Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 11. Политический Модерн позднего Запада
Политический национализм в позднем Модерне
...Расизм был важнейшей составляющей европейского колониализма, прежде всего англосаксонского, где на «расовом превосходстве белого человека» основывалось право подчинять и обращать в рабство целые континенты. В традиционных Империях древности любые покоренные народы имели свой правовой статус и никому и в голову не приходило обращать их в рабство или считать неполноценными только на основании иного цвета кожи. Европейский расизм возник в Новое время и также являлся искусственной буржуазной конструкцией. Раса столь же воображаемое явление, как и нация. Но в расе подчеркивается биологические особенности как в случае животных – например, породистых рысаков. Типичная внешность того или иного народа, конечно, имеет значение, но идея обосновывать на биологических отличиях социальную и экономическую иерархию – это чистый абсурд. Может быть, дарования и культуры разных народов действительно разные, но между ними невозможно построить иерархию без того, чтобы произвольно не взять один из народов за образец и идеал. А это и есть расизм: отождествление своей культуры (своего цвета кожи, языка, истории, ценностей и т.д.) с универсальным образцом.
Если для одних – прежде всего для англосаксов, которые и создали первые законченные расовые теории – расизм служил оправданием колониального господства и рабовладения, то в других случаях – в нацистской Германии – расизм использовался – также как и национализм, но только более радикальный – для сплочения буржуазного общества, разваливающегося по мере исчезновения традиционных религиозных, политических и социальных институтов. Простого национализма для объединения разрозненных немецких земель Западной и Южной Германии, и совершенно отличной от них протестантской Пруссии в единую «воображаемую Империю» было недостаточно. Поэтому был задействован ультранационализм – то есть биологический расизм, заимствованный у англичан и доведенный до самых абсурдных и бесчеловечных теорий – прославление арийской расы (которая отождествлялась с немцами), объявление иных народов «недолюдьми» (в том числе индоевропейцев – славян или цыган) и массовое их истребление.
И снова для той же чисто прагматической цели – сплотить то, что рассыпалось на атомы с помощью ложной теории.
Антисемитизм, также объясненный на основании расовой доктрины, представлял евреев, разбросанных по всему миру, сплоченной тайной организацией, чья цель состоит в захвате управления над человечеством через финансы, экономику, культуру, прессу, науку, политическое влияние. Эта теория опиралась на текст «Протоколов сионских мудрецов», представлявший собой, вероятно, компиляцию французских антисемитов-оккультистов, которые принесли его в консервативные круги царской России, а оттуда он достиг Веймарской Германии вместе с русскими белогвардейцами, которые только что проиграли большевикам Гражданскую войну и не могли не заметить, что среди вождей их противников очень многие (Троцкий, Зиновьев, Каменев и т.д.) были евреями. Евреем был и Карл Маркс. А упоминание в «Протоколах» масонства в качестве мировой подрывной сетевой структурой, связанной с евреями, еще больше добавляло этой теории правдоподобности, поскольку большинство членов Государственной Думы последнего созыва, которая и раскачала ситуацию в Российской Империи и во многом привела ее к краху, были масонами.
Немецкие национал-социалисты сделали из расизма и антисемитизма самые радикальные выводы, что вылилось в криминальную практику уничтожения целых народов, промышленно организованный геноцид в концентрационных лагерях,привело к огромным человеческим жертвам среди населения Европы и в захваченных частях России, а также среди евреев, проживавших преимущественно как раз на территориях Восточной Европы между Германией и Россией.
Криминальные антигуманные практики нацистов, документально подтвержденные во всем объеме только после окончания Второй мировой войны, после разгрома стран Оси, привели к полной дискредитации политического национализма, биологического расизма и антисемитизма, что нашло свое отражение во многих юридических документах. Это бросило тень на все версии национализма, даже не столь радикальные, и привело к тому, что термины «фашизм» и «нацизм» стали восприниматься как нечто неприемлемое, экстремистское и запрещенное.
Националистические теории подверглись системному осуждению и всесторонней критики, но также с позиции западного европейского Модерна и его политических идеологий, носители которых оказались в стане победителей. Фашизм был расценен коммунистами как «крайняя форма» капитализма, что совершенно неверно, потому, что в Италии и Германии 30-х годов капитал был подчинен государству, а Гитлер ввел в самоназвание своего движение термин «социализм» – «национал-социализм». Либералы же, напротив, толковали фашизм как крайнюю форму социализма, что также неправильно. При этом расизм и антисемитизм в свою очередь не могут считаться отличительными чертами фашизма, поскольку в целом итальянскому фашизму они были не свойственны. Политические идеологии победителей обошлись с политическим национализмом довольно поверхностно, поставив его вне закона и приравняв к чистому злу.

Вестернологический тезис: Фашизм и нацизм являются органичными феноменами западноевропейской цивилизации периода позднего Модерна и сочетают в себе ранний европейский буржуазный национализм национальных государств, атипичный государство-центричный корпоративистский социализм и либеральный англосаксонский колониальный расизм, а также маргинальную теорию «мирового еврейского заговора». Как и две другие политические идеологии (либерализм и марксизм), европейский фашизм вытекает из европейского Модерна и, будучи сугубо современным явлением, не может быть рассмотрен как отголоски традиционного общества. Все апелляции к античности, древним германцам и Средневековью были не более чем эстетическими симулякрами.

Либерализм и коммунизм
...С этого момента не просто начинается взлет либерализма, причем в его наиболее ортодоксальных, англосаксонских и антисоциальных формах, но и обнажается фундаментальный факт идеологической истории человечества: именно либерализм есть судьба Запада. А значит, его тезисы, его философские, политические, социальные и экономические принципы и догмы следует рассматривать как нечто универсальное и абсолютное, не имеющее альтернативы.
По результатам политической истории ХХ века обнаружилось, что либерализм выиграл битву за современность, победив всех своих противников – и справа, и слева. Значительный цикл периода Нового времени завершился триумфом либеральной идеологии, которая получила отныне монополию на контроль и управление историческим развитием. У либерализма не осталось симметричного врага, масштабного субъекта с адекватным историческим самосознанием, убедительной и связной идеологией, серьезными силовыми и материальными ресурсами, сопоставимой технологической, экономической и военной базой. Все, что еще противостояло либеральной идеологии, представляло собой теперь хаотическую совокупность простых помех, погрешностей, одним словом – «шумов», по инерции сопротивляющихся строителям «нового либерального порядка». Это было не соперничество альтернативных цивилизационных и геополитических субъектов, но реактивное и пассивное сопротивление неорганизованной среды. В такой ситуации США как цитадель мирового либерализма перешли в новое качество. Отныне Штаты стали не просто одной из двух сверхдержав, но единственной планетарной мощью, резко оторвавшейся от конкурентов. Французский критик США Юбер Видрин предложил называть Америку отныне не сверхдержавой, а гипердержавой (hyperpower), подчеркивая ее одиночество и ее асимметричное превосходство. С идеологической точки зрения, победа либерализма и возвышение США – это не случайное совпадение, таковы две стороны одного и того же явления. США победили в «холодной войне» не потому, что накопили больше потенциала и вырвались в технологическом соревновании, но потому, что основывались на либеральной идеологии, доказавшей и свою техническую состоятельность, и свою историческую правоту в идеологической войне, подводящей баланс Нового времени. И подобно тому, как либерализм обнаружил свое судьбоносное измерение, США получили наглядное подтверждение своего мессианства, которое в форме идеологии Manifest Destiny еще с XIX в. было символом веры американской политической элиты.
Яснее всего такое положение дел осознали американские неоконсерваторы. По словам одного из их главных идеологов, Уильяма Кристола, «XX в. был веком Америки, а XXI в. станет американским веком».

...Критики такого подхода в самих США – например, классический консерватор Патрик Бьюкенен – утверждают: «Америка приобрела весь мир, но потеряла саму себя». Впрочем, неоконсерваторов это не останавливает, поскольку США они воспринимают не только как национальное государство, но и как авангард либеральной идеологии. И не случайно американские неоконсерваторы вышли, сколь это ни парадоксально, из троцкизма. Подобно тому, как троцкисты настаивали на мировой коммунистической революции, беспощадно критикуя сталинизм и идею построения социализма в одной стране, современные неоконсерваторы призывают к мировой либеральной революции, категорически отказываясь от призывов «изоляционистов» и современных MAGA, сторонников Трампа, ограничиться пределами США и их исторических союзников. Именно неоконсерваторы, задающие тон в современной американской политике, наиболее глубоко осознают идеологический смысл судьбы политических учений на заре XXI в.
Неоконсервативные круги США наиболее адекватно осознают смысл происходящих в мировом масштабе изменений. Для них «идеология» остается важнейшим предметом внимания, хотя и превращается сегодня в «мягкую идеологию», или «soft power» («мягкое могущество»).

Глава 12. Геополитика
Определение «геополитики»
При переходе к интенсивного Модерну в сфере политических наук в ходе изучение закономерностей цивилизаций европейцами (прежде всего британцами) была создана отдельная дисциплина – геополитика, которая начала развиваться с конца XIX века как самостоятельное направление. Смысл геополитики в том, чтобы выработать обобщающую концепцию,совмещающую «большие длительности» с «большими пространствами».
В основе геополитики лежит фактор «большого пространства». Именно «большое пространство» (в пределе – континент) становится главным объектом изучения геополитики. При этом подразумевается, что обобщающие характеристики «большого пространства» остаются неизменными и на протяжении «большой длительности». Понятие «большого пространства» служит выделению в качестве приоритетного критерия географического аспекта цивилизации.

...Основные принципы геополитики разработали швед Рудольф Челлен (1864 – 1922), который ввел сам этот термин, определив геополитику как науку о государстве как географическом организме, воплощенном в пространстве. Но самый большой вклад в нее внес англичанин Хэлфорд Маккиндер (1861 – 1947), заложивший теоретические и методологические основы этой дисциплины. Маккиндер был убежденным британским империалистом, сторонником гегемонии англосаксов и Британской Империи. А свою теорию он создал для того, чтобы дать теоретическое основание Большой Игры – стратегического противостояния Англии с Российской Империи, начавшегося еще в конце XVIII века и с тех пор являвшегося одной из главных целей британской колониальной политики.

...Маккиндер писал: «Кто контролирует Евразию, тот контролирует весь мир». Задача цивилизации Суши – выйти к теплым океанам. Задача цивилизации Моря – не дать этого сделать, замкнув «сердечную землю» во внутренних пространствах.
Маккиндер, впервые предложивший такой анализ, сам служил Верховным комиссаром Великобритании на юге России при генерале Деникине и воплощал свои идеи на практике, считая «белых» силой «морской» (так как союзной Великобритании), а «красных» – «сухопутной». Позже вся история ХХ века, и особенно противостояние двух сверхдержав после окончания Второй мировой войны, подтвердила стратегическое значение Евразии и логику противостояния цивилизации Суши и цивилизации Моря за контроль над «береговыми зонами».

Том 1. Опыт первый. О природе представлений
XVI. Об однородности и разнородности способности представления
...Здесь мы вскоре и выйдем, как я думаю, на правильную позицию. Человеческая душа способна пост-ощущать и принимать в себя определенные сохраняющиеся следы этих пост-ощущений. Для этого у нее есть позитивная, реальная и абсолютная способность, и эта способность является деятельной способностью. Она не есть просто рецептивность; она самодеятельна и оказывает содействие уже тогда, когда внешняя причина производит впечатления на душу. Чем-то подобным является также упругость вибрирующей струны, равно как я и тяжесть продолжающегося качаться маятника. Но более того: величина этой способности человеческой души не является неизменной, но, как самодеятельная способность, она может возрастать. Самодеятельность является в ней переменной величиной. Перцептивная способность допускает не только увеличение действенности этим способом, но и совершенствование, поскольку она является самодеятельной способностью, или способностью, действующей из себя самой, из некого внутреннего принципа. Упругость струны может получить большую или меньшую интенсивность вследствие большего или меньшего натяжения, и тогда она предрасполагается к тому, чтобы вибрировать быстрее и дольше продолжать свои колебания; но ее внутренняя самодеятельность остается равной по величине в том смысле, что для того, чтобы прийти в движение и стать деятельной, она всякий раз должна под воздействием некой внешней причины вновь ударяться, нажиматься, толкаться и пространственно сдвигаться, как и в первый раз, когда она должна была колебаться в том же пространстве. Ведь участие, которое она как сила принимает в размахе отдельного колебания, которое она совершает, и отношение внутренней силы к внешней воздействующей или содействующей причине, неизменно то же самое. Это подводит нас к характерной черте человеческой способности представления. Последняя вначале нуждалась в содействии внешней причины, чтобы модифицироваться определенным образом и принять в себя эту модификацию, заложить ее и сохранить след от нее. Но она сама оказывала содействие и отчасти содержала в себе основание своего собственного причиненного изменения, будучи в такой мере самодеятельной. И эта самодеятельность или самовластность может повышаться как таковая, в результате чего изменяется отношение внутреннего принципа к содействующей внешней причине, и содействие последней по отношению ко всему действию становится неважным и менее необходимым, если должно быть произведено то же самое или похожее действие.
Если эта самодеятельность данной способности повышена до определенной степени, то возникает легкость нового принятия прежней модификации, составляющая воображение, способность во всяком случае до некоторой степени возобновлять прежнюю модификацию, когда не требуется влияния такой причины, какая была необходима для первого ощущения. Вновь вызванные образы во всем сходны с представлениями ощущения, отличаясь от них только живостью и силой. Внутренняя деятельность, акт и сила, действующая в обоих, значит, одна и та же; и все различие между ними в том, что образы производятся внутренне более достаточной для этого силой, возросшей самодеятельностью, тогда как ощущения и первое принятие представлений требуют посторонней и внешней причины.
Ставшая более самодеятельной человеческая способность перцепции есть, стало быть, способность воспроизведения, и более самодеятельное перципирование есть то же самое, что и воспроизведение. Первая переходит во вторую при внутреннем возрастании силы, и тогда появляется различие причин, вызывающих ее к деятельности. Значит, они однородные действия и однородные способности.

...Если самодеятельная способность воспроизведения уже имеется в наличии, то она может возрасти, поскольку она есть самодеятельная способность, и поскольку она вновь извлекает принятые представления. Если придать воображению, которое, как и всякая душевная способность, имеет, так сказать, несколько измерений, большую живость и быстроту; и, стало быть, с этой стороны еще одну степень внутренней самодеятельности; и, напротив, дав ей несколько поотстать в силе вторичного изображения единичных представлений ощущения в их индивидуальной завершенности, — то оно станет силой, способной к тому, чтобы быстро извлекать части целого представления из их связи с другими и отделять их; затем мгновенно и в одном месте связывать, сплачивать, смешивать и объединять несколько представлений, следующих друг за другом в различимые моменты или находящихся в разных местах и в отдалении друг от друга. То есть, она станет самостоятельно формирующей образы фантазией. Выше упоминалось о смешении представлений от слабости воображения, возникающем в результате слияния представлений, которые ослабленное воображение не смогло удерживать отдельно друг от друга. Определенная степень этой слабости есть меньшая степень точного, прочного и четкого воспроизведения единичного, и тоже имеет отношение к творческому гению; тогда как большая сила с этой стороны и большая слабость в плане быстрого воспроизведения составляет компонент сильной памяти. Однако здесь мы пока не принимаем в расчет то, что должно быть еще добавлено к творческому, так же как к историческому гению способностью размышления.

...Путешественник видит какое-то здание, делает затем его зарисовку, которую он убирает в свой сундук для будущего использования. То, чем является для него зарисовка, тем в душе, когда она ощущает, является пост-ощущение.
Не всякое тело, по которому ударяют, затем вибрирует или совершает колебания, как упругая струна и маятник. Этого не происходит с мягким телом. Душа устрицы и полипа может ощущать, т.е. принимать впечатления от окружающих ее предметов; но это может быть чистой рецептивностью, чистым претерпеванием; с этим с необходимостью не связано, что она продолжит колыхаться и тогда, когда ее больше не толкает жидкая грязь, произведшая в ней впечатление. Но если ее способность, благодаря которой она приняла впечатление, есть некая содействующая сила, которая, если только она приняла изменение, тотчас может самодеятельно произвести в себе это действие или удержать его — упругость струны есть лишь пример, но не общий образ всех таких сил — то она может пост-ощущать, непрерывно сохранять полученную модификацию, хотя содействие причины и прервано. Таким образом, способность иметь пост-ощущения зависит от самодеятельности в рецептивности души.

Но чтобы иметь перципирующую способность, от пост-ощущений должен сохраняться след и некоторым образом обособленно, отдельно и отделенно содержаться внутри перципирующей сущности. Даже если всякое изменение в любой вещи имеет свои действия и следствия, никогда полностью не затухающие в ней — это основоположение лейбницевской философии, — то все-таки эти следствия могут так сливаться друг с другом, что ни одно из них никогда не сможет быть вновь воспроизведено внутренней силой субстанции отдельно от всего смутного хаоса остальных. Там, где это должно происходить, должна иметься более высокая степень внутренней модифицируемости; большее место, объем, глубина и утонченность модифицируемой природы, чего не может быть у любой сущности. И если такая степень модифицируемости связана с самодеятельной принимающей способностью; если единичные модификации могут содержаться по отдельности, и каждый сохраняющийся след находит свое собственное место, седалище, точку или фибр, куда он попадает в своей единичности и обособленности и может храниться, оставаясь воспроизводимым; если такова природа модифицируемой сущности, то она наделена перципирующей способностью, способностью принятия представлений.

...Не надо добавлять никакого абсолютного качества, но рецептивность нашей души переходит в перципирующую, воспроизводящую и фантазирующую силу исключительно увеличением или усилением уже имеющегося принципа и при помощи перехода от незаметной к заметной самодеятельности, от предрасположенности к способности, равно как расширением и развертыванием ее вместилища, чтобы сохранять в себе все различные впечатления в достаточно обособленных друг от друга местах. Во всех этих названных действиях обнаруживается один и тот же принцип, та же самая основная сила, те же самые способы действия и те же самые способности. Одно и то же абсолютное качество, изменчивое лишь в каких-то отношениях, производит в каждом особом направлении особенные способности. И поскольку эта основная сила уже от природы предрасположена действовать по всем этим направлениям и уже в первом ее проявлении начинает продвигаться и возрастать в каждом, то можно себе представить, что даже в ее первом действии объединены все различные способности, а именно каждая из них в такой степени, которая никогда не является абсолютным ничто в теоретическом смысле. Но это не мешает тому, что-бы та или иная из них могла бы иметься лишь в качестве элемента, предрасположенности, начала или как бесконечно малое, ненаблюдаемое, о чем можно сказать, что его еще вовсе нет, если брать это выражение в практическом смысле.

О трансцендентных понятиях
...Что касается понятия пространства, то, конечно, мы имеем его не посредством абстракции от внешних ощущений, поскольку эти отдельные изменения и впечатления являются тем, что проистекает в нашей душе из внешних предметов; но не обладаем ли мы им благодаря актам процесса ощущения многих вещей рядом друг с другом, и особенно актам осязания и зрения? Понятие некоего пространства вообще есть всеобщее понятие, образованное из отдельных действий осязания и зрения посредством абстракции и сочинительства. Понятие вполне определенного пространства, а именно целостного пространства, есть индивидуальная идея, собранная воедино из целостного воплощения ощущений зрения и осязания. Сходным образом понятие времени относится к актам ощущения, но только оно находит свой материал во всяком виде ощущений, также и во внутреннем. Так я себе представляю положение дел, и я стал бы ссылаться на опыт, - и опыт должен бы был это в конце решить, если бы здесь было подходящее место для углубления этого вопроса. Хотел ли глубокомысленный философ, который столь проницательно наблюдает за рассудком, г-н Кант, сказать нечто иное, если он считает пространство созерцательной идеей такого рода, каким способность представления чувств координирует по определенным законам ощущения - я ограничу их ощущениями зрения и осязания, а именно, если речь идет об обыденных образах пространства - законам, которые являются для них естественно необходимыми? Я думаю, нет. Способ представления г-на Канта об истоке рассудочных понятий и его употребленные при этом выражения, кажется, изображают положение дел несколько туманнее, чем это должно быть, и чем это делают те выражения, которые я здесь употребил и которые более подходят манере изложения, обычной для новых философов. Может быть, они дают также некоторым невинный повод думать, будто кантовские размышления об этом содержат метафизическое мудрствование, в то время как в них содержатся все же реальные и плодотворные различения подобных вещей, смешение которых постоянно было источником многих темных мест и путаницы в спекулятивной философии.

...У истинных трансцендентных понятий, например, понятий действительности, субстанции, причины и действия, изменения и т.п. для нас сохраняется, следовательно, этот характер. Как внутренние, так и внешние ощущения являются для них материалом, а именно в той мере, в какой рассудок нуждается здесь в материале. Они составляют общую вершину нашего мыслительного здания, на которую можно взобраться, с одной стороны, по лестнице идей о телесных вещах, а, с другой стороны, по лестнице интеллектуальных понятий, ибо они содержат только общее для них обоих. Если бы, таким образом, способность мышления была бы лишена первого класса ощущений, но у нее в полной мере сохранились бы способности сравнивать, судить и умозаключать вместе со вторым классом ощущений, то в ее бы силах было бы еще создать трансцендентные понятия, хотя при обычном движении возвышающегося рассудка более употребляется одна, нежели другая из этих лестниц идей. Исходя из этого способа возникновения, трансцендентные понятия также обладают собственной независимостью в отношении к особенному виду ощущений, от которых они были абстрагированы. Например, понятия действительности, субстанции, как только они стали трансцендентными, более не являются понятиями действительной души, действительных тел. Всеобщее в них, что является их объектом, с отделением всего особенного, что может к этому присоединиться в нашей фантазии, не содержит ничего, что зависело бы от своеобразия внутренних и внешних ощущений, какие бы из них не являлись первым материалом для них, ничего из того, чего бы они не имели в себе, если они были бы абстрагированы от любого другого вида ощущений и представлений единичных вещей. Они являются всеобщим духом, который содержится в обоих классах ощущений и в обоих видах представлений о материальном и об имматериальном и от которого должно быть отделено все собственно материальное или имматериальное, поскольку рассудок должен обладать им в чистоте, с которой он желает употреблять его в трансцендентной философии.

...Кстати, я не хочу здесь впадать в другие ошибки, которые были, конечно, в достаточной мере совершены в основных объяснениях, но которые проистекают по недосмотру, от чего предостерегает всякая логика, хотя здесь - чаще без какого-либо эффекта, нежели в какой-нибудь другой науке. Поэтому я оставляю в стороне то, что следовало бы сказать, например, о прочной определенности понятий. Материала достаточно для многих предостережений. Не замечают определения, смотрят раздвоенно, обе - ошибки одинакового характера, привносят определенные побочные идеи, пропускают другие черты, которые в начале мыслились сообща; посредством того, что рассудок связывает эти тонкие понятия, которые Малъбранш не без оснований называл кружевами, и составляет из них цепь доказательств, они переоформляются во время работы, чего часто не замечают. Конечно, потом их находят достаточно эластичными для того, чтобы делать из них все, что хочется. Но произведенные таким образом мыслительные ряды распадаются сами собой или же позволяют каждому, кто достаточно отважен, пронестись по ним и без труда разорвать. Устранение подобных ошибок находится во власти философов, хотя здесь для этого может быть необходимо несколько больше осторожности, чем это требуется в математике. Философ, а особенно спекулятивный, должен чаще и в еще более сильном смысле повторять о своей науке то, что говорил один старый геометр о геометрии: я не знаю царского пути к ней.

Различные способы возникновения понятий из ощущений
...Абстракция может содержать всеобщее чистых идей ощущений, как всеобщие идеи о родах и видах животных, растений и других действительных тел, которые мы ощущаем. Это без сомнения реальные понятия, которые изображают нам действительно наличные предметы или собственно сходства существующих вещей. Они для мыслительной философской системы как питательные соки для тел. Но поскольку большая часть наших индивидуальных идей уже смешана с добавлениями продуктивной фантазии, также и большинство абстракций не являются абстракциями из чистых идей ощущений. Именно поэтому также и то совместное, что они для нас изображают, состоит не в сходствах действительных и ощущаемых, а самостоятельно выдуманных предметов. Само собой понятно, что реальность подобного вида абстракций не больше и не надежнее, чем реальность индивидуальных идей, из которых они были взяты.

...Дело обстоит следующим образом. Каждое общее понятие, которое мы имеем в нас, индивидуализируется фантазией, как только мы прилагаем усилия для того, чтобы актуально сохранить его в нас для созерцания. Фантазия превращает всеобщее, то есть выдающиеся черты, на которые мы обращаем внимание, в целостный образ, границы которого колеблются и изменяются в каждое мгновение. Часто она делает много подобных образов. Эти образы можно рассматривать как индивидуальные идеи, для которых обыденное понятие является абстрактным. Последнее относится к ним тем же самым способом, дополняются ли образы абстракцией или же имеются в наличии до нее. Голова изобретателя индивидуализирует его обыденные понятия, которые он ранее скомпоновал, как художник свой рисунок на картинах. У того, кто вновь вытягивает из картин рисунок, а из одежд абстракций сами абстракции, порядок является иным, но отношение обоих друг к другу является тем же самым.

О первых общих основоположениях и их реализации
...Сказанное до сих пор касается, в первую очередь, всеобщих основоположений, очевидность которых опирается не на свойство понятий, которые связаны в них или же противопоставлены друг другу, а на необходимости и естественности способа мышления, при помощи которого, следовательно, понятия утверждаются или отрицаются. Каждое суждение есть произведение рассудка, который модифицируется идеями, составляющими, выражаясь искусственным языком, материю суждения. Это есть определенная деятельность, или, скорее, ее воздействие на понятия, которые являются объектом, как, например, возгорание есть воздействие силы огня, если она применяется к воспламеняющейся материи. Каждое суждение, следовательно, является также воздействием, которое имеет свое полное основание в обоих, в природе действующего определенным способом и по определенным законам рассудка и в актуально наличных понятиях, которые модифицируют способность мышления, привлекают к себе ее деятельность и одновременно определяют ее в нечто.

...Суждения: всякая вещь равна самой себе, и из ничего ничего не происходит, являются чистыми способами мыслить, полагать идеи вместе, или отрицать, не обращая внимания на собственное содержание сравниваемых идей. Именно так происходит с принципом противоречия, однако те, кто указывает на последний как на единственный источник всех остальных принципов, представляют себе дело несколько иначе. Согласно их идее, выведенные основоположения по форме являются не чем иным, как тем первым основоположением, но они должны, однако, иметь в себе нечто отличительное, что придает им такой облик, как если бы они были самостоятельными основоположениями сами по себе. Ибо собственное содержание должно лежать в идеях, в понятиях субъекта и предиката, то есть в их материи. Я не разделяю это мнение, и сам рассматриваю их как основоположения, неподдающиеся доказательству. Поэтому я также не могу верить в то, что посредством развития понятий, если оное было бы даже возможно, а оно невозможно из-за их простоты, возможно и позволительно было бы доказать их необходимую правильность. Эта достоверность должна быть в них, так как они даны здесь.

Общие понятия и их реализация
К основоположениям второго класса принадлежит гораздо большая часть тех, которые составляют трансцендентную философию. В них форма или способ связи всегда является одной из таких, которые выражаются в тех самых общих положениях первого порядка или, по меньшей мере, лежат в их основании. Остальное, что свойственно им, как и их всеобщность, зависит от самих понятий. Реализовать их означает то же, что и реализовать всеобщие идеи, которые являются в них субъектами и предикатами. Неясность и путаница, которые находят в столь многих, в том числе в наиболее плодотворных понятиях, снова делают здесь необходимыми психологические исследования, которых не следует избегать, даже если и завершена проверка в отношении предыдущих основоположений. Теория пространства может служить показательным примером. Мы обладаем понятием пространства, и это пространство глубоко и повсюду укоренено в человеческом рассудке - это есть язык одной партии. Этой идее мы и последуем; она есть идея разума, произведение его природной силы. Мы надстраиваем над этим теорию о пространстве, о пространстве вне мира и о пространстве до мира. Свойства этой вещи лежат в данном понятии. Это есть нечто несотворенное, необходимое и бесконечное. Один добавляет, что это есть сама бесконечная сущность; другой объявляет ее свойством высшей сущности или, наряду с Кларком, следствием ее свойств, особенно неизмеримости; а для третьего остается неясным, к какому всеобщему роду вещей он должен приставить пространство, и он, в конечном счете, теряется в темноте понятий. Лейбниц и Вольф, напротив, объявляют это целостное понятие психологической видимостью, хотя она для нас исключительно полезна. Пространство у них есть ничто, как только его воображают себе в абстракции в качестве собственной вещи без действительных тел; оно есть не что иное как пустой образ, подобно образам в грезе, обязанный всей своей реальностью фантазии, и из-за которого разум, если он не знает его природу, либо, подобно путешественнику, завлекается обманчивым светом в болото, либо развлекается спекуляциями, которые являются такими же беспредметными, как и декламации оратора о совершенствах несуществующей персоны. Собственное мнение г-на Канта, которое наиболее близко стоит к лейбницевскому, я вовсе не хочу приводить.

...Все всеобщие понятия имеют свои исток в ощущениях. Следовательно, нужно снова сводить первые ко вторым, то есть отыскивать такие ощущения, из которых их извлекла способность мышления. Тогда реальное в них само обособливается от воображаемого. В этом предписание новейших философов, в соответствии с которым работал Юм в своих исследованиях о некоторых всеобщих понятиях, а другие же вслед за ним; и, по моему убеждению, это есть правильное предписание. Оно является истинным, а именно в том смысле, что есть опытное положение, на которое оно опирается, согласно которому все понятия в рассудке имеют свой материал в ощущениях. Но это также и все. Предписание о том, что следует редуцировать метафизические понятия к ощущениям, на деле есть только лишь очень неопределенное указание, которое, однако, высказывает не больше, чем всеобщее правило о том, что их следует реализовать или что следует показать их совпадение с объектами. Как будет осуществляться подобная редукция и в какой мере она является проверкой реальности понятий? Это именно те вопросы, на которые остается ответить, и при практическом ответе на которые сталкиваются со столькими трудностями, уже многократно приводившими к крушению работы.

О трансцендентных понятиях
...Основная наука должна содержать всеобщие основоположения, исходя из которых мы судим и заключаем о всех вещах вообще, о всех видах действительных сущностей, о духах и телах, об имматериальном и материальном, о бесконечном и конечном. Следовательно, непосредственно вытекает, что общие понятия в этих положениях, как понятия субъектов, так и понятия предикатов, обладают необходимой для этого всеобщностью, так что они должны быть трансцендентными понятиями или, собственно, так называемыми ноциями. Понятия, которые простираются не более чем на объем духовных и материальных вещей и представляют только сходство этих видов сущностей, - эти понятия интеллектуальных вещей являются уже разнообразно определенными и обладающими богатым содержанием идеями, которые не следует смешивать с трансцендентными понятиями так же, как и с понятиями телесных предметов. Первые из названных иллюстрируют свойства имматериальных вещей, вторые - свойства телесных объектов; трансцендентные же понятия - то общее, что есть между этими двумя видами, и именно не что иное, как это: поэтому первой операцией, которая необходима для того, чтобы прийти к общим трансцендентным понятиям, является обособление имматериального и материального от общего им трансцендентного. Это подразумевали временами Лейбниц и Вольф, когда они требовали отличать чувственное и образное от рассудочного, и если г-н Кант столь сильно настаивает на различении чистых рассудочных понятий и понятий чувственного познания, то мне это, в конце концов, кажется сходным с тем требованием, которое я здесь высказываю, а именно отличать собственно трансцендентное. По меньшей мере, его замысел достигается благодаря такому же средству.

...Всеобщие понятия возникают из ощущений. Но имеются два класса ощущений: внешние, ощущения тел и телесных свойств, и внутренние, ощущения нас самих, мышления, воления и т.д. Оба эти класса, целостно схваченные, имеют столь разнородную природу, что они кажутся менее поддающимися сравнению друг с другом, чем какой-нибудь особенный вид одного класса с другим видом того же самого класса. По меньшей мере, протяжение и движение в одинаковой степени не поддаются сравнению с мышлением, чувствованием и волением, как и цвета -- с ощущениями запаха или с впечатлениями осязания.

...Откуда проистекает для нас понятие протяжения и общее понятие о пространстве? Не являются ли ощущения зрения и осязания тем, из чего оно извлекается? Обладало ли бы наше мыслящее Я, если бы оно сохранило все свои остальные виды внешних и внутренних самоощущений, но было бы лишено каждого из этих обоих классов ощущений, еще неким остаточным материалом для того, чтобы образовать понятие протяжения? Я только спрашиваю, и спрашиваю исходя из предпосылки, что не существует таких врожденных понятий, которые были бы наличны в нас без предшествующей работы способности мышления с ощущениями. Если окажется, что без зрения и осязания идея пространства и протяжения не есть и не может быть понятием человеческого рассудка, а именно таковым, каковое актуально действительно наличествует в обыденном человеческом рассудке, то одновременно также решено, что это понятие в основном учении не может иметь места среди трансцендентных понятий*.
* К внутренним ощущениям относятся также чувства о деятельности нашего мышления и видах нашего мышления, из которых берут свой исток понятия мышления и рассудка. Поэтому не является необходимым ограничение, которым Лейбниц хотел дополнить тезис nil est in intellectu, quod non ante tuerit in sensu, a именно: Excepta intellectu (Nouveaux Essais sur Tent. hum. L. 2. С. I. § 2). ...

Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 5. Колониализм
Рабовладение как практика европейского Модерна
Рабство стало неотъемлемой частью колониализма, особенно в контексте атлантической торговли. Рабство как институт практически исчезло в христианскую эпоху или было крайне периферийным явлением. Массовым оно стало именно в эпоху Модерна, когда западный колониализм превратил его в глобальную систему эксплуатации.
Атлантическая работорговля (треугольная торговля) возникла в XVI веке и достигла пика в XVIII веке. Европейцы (португальцы, испанцы, англичане, французы, голландцы) покупали захватывали рабов, устраивая на них настоящую охоту, погружали в трюмы кораблей, совершенно неприспособленных к транспортировке живых людей, где они массового гибли во время перевоза через Атлантику в ужасных условиях. Смертность достигала 20%. В Америке их продавали (поодиночке в США и группами в Латинской Америке) частным владельцам, где они становились их собственностью. Рабовладельцы могли поступать с ними как с животными – бесплатно эксплуатировать, наказывать, пытать, насиловать, убивать. Рабы трудились на плантациях сахарного тростника, табака, хлопка и кофе на условиях, не сильно отличающихся от домашнего скота.
Атлантическая работорговля (треугольник: Европа–Африка–Америка) к 1800 году перевезла 12–15 млн африканцев с пиком в XVIII в. (6–7 млн). Британия транспортировала 3,3 млн рабов, генерируя прибыли до 5–10% годового ВВП (около 2–4 млн фунтов стерлингов ежегодно).
В процессе работорговли в XVIII веке стала доминировать Англия – через Королевскую африканскую компанию, транспортируя миллионы рабов в Вест-Индию и Северную Америку. Общий объем торговли оценивается в 12–15 миллионов человек.
Рабство оправдывалось расистскими теориями, такими как «бремя белого человека».
Великобритания запретила работорговлю только в 1807 году, но сам институт рабства в Британской Империи просуществовал официально до 1833 года.
США отменили рабство еще позже – лишь в 1865 году после Гражданской войны. Политика сегрегации и апартеида по цвету кожи сохранялась в США до 60-х годов ХХ века, а в ЮАР апартеид официально был отменен только в 1994 году.
Вестернологический тезис: Рабовладение в массовом индустриальном объеме является феноменом западноевропейского Модерна, где ведущую роль играла Британская Империя.

Колониализм как явление глобализации
Колониализм можно рассматривать как раннюю форму глобализации – процесса интеграции мира через экономику, культуру и политику с установлением единой общей парадигмы на основе западноевропейской цивилизации Нового времени.

...Параллельно  шла  и  культурная  глобализация:  распространение европейских языков, и прежде всего английского. В колониях насаждались упрощенные,  прагматически  ориентированные  на  стирание  древней идентичности  формы  «христианства»,  активно  внедрялись  европейские правовые системы, политические институты.

Колониальная  глобализация  была  построена  на  эксплуатации, расистской идеологии (часто в сочетании с либерализмом) и неравенстве.

Вестернологический тезис: Современная глобализация есть прямое продолжение колониализма и основана на том же главном принципе – навязывании цивилизационных принципов современной западноевропейской цивилизации всем остальным народам земли в качестве универсального эталона при доминации самого Запада и в его интересах.

Колонизация и капитализм
...Европейские либеральные теоретики (в частности, Адам Смит) полностью игнорируют значение рабского труда и то обстоятельство, что «свободный рынок» изначально опирался на принуждение, усиливая неравенство – африканское население из-за работорговли сократилось на 20 млн. человек.
Евроцентризм экономических учений скрывал истинный вклад неевропейских народов: индийский текстиль и китайский фарфор стимулировали европейские инновации, но представлялись как «пассивные»
ресурсы.

Вестернологический тезис: Успехи в развитии европейской экономики намного более тесно связаны с эксплуатацией колоний и использованием рабского труда, чем утверждают западные экономисты.

Глава 6. Европейский капитализм XVI–XVIII веков
Феномен капитализма
Важнейшим отличием западноевропейского Модерна является феномен капитализма. Это была новая форма экономики, окончательно сложившаяся именно в Европе Нового времени, хотя ее городской (торговый и ремесленный) класс существовал в разных обществах и в разные эпохи. Однако никогда он не становился доминирующим и не перестраивал всю структуру общества, начиная с хозяйства и заканчивая идеологией, на свой лад. Это произошло лишь в эпоху Модерна. Капитализм – чисто западное явление, и он возник как раз в тот момент, когда западная цивилизация прервала связи с традицией, религией, средневековым укладом и была реорганизована на радикально новых началах. Европейский капитализм стал наиболее наглядным выражением этот перехода, который практически во всех сферах представлял собой полное переворачивание традиционных для Западной Европы, христианской цивилизации и греко-римской культуры ценностей. Именно поэтому вполне справедливо считать капитализм революционным явлением: в нем ниспровергалось прошлое Европы и утверждалась совершенно новая всеохватывающая реальность, постепенно ставшая претендовать (как и остальные стороны европейского Модерна) на всеобщесть и универсальность.

Вестернологический тезис: Капитализм представляет собой исключительно западноевропейское явление эпохи Модерна. Он возникает в период перехода от Позднего Средневековья к Новому времени и постепенно становится главной и претендующей на единственность, универсальность и нормативность формой хозяйственного уклада в масштабе всего человечества.

Возрождение и морская торговля как предпосылки капитализма
...В XV веке, особенно в Италии и Нидерландах, развивались протокапиталистические формы: банковские дома (например, Медичи), двойная бухгалтерия и морская торговля. Бродель описывает капитализм как феномен, изначально ориентированный на планетарный масштаб и универсальность – Европа создает глобальную систему через Средиземноморье и Атлантику. Так, торговля специями и шелком с Востоком генерировала прибыли до 200–300% на инвестиции. Вместе с поставкой экзотических продуктов искусственно создавался и повышенный спрос на них. Поэтому с самого начала капитализм строился не просто на удовлетворение насущных потребностей, но на искусственной стимуляции спроса на предметы роскоши и излишества. С самого начала это искажало пропорции органичной экономики, где в основе лежит удовлетворение естественным потребностей людей – в пище, жилье, одежде и т.д.

...Сфера телесного еще в эпоху Возрождения существенно повысила свой социальный статус, и система ценностей постепенно стала смещаться в сторону материальности. Номинализм занижал значение духовных аспектов бытия и оставлял индивидуумов лицом к лицу с материальными предметами – и отныне присвоить их, превратить в объекты частной собственности становилось «естественной» жизненной целью.

Вестернологический тезис: Европейский капитализм представляет собой развитие повышенного внимания к материи и телесным вещам, что формирует одержимость ими и обращает интерес человека к земному и временному в отличию от духовного и вечного.

Буржуа как особый человеческий тип
Вестернологический тезис: Буржуа как социальный тип представляет собой аномалию по отношению к традиционному обществу, но эта особенность обнаруживается в том случае, когда представитель такого типа получает возможность устанавливать законы и правила для всего общества, стремясь превратить себя в универсальную норму.