via yuridmitrich

Известный русский генерал Антон Иванович Деникин, написавший «Очерки русской смуты», не обошел в них своим вниманием и события, связанные с украинизацией армии в 1917-м году.
Возможно кому-то будет интересно ознакомиться с этим событием глазами человека того времени.

Национального вопроса в старой русской армии почти не существовало. В частности, малорусский вопрос не существовал вовсе. Малорусская речь вне официального обучения, песни, музыка приобрели полное признание, и ни в ком не вызывали впечатления обособленности, воспринимаясь как свое русское, родное. В армии, кроме евреев, все остальные элементы ассимилировались довольно быстро и прочно; армейская среда не являлась вовсе проводником, — ни принудительной русификации, ни национального шовинизма.
Еще до 1917 года были созданы национальные части, по различным соображениям. Несколько латышских стрелковых батальонов, пользовавшихся до революции хорошей боевой репутацией. Кавказская туземная дивизия, которою командовал великий князь Михаил Александрович. Она более известна под названием "Дикой" и состояла из добровольцев — северо-кавказских горцев. Едва ли не стремление к изъятию с территории Кавказа наиболее беспокойных элементов, — было исключительной причиной этого формирования. Во всяком случае, эпические картинки боевой работы "Дикой" дивизии бледнеют, на общем фоне ее первобытных нравов и батыевских приемов. Сербская дивизия (потом корпус), составленная из пленных югославян, которая после неудач и потерь, понесенных в Добрудже, в задунайском отряде генерала Заюнчковского в 1916 году, не могла оправиться. Наконец, чехословацкая бригада — из пленных, к осени 1917 года развернутая в целый корпус, сыгравший впоследствии такую исключительную, — и двойственную роль в антибольшевистской борьбе Сибири.
С началом революции и ослаблением власти, проявилось сильнейшее центробежное стремление окраин, и наряду с ним, стремление к национализации, то есть, расчленению армии. Несомненно, потребность такого расчленения тогда не исходила из сознания массы, и не имела никаких реальных обоснований (Я не говорю о польских формированиях). Единственные мотивы национализации заключались тогда, — в стремлении политических верхов возникавших новообразований, — создать реальную опору для своих домогательств, и чувство самосохранения, побуждавшее военный элемент искать в новых и длительных формированиях, временного или постоянного освобождения от боевых операций. Начались бесконечные национальные военные съезды, вопреки разрешению правительства и главного командования. Заговорили вдруг все языки: литовцы, эстонцы, грузины, белорусы, малороссы, мусульмане — требуя провозглашенного "самоопределения", — от культурно-национальной автономии, до полной независимости включительно, а главное — немедленного формирования отдельных войск. В конце концов, более серьезных результатов, несомненно отрицательных в смысле целости армии достигли формирования украинское и польское, отчасти — закавказские. Прочие попытки были пресечены. Лишь в последние дни существования русской армии в октябре 1917 года, генерал Щербачев, с целью удержания Румынского фронта, приступил к широкому расслоению войск по национальным признакам — попытка, окончившаяся полной неудачей. Должен добавить, что только одна национальность не требовала самоопределения, в смысле несения военной службы, — это еврейская. И каждый раз, когда откуда-нибудь вносилось предложение — в ответ на жалобы евреев — организовать особые еврейские полки, это предложение вызывало бурю негодования, в среде евреев и в левых кругах, и именовалось злостной провокацией.
Правительство отнеслось резко отрицательно к расслоению армии, по признакам национальности. Керенский в письме на имя польского съезда (1 июня 1917 года) высказал такой взгляд: "Великий подвиг освобождения России и Польши, может быть совершен лишь при условии, что организм русской армии не будет ослаблен, что никакие организационные изменения не нарушат ее единства... Выделение национальных войск... в настоящий тяжелый момент растерзало бы ее тело, подорвало бы ее мощь и было бы гибелью как для революции, так и для свободы России, Польши и других народностей, населяющих Россию".
Командный элемент относился к вопросу национализации двойственно. Большая часть совершенно отрицательно, меньшая с некоторой надеждой, что, порывая связь с Советом рабочих и солдатских депутатов, создаваемые заново, национальные части могут избегнуть ошибок, увлечений демократизации, и стать здоровым ядром для укрепления фронта и создания армии. Генерал Алексеев решительно противился всем попыткам национализации, но поощрял польские и чехословацкие формирования. Генерал Брусилов самовольно разрешил первое украинское формирование, прося затем Верховного главнокомандующего "не отменять, и не подрывать тем его авторитета". Полк оставили. Генерал Рузский также самовольно приступил к эстонским формированиям и т. д. Вероятно по тем же мотивам, по которым некоторые начальники допускали формирования, но в обратном их отражении, вся русская революционная демократия, в лице советов и войсковых комитетов, восстала против национализации армии. Целый ряд резких резолюций и постановлений послышался со всех концов. Между прочим, и киевский совет рабочих и солдатских депутатов, в середине апреля, в резких и возмущенных выражениях, охарактеризовал явление украинизации, как простое дезертирство и шкурничество, и большинством 264 голосов против 4, потребовал отмены образования украинских полков. Интересно, что таким же противником национализации явилась польская "Левина", отколовшаяся от военного съезда поляков в июне из-за постановления о формировании польских войск.
Правительство недолго сохраняло свое первоначальное твердое решение против национализации. Декларация 2 июля, наряду с предоставлением Украине автономии, разрешила и вопрос национализации войск: "правительство считает возможным, — продолжать содействовать более тесному национальному объединению украинцев в рядах самой армии, или комплектованию отдельных частей исключительно украинцами, насколько такая мера не нарушит боеспособности армии... и находит возможным, — привлечь к осуществлению этой задачи самих воинов-украинцев, командируемых Центральной радой в военное министерство, генеральный штаб и Ставку".
Началось великое "переселение народов".
Еще ранее "председатель украинского войскового генерального комитета" Петлюра разослал своих агентов — к сожалению, русских офицеров, — по всем фронтам, в качестве военных представителей комитета. Помню, такой полковник — не то Павленко, не то Василенко — был и в Ставке, и неоднократно обращался ко мне, скрывая свое официальное назначение, за разрешением украинских формирований, вкрадчиво уверяя, что он — только русский офицер, глубоко предан идее русской государственности и, вместе с своими единомышленниками, стремится лишь ввести в надлежащее русло "стихийное, народное стремление к самоопределению" и дать русской армии здоровые части. Другие агенты разъезжали по фронту, организуя в войсках украинские громады и комитеты, проводя постановления, резолюции о переводе в украинские части, о нежелании идти на фронт под предлогом "удушения Украины" и т. д. К октябрю, украинский комитет Западного фронта призывал уже к вооруженному воздействию на правительство, для немедленного заключения мира...
В качестве главнокомандующего Западным и Юго-западным фронтами (июнь-сентябрь), я категорически воспретил начальствующим лицам входить в какое-либо сношение с "войсковым генеральным комитетом" и его агентами. Но работа комитета продолжалась почти официально, помимо и параллельно командованию, внося неизмеримые затруднения в мобилизацию, комплектование, перевозку и перемещение войск.
Петлюра уверял, что в его распоряжении имеется 50 тысяч украинских воинов. А командовавший войсками Киевского военного округа полковник Оберучев свидетельствует: "в то время, когда делались героические усилия для того, чтобы сломить врага (июньское наступление)... я не мог послать ни одного солдата на пополнение действующей армии... Чуть только я посылал в какой-либо запасный полк приказ о высылке маршевых рот на фронт, как в жившем до того времени мирною жизнью и не думавшем об украинизации полку созывался митинг, поднималось украинское жёлто-голубое знамя и раздавался клич:
— Пийдем пид украиньским прапором!
И затем — ни с места. Проходят недели, месяц, а роты не двигаются ни под красным, ни под желто-голубым знаменем.
Возможно ли было бороться с этим неприкрытым шкурничеством? Ответ на этот вопрос дает тот же Оберучев, — ответ, чрезвычайно характерный своим безжизненным партийным ригоризмом:
"Само собой разумеется, что можно было силой заставить исполнять свои распоряжения. И сила такая в руках у меня была". Но "выступая силой против ослушников, действующих под флагом украинским, рискуешь заслужить упрек, — что ведешь борьбу не с анархическими выступлениями..., а борешься против национальной свободы, — и самоопределения народностей. А мне, социалисту-революционеру — заслужить такой упрек, да еще на Украине, с которой я связан всей своей жизнью, было невозможно. И я решил уйти".
И он ушел. Правда, только в октябре, незадолго до большевистского переворота, пробыв в должности командующего войсками важнейшего прифронтового округа почти пять месяцев.
В развитие распоряжений правительства, Ставка назначила на всех фронтах определенные дивизии для украинизации, а на Юго-западном фронте кроме того 34-й корпус, во главе которого стоял генерал Скоропадский. В эти части, стоявшие обыкновенно в глубоком резерве, двинулись явочным порядком солдаты со всего фронта. Надежды оптимистов с одной стороны, и страхи левых кругов с другой, что национализация создаст "прочные части" (по терминологии слева — контрреволюционные) быстро рассеялись. Новые украинские войска носили в себе все те же элементы разложения, что и кадровые.
Между тем среди офицерства и старослуживых многих славных полков, с большим историческим прошлым, переформированных в украинские части, эта мера вызвала острую боль и сознание, что теперь уже близок конец армии.
В августе, когда я командовал Юго-западным фронтом, из 34 корпуса ко мне начали приходить дурные вести. Корпус как-то стал выходить из прямого подчинения, получая непосредственно от "генерального секретаря Петлюры" и указания, и укомплектования. Комиссар его находился при штабе корпуса, над помещением которого развевался "жовтоблакитный прапор". Старые русские офицеры и унтер-офицеры, оставленные в полках за неимением щиро-украинского командного состава, подвергались надругательствам со стороны поставленных над ними, зачастую невежественных украинских прапорщиков и солдат. В частях создавалась крайне нездоровая атмосфера — взаимной ненависти и отчуждения.
Я вызвал к себе генерала Скоропадского, и предложил ему умерить резкий ход украинизации и, в частности, восстановить права командного состава, или отпустить его из корпуса. Будущий гетман заявил, что об его деятельности составилось превратное мнение, вероятно, по историческому прошлому фамилии Скоропадских; что он истинно русский человек, гвардейский офицер и совершенно чужд самостийности; исполняет только возложенное на него начальством поручение, которому сам не сочувствует... Но вслед за сим Скоропадский поехал в Ставку, откуда моему штабу указано было... содействовать скорейшей украинизации 34-го корпуса.

отсюда

Она писала письма Николаю ІІ, получала похвалы от Деникина, офицерское звание присвоил ей Керенский, была на аудиенции в Белом доме у президента США Вудро Вилсона, в Лондоне встретилась с королем Георгом V, а в 1919 году была принята Колчаком.


Деникин А.И. "Очерки русской смуты"

"Что сказать про «женскую рать»?..
Я знаю судьбу батальона Бочкаревой. Встречен он был разнузданной солдатской средой насмешливо, цинично. В Молодечно, где стоял первоначально батальон, по ночам приходилось ему ставить сильный караул для охраны бараков… Потом началось наступление. Женский батальон, приданный одному из корпусов, доблестно пошел в атаку, не поддержанный «русскими богатырями». И когда разразился кромешный ад неприятельского артиллерийского огня, бедные женщины, забыв технику рассыпного строя, сжались в кучку — беспомощные, одинокие на своем участке поля, взрыхленного немецкими бомбами. Понесли потери. А «богатыри» частью вернулись обратно, частью совсем не выходили из окопов.
Потом один из женских батальонов остался у Зимнего дворца — защищать членов Временного правительства, всеми покинутых в памятный день октябрьского переворота…
Видел я и последние остатки женских частей, бежавшие на Дон, в знаменитом корниловском кубанском походе. Служили, терпели, умирали. Были и совсем слабые телом и духом, были и герои, кончавшие жизнь в конных атаках.
Воздадим должное памяти храбрых. Но… не место женщине на полях смерти, где царит ужас, где кровь, грязь и лишения, где ожесточаются сердца и страшно грубеют нравы. Есть много путей общественного и государственного служения, гораздо более соответствующих призванию женщины."


16 мая 1920 года Бочкарёва была расстреляна по приказу начальника Сибирского ЧК Ивана Павлуновского в Красноярске. (Сам он будет расстрелян в 1937 г. в Коммунарке).


Приговор ВЧК 5-й армии по делу М. Л. Бочкарёвой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
1920 года апреля 17 дня. Я, следователь Особого отдела ВЧК при 5-й армии ПОБОЛОТИН, рассмотрел дело б. поручика армии Керенского и Колчака Марии Леонтьевны БОЧКАРЕВОЙ — 31 г., по обвинению ее по должности офицера армии Колчака (добровольца) в том, что она своей добровольной службой Керенскому образовала 1-й женский ударный добровольный батальон, который принимал участие в борьбе с Советской властью в Петрограде...
Преступная деятельность БОЧКАРЕВОЙ перед Р.С.Ф.С.Р следствием доказана (см. протокол допроса окончательный и приказ № 65 от 11 ноября 1919 года). БОЧКАРЕВУ, как непримиримого и злейшего врага Рабоче-Крестьянской Республики, полагаю передать на распоряжение Начальника Особого Отдела ВЧК при 5-й армии.

РЕЗОЛЮЦИЯ: Бочкареву Марию Леонтьевну разстрелят.

15/5.1920

Раздел 4. Западноевропейское Новое время (Модерн)
Глава 11. Политический Модерн позднего Запада
Политический национализм в позднем Модерне
...Расизм был важнейшей составляющей европейского колониализма, прежде всего англосаксонского, где на «расовом превосходстве белого человека» основывалось право подчинять и обращать в рабство целые континенты. В традиционных Империях древности любые покоренные народы имели свой правовой статус и никому и в голову не приходило обращать их в рабство или считать неполноценными только на основании иного цвета кожи. Европейский расизм возник в Новое время и также являлся искусственной буржуазной конструкцией. Раса столь же воображаемое явление, как и нация. Но в расе подчеркивается биологические особенности как в случае животных – например, породистых рысаков. Типичная внешность того или иного народа, конечно, имеет значение, но идея обосновывать на биологических отличиях социальную и экономическую иерархию – это чистый абсурд. Может быть, дарования и культуры разных народов действительно разные, но между ними невозможно построить иерархию без того, чтобы произвольно не взять один из народов за образец и идеал. А это и есть расизм: отождествление своей культуры (своего цвета кожи, языка, истории, ценностей и т.д.) с универсальным образцом.
Если для одних – прежде всего для англосаксов, которые и создали первые законченные расовые теории – расизм служил оправданием колониального господства и рабовладения, то в других случаях – в нацистской Германии – расизм использовался – также как и национализм, но только более радикальный – для сплочения буржуазного общества, разваливающегося по мере исчезновения традиционных религиозных, политических и социальных институтов. Простого национализма для объединения разрозненных немецких земель Западной и Южной Германии, и совершенно отличной от них протестантской Пруссии в единую «воображаемую Империю» было недостаточно. Поэтому был задействован ультранационализм – то есть биологический расизм, заимствованный у англичан и доведенный до самых абсурдных и бесчеловечных теорий – прославление арийской расы (которая отождествлялась с немцами), объявление иных народов «недолюдьми» (в том числе индоевропейцев – славян или цыган) и массовое их истребление.
И снова для той же чисто прагматической цели – сплотить то, что рассыпалось на атомы с помощью ложной теории.
Антисемитизм, также объясненный на основании расовой доктрины, представлял евреев, разбросанных по всему миру, сплоченной тайной организацией, чья цель состоит в захвате управления над человечеством через финансы, экономику, культуру, прессу, науку, политическое влияние. Эта теория опиралась на текст «Протоколов сионских мудрецов», представлявший собой, вероятно, компиляцию французских антисемитов-оккультистов, которые принесли его в консервативные круги царской России, а оттуда он достиг Веймарской Германии вместе с русскими белогвардейцами, которые только что проиграли большевикам Гражданскую войну и не могли не заметить, что среди вождей их противников очень многие (Троцкий, Зиновьев, Каменев и т.д.) были евреями. Евреем был и Карл Маркс. А упоминание в «Протоколах» масонства в качестве мировой подрывной сетевой структурой, связанной с евреями, еще больше добавляло этой теории правдоподобности, поскольку большинство членов Государственной Думы последнего созыва, которая и раскачала ситуацию в Российской Империи и во многом привела ее к краху, были масонами.
Немецкие национал-социалисты сделали из расизма и антисемитизма самые радикальные выводы, что вылилось в криминальную практику уничтожения целых народов, промышленно организованный геноцид в концентрационных лагерях,привело к огромным человеческим жертвам среди населения Европы и в захваченных частях России, а также среди евреев, проживавших преимущественно как раз на территориях Восточной Европы между Германией и Россией.
Криминальные антигуманные практики нацистов, документально подтвержденные во всем объеме только после окончания Второй мировой войны, после разгрома стран Оси, привели к полной дискредитации политического национализма, биологического расизма и антисемитизма, что нашло свое отражение во многих юридических документах. Это бросило тень на все версии национализма, даже не столь радикальные, и привело к тому, что термины «фашизм» и «нацизм» стали восприниматься как нечто неприемлемое, экстремистское и запрещенное.
Националистические теории подверглись системному осуждению и всесторонней критики, но также с позиции западного европейского Модерна и его политических идеологий, носители которых оказались в стане победителей. Фашизм был расценен коммунистами как «крайняя форма» капитализма, что совершенно неверно, потому, что в Италии и Германии 30-х годов капитал был подчинен государству, а Гитлер ввел в самоназвание своего движение термин «социализм» – «национал-социализм». Либералы же, напротив, толковали фашизм как крайнюю форму социализма, что также неправильно. При этом расизм и антисемитизм в свою очередь не могут считаться отличительными чертами фашизма, поскольку в целом итальянскому фашизму они были не свойственны. Политические идеологии победителей обошлись с политическим национализмом довольно поверхностно, поставив его вне закона и приравняв к чистому злу.

Вестернологический тезис: Фашизм и нацизм являются органичными феноменами западноевропейской цивилизации периода позднего Модерна и сочетают в себе ранний европейский буржуазный национализм национальных государств, атипичный государство-центричный корпоративистский социализм и либеральный англосаксонский колониальный расизм, а также маргинальную теорию «мирового еврейского заговора». Как и две другие политические идеологии (либерализм и марксизм), европейский фашизм вытекает из европейского Модерна и, будучи сугубо современным явлением, не может быть рассмотрен как отголоски традиционного общества. Все апелляции к античности, древним германцам и Средневековью были не более чем эстетическими симулякрами.

Либерализм и коммунизм
...С этого момента не просто начинается взлет либерализма, причем в его наиболее ортодоксальных, англосаксонских и антисоциальных формах, но и обнажается фундаментальный факт идеологической истории человечества: именно либерализм есть судьба Запада. А значит, его тезисы, его философские, политические, социальные и экономические принципы и догмы следует рассматривать как нечто универсальное и абсолютное, не имеющее альтернативы.
По результатам политической истории ХХ века обнаружилось, что либерализм выиграл битву за современность, победив всех своих противников – и справа, и слева. Значительный цикл периода Нового времени завершился триумфом либеральной идеологии, которая получила отныне монополию на контроль и управление историческим развитием. У либерализма не осталось симметричного врага, масштабного субъекта с адекватным историческим самосознанием, убедительной и связной идеологией, серьезными силовыми и материальными ресурсами, сопоставимой технологической, экономической и военной базой. Все, что еще противостояло либеральной идеологии, представляло собой теперь хаотическую совокупность простых помех, погрешностей, одним словом – «шумов», по инерции сопротивляющихся строителям «нового либерального порядка». Это было не соперничество альтернативных цивилизационных и геополитических субъектов, но реактивное и пассивное сопротивление неорганизованной среды. В такой ситуации США как цитадель мирового либерализма перешли в новое качество. Отныне Штаты стали не просто одной из двух сверхдержав, но единственной планетарной мощью, резко оторвавшейся от конкурентов. Французский критик США Юбер Видрин предложил называть Америку отныне не сверхдержавой, а гипердержавой (hyperpower), подчеркивая ее одиночество и ее асимметричное превосходство. С идеологической точки зрения, победа либерализма и возвышение США – это не случайное совпадение, таковы две стороны одного и того же явления. США победили в «холодной войне» не потому, что накопили больше потенциала и вырвались в технологическом соревновании, но потому, что основывались на либеральной идеологии, доказавшей и свою техническую состоятельность, и свою историческую правоту в идеологической войне, подводящей баланс Нового времени. И подобно тому, как либерализм обнаружил свое судьбоносное измерение, США получили наглядное подтверждение своего мессианства, которое в форме идеологии Manifest Destiny еще с XIX в. было символом веры американской политической элиты.
Яснее всего такое положение дел осознали американские неоконсерваторы. По словам одного из их главных идеологов, Уильяма Кристола, «XX в. был веком Америки, а XXI в. станет американским веком».

...Критики такого подхода в самих США – например, классический консерватор Патрик Бьюкенен – утверждают: «Америка приобрела весь мир, но потеряла саму себя». Впрочем, неоконсерваторов это не останавливает, поскольку США они воспринимают не только как национальное государство, но и как авангард либеральной идеологии. И не случайно американские неоконсерваторы вышли, сколь это ни парадоксально, из троцкизма. Подобно тому, как троцкисты настаивали на мировой коммунистической революции, беспощадно критикуя сталинизм и идею построения социализма в одной стране, современные неоконсерваторы призывают к мировой либеральной революции, категорически отказываясь от призывов «изоляционистов» и современных MAGA, сторонников Трампа, ограничиться пределами США и их исторических союзников. Именно неоконсерваторы, задающие тон в современной американской политике, наиболее глубоко осознают идеологический смысл судьбы политических учений на заре XXI в.
Неоконсервативные круги США наиболее адекватно осознают смысл происходящих в мировом масштабе изменений. Для них «идеология» остается важнейшим предметом внимания, хотя и превращается сегодня в «мягкую идеологию», или «soft power» («мягкое могущество»).

Глава 12. Геополитика
Определение «геополитики»
При переходе к интенсивного Модерну в сфере политических наук в ходе изучение закономерностей цивилизаций европейцами (прежде всего британцами) была создана отдельная дисциплина – геополитика, которая начала развиваться с конца XIX века как самостоятельное направление. Смысл геополитики в том, чтобы выработать обобщающую концепцию,совмещающую «большие длительности» с «большими пространствами».
В основе геополитики лежит фактор «большого пространства». Именно «большое пространство» (в пределе – континент) становится главным объектом изучения геополитики. При этом подразумевается, что обобщающие характеристики «большого пространства» остаются неизменными и на протяжении «большой длительности». Понятие «большого пространства» служит выделению в качестве приоритетного критерия географического аспекта цивилизации.

...Основные принципы геополитики разработали швед Рудольф Челлен (1864 – 1922), который ввел сам этот термин, определив геополитику как науку о государстве как географическом организме, воплощенном в пространстве. Но самый большой вклад в нее внес англичанин Хэлфорд Маккиндер (1861 – 1947), заложивший теоретические и методологические основы этой дисциплины. Маккиндер был убежденным британским империалистом, сторонником гегемонии англосаксов и Британской Империи. А свою теорию он создал для того, чтобы дать теоретическое основание Большой Игры – стратегического противостояния Англии с Российской Империи, начавшегося еще в конце XVIII века и с тех пор являвшегося одной из главных целей британской колониальной политики.

...Маккиндер писал: «Кто контролирует Евразию, тот контролирует весь мир». Задача цивилизации Суши – выйти к теплым океанам. Задача цивилизации Моря – не дать этого сделать, замкнув «сердечную землю» во внутренних пространствах.
Маккиндер, впервые предложивший такой анализ, сам служил Верховным комиссаром Великобритании на юге России при генерале Деникине и воплощал свои идеи на практике, считая «белых» силой «морской» (так как союзной Великобритании), а «красных» – «сухопутной». Позже вся история ХХ века, и особенно противостояние двух сверхдержав после окончания Второй мировой войны, подтвердила стратегическое значение Евразии и логику противостояния цивилизации Суши и цивилизации Моря за контроль над «береговыми зонами».