легендарными, то это не меняет главного – согласно результатам исследований именно на рубеже III-IV веков зародилось государство Ямато и появилась археологическая культура, давшая наименование всему тому периоду японской истории – Кофун (ок. 300-538 гг. н.э.). Название этот период получил в честь кофунов – погребальных курганов, которые возводили в те времена, в частности, в префектуре Нара.
(Гора Унэби)
Так гора Унэби, одна из т.н. «трёх гор Ямато» (наравне с Аменокагу и Миминаси), также была местом погребений, и считается, что там находятся гробницы легендарных императоров Дзимму, Суйдзэя, Аннэя и Итоку, причем три последних – это некоторые из тех самых «Восьми». По этим «восьми», кстати, пришли к выводу, что почти все они жили примерно в одно и то же время (т.к. были женаты на женщинах одного поколения), и управляли отдельными землями, то есть, похоже, были отдельными вождями большого племенного союза. Если следовать этой логике, то единым правителем Ямато впервые стал только Судзин, он же Мимаки (ок. 324-331), если он действительно существовал. Причем объединения он добился, выйдя победителем из борьбы за власть, а потом военным же путём стал расширять границы Ямато. И ещё предполагают, что его (прото)государство могло завязать отношения с жителями Корейского полуострова в Имна, где существовал племенной союз Кая (ок. 242-562). К слову, это позже, возможно, вылилось в военный союз.
Из интересного в предполагаемом правлении Суйнина ещё и то, что при нём будто бы стремительно распространялась ирригация, отчего росли и урожаи, и население, впервые были проведены соревнования по борьбе сумаи (в будущем сумо) и, благодаря его дочери, возвели святилище в Исэ (прежде всё, что касалось культа Аматэрасу, правитель держал в своём жилище и возил с собой, когда его двор переезжал) и тогда же, возможно, началась традиция выбирать верховных жриц-сайо из девушек императорской семьи, т.к. считалось, что от правильности и чистоты проводимых в Исэ обрядов зависит судьба императорского рода, а вместе с ним и всей остальной страны (ныне храм Исэ один из старейших в Японии). Кроме того, будто бы именно Суйнин повелел заменять при погребении представителей знати людей и животных фигурками-ханива. Такая легенда приведена в «Нихонги» (оно же «Нихон сёки»), но подтверждения ей пока вроде нет.
(Стилистика ханива различается, некоторые выглядели как-то так)
Преемником Суйнина стал Кэйко (ок. 337-343), отец не менее легендарного, чем его предки, полководца Ямато Такэру, который прославился походом против племён кумасо (жили на Кюсю) и эмиси (те, о ком речь в данном случае, жили на Хонсю в районе нынешнего Канто, в т.ч. там, где сейчас Токио). Эти походы раздвинули границы владений Ямато, хотя племена кумасо и эмиси тогда ими полностью покорены и ассимилированы не были, кумасо исчезли лишь в VII веке, а эмиси (которых, между прочим, считают потомками людей эпохи Дзёмон и возможными предками айнов) – ещё позже. Относительно самого Ямато Такэру бытует мнение, что образ его собирательный. После смерти правителя Кэйко его преемником вначале стал старший сын Сэйму (ок. 341-343), а потом на его место встал Тюай (ок. 343-346), сын Ямато Такэру.
Тюай, похоже, стал инициатором похода на Силлу (ну или, если верить мифам, его жена, в которую вселилась Аматэрасу), в ходе которого (или даже до его начала) он погиб. И завершать поход пришлось его супруге, легендарной императрице Дзингу (ок. 346-389), которую иногда отождествляют с Химико, чего, конечно, быть не могло. Объяснений этому дается два – или корейские хронисты просто неудачно взяли инфу о Химико из китайских хроник, или это были две разные женщины, или даже больше двух, т.к образ Дзингу часто тоже считают собирательным.
(Императрица Дзингу в Корее)
Дзингу, если верить «Самгук саги», возможно, совместно с отрядами Каи успешно провела набег на Силлу, и её войска даже осадили Кёнджу. На обратном пути она родила сына, ставшего императором Одзином, при котором была регентом (или даже самостоятельно правила), и с победой вернулась на родину, после чего будто бы не только Силла какое-то время платила Ямато дань, но и Пэкче с Когурё – тоже. Вся эта история с походом окутана мраком, так что достоверно сказать, что да как там было, сейчас невозможно.
Если Дзингу и вправду правила, то по исправленной хронологии Одзин (ок. 390-414/415) правил либо уже после её смерти, либо был её соправителем. Прославился Одзин активной внешней политикой в Корее (о чём сообщает и надпись на «Стеле Квангэтхо-вана» 414-го года, корейский источник «Самкук саги» и японские хроники), а также его правление было отмечено массовой миграцией из корейских и ханьских земель, что могло быть связано с активностью правителей шестнадцати варварских государств в тогдашнем Китае и кризисом власти в Восточной Цзинь.
Иронично тут то, что якобы Одзин сам по старости отстранился и разделил свои обязанности и полномочия между сыновьями, а после его смерти они начали междуусобицу, из которой победителем вышел О-Садзаки, ставший впоследствии (посмертно, как водится) императором Нинтоку (ок. 418-425/427). Легендарные годы его правления стали отставать от предполагаемых реальных всего на сто лет, и, хотя в существовании его всё ещё имеются сомнения, о нём предположительно остались записи в китайских хрониках (там он назван государем Цзанем). Под его руководством были спроектированы и построены защитные валы Намба но Хориэ, предохранявшие равнину Кавати от наводнений, а также вал Ёконо близ современной Осаки. Согласно «Нихон сёки» в годы его правления также случилась очередная война с Силла из-за того, что те не прислали дань. А ещё его первая жена, принцесса Ива, была поэтессой, чьи стихи вошли в «Манъёсю», и я их позже процитирую.
А ещё предполагаемая гробница императора Нинтоку является крупнейшим из ныне известных кофунов Японии и имеет 7 ступеней. Интересно тут то, что и этот кофун, и ряд других до сих пор считаются сакральными местами под защитой Управления императорского двора, и копаться там археологам запрещали вот совсем. И вот только в марте 2024-го вроде как представителям 17 исторических и археологических организаций наконец-то разрешили посетить это место в сопровождении официального эскорта. Это был первый научный визит после Второй мировой войны. Самый первый произошёл, по-видимому, в 1872-м году, когда чиновник Каитиро Касиваги решился туда полезть, после того как часть кургана обнажилась в результате оползня. Оказалось, что тогда оттуда были свистнуты артефакты, которые обнаружились и были выкуплены японцами (Университетом Кокугакуин) тоже только в 2024-м году и стали первыми, происхождение коих из этого кургана не вызывает никаких сомнений, т.к. часть их тем чиновником была зарисована.
(Курган императора Нинтоку. И да, он похож на замочную скважину. Если посмотреть на карте, то видно и другие такие же курганы вокруг, поменьше. Что бы это могло значить?)
После Нинтоку последовательно правили его сыновья – сначала Ритю (ок. 426/427-431/432), о котором известно лишь то, что его родной брат, Суминоэ-но Накацу, организовал против него заговор, но в итоге и своего не добился, и сам погиб, после Ритю правил его другой младший брат – император Хандзэй (ок. 432-437/437), время которого было спокойным, и страна при нём процветала, а потом их брат – Ингё (ок. 438-453). Ингё предположительно оказался тем, кто ввёл в Ямато китайский календарь, поэтому, начиная с 453-го года, датировки правлений японских правителей и крупнейших событий стали совпадать с «исправленной хронологией» и датами китайских хроник.
А ещё Ингё стал отцом двух следующих императоров – Анко (ок. 453-456) и Юряку (ок. 456-479). Про первого рассказывается, что он стал императором, потому что его старший брат развлекался с сестрой в стиле «Игры престолов», и поэтому все сказали «фу», и отстранили его от власти, а потом отправили в ссылку, где он и его сестра/любовница наложили на себя руки (т.е. на тётке, мачехе и единокровной сестре у них жениться – это ок было, а тут вдруг не проканало, странно).
У них там вообще из-за дел любовных постоянно какие-то драмы случались. Вот государь Анко пытался устроить брак сестры принца Опокусака-но Опокими и своего брата, послал к нему ради этого некого Нэ-но Оми, а тот возьми и этого Опокусаку оклеветай, да так, что тому каюк пришёл. И император ещё додумался в императрицы себе взять его вдову и вместе с ней приблизил к себе её малолетнего сына по имени Маёва-но Опокими. Ну тот, когда подрос, Анко и прирезал из мести за невинно убиенного отца.
После этого его сын, впоследствии император Юряку, под якобы даже благовидными предлогами поубивал других потенциальных наследников и сам стал императором. Японовед Ф. Бринкли даже высказал версию, что и с Анко расправился Охацусэ-но-вака-такэру (Юряку), а не его сводный брат.
(Буйный император Юряку)
Да и вообще, если судить по «Нихон сёки» и «Кодзики», то император этот был тот ещё чудак на букву «м», и даже в историю вошёл с прозвищем Дай-аку-тэнно (大悪天皇), что переводится как «Великий злой император». И это прозвание показательно: с одной стороны Юряку творил много всякой дичи, с другой прославился и более благовидными делами – например, поощрял ремесла и искусства, писал стихи, и ещё известен тем, что впервые перенёс свою резиденцию (из Нанива, ныне Осаки) на место нынешнего города Сакурай в префектуре Нара. До переноса столицы в Хэйан-кё (Киото) дольше этого города столицей были лишь Асука (107 лет) и Хэйдзё-кэ (ныне Нара, 69 лет), ибо постоянной столицы в Ямато тогда всё ещё не было. А ещё с 461-го года, когда в Ямато направило посольство Пэкче (о чём есть записи и у тех, и у других), японские датировки стали совпадать с корейскими.
О долгом правлении и жизни государя Юряку, а также о его предках я предлагаю узнать подробнее из сегодняшних произведений:
Хроники «Кодзики» и поэтического сборника «Манъёсю»
Время действия: III-V века н.э., ок. 301-479 гг. н.э.
Место действия: Ямато (современная Япония) и Силла (современная Республика Корея).
Интересное из истории создания:
Я, пожалуй, ограничусь здесь общей информацией, а подробнее распишу в следующих постах, где опираться буду на оба эти произведения, но по отдельности.
«Кодзики» («Записки о деяниях древности») являются одним из старейших памятников ранней японской литературы и притом священной синтоистской книгой, вместе с «Нихонги» и «Кудзики» (которая, правда, сгорела ещё в 645-м году). Написано данное произведение на китайском языке, но со значительными японскими вкраплениями, либо на тогдашнем письменно-литературном японском языке. Поскольку японской письменности (хираганы и катаканы) ещё не было, отделить одно от другого может быть не так-то просто.
Авторами выступили Хиэда-но-Арэ и О-но-Ясумаро, причем о первом человеке, начавшем свою работу по приказу императора Тэмму (673-686) есть предположение, что это была женщина. Тэмму умер до завершения «Кодзики» и, возможно, поэтому работа была приостановлена. Завершил её уже О-но-Ясумаро по приказу императрицы Гэммэй (707-715) в 712-м году (начало периода Нара). И, несмотря на то, что это типа историческая хроника, она процентов на восемьдесят состоит из мифов, легенд и баек, ещё на десять – из поэзии, а остальное – это уже да, история. Так что я сочла данное произведение для своей подборки более чем уместным.
А вот «Манъё:сю» («Собрание десяти тысяч листьев», а не «мириад», как пишет Вики) – это старейшая японская антология японской поэзии, составленная тоже в период Нара (710-794), но, по всей видимости, на несколько десятилетий позже. Автором последней серии стихов и предполагаемым составителем считается поэт Отомо-но-Якомоти (716-785), но при этом там встречаются образцы поэзии более ранних периодов, в том числе из времен правителей Нантоку и Юряку, что и подтолкнуло меня к тому, чтобы составить свои заметки по Японии эпох Кофун, Асука и Нара вот таким вот нечестным хитрым способом – сначала о периоде Кофун на примере обоих произведений, потом – об Асуке на примере «Кодзики», а потом – о Наре только со стихами из «Манъёсю». Ну или не только, есть одна книга, но пока не знаю, смогу ли её достать.
О чём:
Как и положено добротной средневековой хронике, «Кодзики» начинают своё повествование, можно сказать, от сотворения мира, и рассказывают о том, как в этот самый мир не ясно откуда явились несколько поколений богов, последними из которых были знаменитые Идзанаги и Идзанами, коих остальные боги отправили на землю, чтобы они что-нибудь сделали с бесформенным бушующим океаном. Ну они спустились и сделали, а потом поженились и стали плодить не только вполне себе антропоморфных богов и богинь, но и острова Японского архипелага, и другие странности. В числе прочего у божественной четы родился бог огня Кацугути, и в ходе своего рождения нанёс матери существенный урон, из-за чего она заболела и спустя время скончалась, после чего отправилась в Ёми-но-куни, Страну Мрака.
(Это моё любимое изображение Идзанаги и Идзанами. Ожерелья и здесь, и на других картинках, по виду, составлены из камней магатама (в виде запятой), которые имели культовое значение и были очень популярны в эпохи Дзёмон, Яёй и Кофун)
Безумно любивший жену Идзанаги отправился к богам и стал спрашивать, как же так, и нельзя ли ему как-то свою супругу оттуда вернуть. Боги пожали плечами и ответили что-то в стиле «Ну удачи тебе и терпения», что бог истолковал как разрешение, прошёл через глубокую скальную пещеру в Страну Мрака и там отыскал Идзанами, которой и поведал о своём намерении. Она же ответила, что вряд ли что-то получится, потому что она уже отведала местной пищи, но пообещала пойти и узнать у местных божеств. И так долго не возвращалась, что Идзанаги сам высек огонь и, освещая себе путь, пошёл её искать, а, когда нашёл, то взору его предстало, мягко говоря, неприглядное зрелище. Неловко было всем. Но Идзанами особенно, потому что она воскликнула «Ты мне стыд причинил!» и погналась за бывшим мужем, чтобы его за свои душевные муки от души покарать. Погоня не увенчалась успехом, шантаж тоже не помог, и, несмотря на явно ещё теплящиеся меж ними чувства, боги окончательно разорвали своё супружество.
После этого Идзанаги омылся в чистой воде, чтобы смыть с себя скверну смерти, и при его омовении появились новые боги, включая Сусаноо и Аматэрасу, ставших родителями Амэ-но-осихомими-но-Микото и тем самым предками императорской династии…Вот, собственно, об этом и о детях, внуках и правнуках этих божеств и идёт речь в первом свитке.
Что касается «Манъёсю», то стихи в нём подразделяются на четыре периода, и первый условно начинается от правления императора Юряку и завершается переворотом Тайка (645), но встречаются там стихи и более ранних времен. Следуют они не по хронологии и касаются очень многих вещей, так что тут проще раз показать, чем много раз рассказывать.
(Кстати о листьях, японцы-синтоисты очень почитали растения и любили всякие деревья, цветы и листья. Дерево сакаки (клейера яп.) - скорее всего на картинке она - священно в синто, а из листьев митуна-касипа (мб это аралия пятицветная), возможно, пили саке)
Отрывки:
Правитель Нинтоку был тем ещё бабником, как и большинство его предков-мужчин, но в отличие от большинства из них выбрал себе в качестве первой и главной жены весьма ревнивую и непокладистую особо – принцессу Ива (она же Ипа-но Пимэ-но-Микото на старояпонском языке). И ему приходилось пускаться на хитрости, чтобы повеселиться с понравившимися женщинами и девушками, и о том, чтоб официально на ком-то ещё жениться, речи даже не шло. И всегда такой расклад, видимо, прокатывал, но как-то раз что-то пошло не по плану…
«…Потом решила как-то государыня устроить пир и отправилась в землю Ки, чтобы набрать листьев митуна-касипа. Государь же взял тогда себе в жены Ята-но Вакииратумэ. Когда государыня возвращалась обратно на лодке, наполненной листьями митуна-касипа, [некий муж], отбывавший трудовую повинность в ведомстве по доставке воды ко двору, который происходил из уезда Косима земли Киби, возвращался к себе на родину; на большой переправе в Нанипа он встретил отставшую от всех лодку [некой жены ], служившей в дворцовых хранилищах. Он сказал ей: «Государыня пребывает в таком спокойствии — наверное, она не знает, что государь взял в жены Ята-но Вакииратумэ и день и ночь развлекается с ней?»
Услыша такие речи, служительница хранилищ догнала лодку государыни и в точности передала то, что ей было сказано. Государыня пришла в великий гнев и ярость и побросала в море все листья митуна-касипа, что были в лодке. Вот почему это место называется мысом Миту. Не заезжая во дворец, она направила свою лодку вверх по каналу , проследовав по течению реки Ямасиро. В это время она пропела:
Вверх поднимаюсь
П о реке Ямасиро,
Где гора за горой,
Вверх поднимаюсь.
П о берегам реки
Дерево растет сасибу,
Дерево сасибу.
А под ним
Растет
Чистая камелия
С листьями большими.
Как те листья
Блестящие,
Как те листья большие —
Так и ты, мой господин…».
А дальше там была та ещё драма, от которой устали все придворные, и в итоге ухитрились помирить государя с государыней, но – как – я умолчу.
Помимо этого, как я и говорила, стихи Ива-химэ, посвященные супругу, вошли в сборник «Манъёсю». Вот некоторые из них:
«Так много дней прошло,
Как ты ушел, любимый,
Пойти ли в горы мне тебя искать,
Спешить ли мне к тебе навстречу,
Иль оставаться здесь и снова ждать и ждать?..»
и
«Пока живу, я буду ждать, любимый,
Я буду ждать, пока ты не придешь,
О, долго ждать!
Пока не ляжет иней
На пряди черные распущенных волос...».
(Изображение императора Нинтоку, хотя на самом деле так одевались в эпохи Нара и Хэйан, а ближе к периоду Кофун изображение Юряку выше)
Не меньшим бабником был и потомок Нинтоку – император Юряку. Только, если Нинтоку в целом со своими женщинами обращался бережно и всех помнил, то Юряку тем же похвастаться не мог.
«…Ещё, уже в другое время, государь совершал путешествие и прибыл к реке Мива. У реки была девушка, которая стирала белье. Она была очень красива. Государь спросил девушку: «Ты чья?». Отвечала: «Меня зовут Пикэтабэ-но Акавико». Государь повелел: «Не выходи замуж. Вскоре призову тебя». Сказав так, вернулся во дворец.
Акавико почтительно ждала государя, и так прошло восемьдесят лет. И тогда Акавико подумала: «Много лет прошло, пока я ждала повеления государя. Тело стало худым и увяло, надежды больше нет. Но если не покажу, как я ждала, не смогу побороть печаль». Подумав так, она приказала поставить сотни столов с подарками и пришла, чтобы преподнести их [государю]. Государь же уже забыл о своем обещании. Он спросил Акавико: «Как тебя звать, старуха? Зачем ты пришла?» Акавико отвечала: «В такой-то год и месяц я получила повеление государя и почтительно прождала восемьдесят лет до сегодняшнего дня. Теперь я стала старой, и надежды больше нет. Но я пришла затем, чтобы ты увидел мое [верное] сердце».
Государь был очень удивлен: «Я уже забыл об этом. Но ты оставалась верной мне и ждала меня, попусту растратив свои лучшие годы. Я очень сожалею». В глубине сердца он задумал взять ее в жены, но поскольку она была очень стара, не смог жениться на ней. Жалея ее, он подарил ей песню. В песне говорилось:
Под дубами,
Под запретными дубами
В Миморо —
Девушка, запретная
Как дубрава.
И еще он спел так:
Поле Пикэта,
Где роща молодых каштанов.
Была б она молода —
Я бы спал с ней.
Но она состарилась.
Слезы Акавико промочили рукава ее красных одежд. В ответ на песню государя она спела так:
В Миморо стоит
Священная изгородь.
Долгие годы служила [богам].
На кого положиться мне,
Служительнице богов?
И еще она спела так:
В заливе Кусака —
Растут лотосы,
Цветущие лотосы.
Люди, молодые телом, —
Как ненавижу я вас!
После этого [государь] щедро одарил старуху и отослал ее домой…».
Стихотворение из «Манъёсю», авторство которого приписывают Юряку, тут тоже показательно:
«Ах, с корзинкой, корзинкой прелестной в руке
И с лопаткой, лопаткой прелестной в руке,
О дитя, что на этом холме собираешь траву,
Имя мне назови, дом узнать твой хочу!
Ведь страною Ямато, что боги узрели с небес,
Это я управляю и властвую я!
Это я здесь царю и подвластно мне все,
Назови же мне дом свой и имя свое!».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Скажу честно, хотя объёмы там небольшие, я пока ни то, ни другое не дочитала до конца, ограничившись тем, что мне было необходимо для заметки. В «Кодзики» это два первых свитка и частично третий, в «Манъёсю» – первые два. Но я уже под впечатлением.
Из хорошего тут то, что ни один поклонник японских мифологии, истории и поэзии не уйдёт обиженным. Красоту стихов из «Манъёсю», думаю, я смогла передать даже несколькими приведенными стихотворениями, и, в отличие от стихов в «Кодзики», они в основе своей понятны и близки даже современному читателю.
С «Кодзики» в этом смысле всё куда сложнее, потому что многие песни-ута там архаичны и порой с трудом вообще передаются переводу, а смысл может быть довольно туманным. И, скажу честно, первый свиток читать было тяжело – чистая мифология, архаика, туманная география и практически не читаемые для тех, кто не упарывается по Японии и японскому языку, имена в 5-7 слов, а то и больше. Это было слишком даже для меня.
Но, начиная со второго свитка, где речь идёт про мифического императора Дзимму и его потомков, становится чуть полегче, по крайней мере, уже больше понимания, что вообще происходит. Я почитывала параллельно с «Кодзики» «Нихон сёки», о чём ничуть не жалею – мне это очень помогло. Короче, это произведение читать сложно, но, как по мне, оно того стоит, потому что это основа основ для понимания Японии, японцев и их истоков. А «Манъёсю» читать и вовсе «легко и приятно». Так что всем самым смелым рекомендую ознакомиться и с тем, и с другим. А тем, кто не хочет уходить на такую глубину – только «Манъёсю». Думаю, не пожалеете.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь и жмите на колокольчик, иначе следующие мои посты могут из-за особенностей Пикабу пройти мимо вас. Тем более что два следующих поста о Японии я собираюсь для расширения аудитории публиковать в других сообществах. Там и рассказ об истории поведу дальше, и какие-то новые особенности и моменты этих двух произведений раскрою. Так что давайте не будем терять друг друга. Если кто-то что-то из этого читал, обязательно пишите в комментах, как это было, и зашло ли вам)
(Для тех, кто досюда долистал, интересный спойлер: в центре танцует Амэ-но удзумэ, но она там не просто танцевала, а устроила тру-стриптиз))
