Это перевод истории с Reddit

На той неделе я вообще не должен был дежурить на вышке. Просто выручил коллегу. Дыра в расписании, из серии «можешь подмениться на пару ночей, пока мы кого-нибудь туда не закинем?». Я не стал отказывать, потому что полжизни только и делал, что помогал парку, да и на вышке мне всегда было комфортно. Там всё просто и логично. Рутина. Списки. Весь твой мир сужается до погоды, видимости и рации, которая либо работает, либо нет.

Формально вышка была «выведена из эксплуатации», что звучит драматично, пока не поймешь: это просто значит, что бюджет ушел на что-то другое. Лестницы были еще крепкими, площадка целой, а окна — достаточно чистыми, чтобы заметить дым. Рация ловила, если покормить генератор и следить за аккумулятором. Это было такое место, которое можно было считать заброшенным, но за ним все равно приглядывали, потому что никто не хотел признавать, что позволил ему сгнить.

Я поднялся туда ближе к вечеру с рюкзаком, термосом и планшетом для записей. Солнце висело низко, окрашивая верхушки деревьев в медь. Из кабины был виден весь тыл парка: горные хребты, наползающие друг на друга, длинные тени и бледные шрамы там, где годами ранее бушевали пожары от молний. Башня поскрипывала на ветру — обычное дело. Не опасно, просто дерево и металл вспоминали, каково это — быть высокими. Внутри пахло пылью, сосновой смолой и старым кофе.

Рядом с рациями была приколота ламинированная карточка с тремя жирными пунктами. НЕ ЗАПРАШИВАЙТЕ ПОМОЩЬ НА НЕКОНТРОЛИРУЕМЫХ ЧАСТОТАХ. Если вы потерялись, оставайтесь на месте. Используйте экстренные телефоны или 911. Если вы слышите голос, уводящий вас с тропы, не отвечайте. Кто-то подчеркнул последнюю строчку дважды, да так сильно, что на пластике остался след. Помню, я тогда усмехнулся. Не потому, что было смешно, а потому, что это казалось странным правилом. Словно суеверие на рабочем месте, где все строится на чек-листах.

Я сделал первый доклад диспетчеру. Передал координаты, погоду и то, что южный хребет просматривается чисто. Они записали, велели выйти на связь в 21:00, и на этом все. Первые несколько часов прошли тихо. Я сварил кофе на походной плитке. Заполнил журнал, который никто не читает, если ничего не случится. Наблюдал, как гаснет свет. Лес внизу превратился в сплошную темную массу, которую разрезала только едва заметная линия служебной дороги.

Рация на вышке была старой портативкой, воткнутой в зарядку у окна. Кто-то обмотал основание антенны черной изолентой, а на корпусе снизу слева была щербина в форме полумесяца — как будто ее уронили на камни сто лет назад и так и не починили. Наклейка на панели выцвела на солнце, но если повернуть ее под нужным углом, можно было разобрать надпись от руки: «ПОСТ 3».

Около 20:30 рация затрещала и щелкнула так, что я непроизвольно напрягся. В таких местах этот звук нельзя игнорировать. «Пост Три, диспетчер. Прием», — раздался голос. Я нажал кнопку: «На связи. Слушаю». Пауза, затем снова диспетчер: «У нас тут странный эфир был недавно. Не на основном канале. Просто предупреждаю на случай, если услышишь». Я глянул на ламинированную карточку. «Что значит странный?» — спросил я. Диспетчер звучал устало. Тот же оператор, с которым я общался сотни раз — из тех, кто сохраняет спокойствие, даже когда на шоссе авария и на фоне кто-то орет. «Неконтролируемый канал. Кто-то просит помощи рейнджеров. Использует слово „вышка“».

У меня внутри что-то екнуло. «Значит, кто-то знает, что здесь есть пост». «Да, — ответил диспетчер. — Скорее всего, дети. Или кто-то со старой рацией. Не отвечай ни на что, кроме наших вызовов. Если услышишь — запиши в журнал. И всё». Я посмотрел на подчеркнутую строку на карточке, и моя недавняя усмешка куда-то испарилась. «Принял, — сказал я. — В контакт вступать не буду». И я серьезно так и планировал.

В 21:00 я вызвал диспетчера с отчетом. Ветер усилился. Температура падает. Видимость по-прежнему в норме. «Принял, — сказал диспетчер. — Если услышишь что-то необычное, не отвечай. Не покидай башню. Рейнджеры и так все на выездах». «Понял», — повторил я. Помню, как после этого смотрел на лестницу. На люк в полу. На то, как тень башни ложится на настил при лунном свете. Помню, как мне пришла в голову мысль — абсолютно нелогичная, — что было бы легко сейчас выйти, спуститься и проверить периметр, просто чтобы доказать самому себе, что там никого нет.

Я этого не сделал. Запер люк, как всегда делаю в старых постройках, чтобы он не гремел на ветру. Положил фонарь рядом с журналом. Сел в кресло у окна и слушал, как скрипит башня. В 22:17 рация снова зашипела, но на этот раз это был не диспетчер. Ни позывных, ни нормальных префиксов. Просто тихий щелчок, а потом голос, едва различимый сквозь статику: «Рейнджер?..»

Я замер с чашкой кофе у самого рта. Кнопку передачи я не трогал. Голос повторился, чуть четче: «Рейнджер, мне нужна помощь». Звучало так, будто мужчина пытается подавить панику. Дыхание частое. Слова обрывистые. Так говорят люди за секунду до того, как совершить какую-нибудь глупость. Я пялился на рацию, как на змею. Ламинированная карточка была прямо перед глазами. Подчеркнутое предупреждение теперь казалось направленным лично мне. «Не отвечать». Я сидел неподвижно.

Голос на неконтролируемом канале попробовал снова: «Я на Шестой тропе, кажется. Я потерялся. Не могу найти съезд. Пост рейнджеров, вы меня слышите?» Шестая тропа была на задворках. Не самая популярная, но и не глухая. Люди постоянно туда лезли, думая, что она «легкая». Мой палец завис над кнопкой передачи и остановился. Я сказал себе, что могу вызвать диспетчера. Это правильно. Записать. Пусть кто-то главный решает, правда это или нет.

Я взял трубку основного канала диспетчера. Прежде чем я успел нажать кнопку, голос с того канала зазвучал тише: «Я слышу тебя там, наверху. Пожалуйста». У меня пересохло в горле. Снизу можно было услышать башню. Гул генератора. Ветер. Но это «слышу тебя там» создавало ощущение, что между нами была связь, которая вообще не имела отношения к радио.

Я вызвал диспетчера. «Диспетчер, Пост Три». «Слушаю», — тут же ответили на том конце, теперь уже бодро. «Ловлю сигнал на неконтролируемой частоте. Вызывающий утверждает, что потерялся на Шестой тропе. Говорит, что слышит меня здесь». Пауза, затем диспетчер тише: «Не вступай в контакт. Мы отправим машину проверить выходы к Шестой тропе. Оставайся на вышке. Подтверди, что ты в безопасности». «Я в безопасности, — сказал я. — Люк заперт». «Принял. Не выходи. Не отвечай».

Я положил рацию. На другом канале голос мужчины изменился. Он стал каким-то плоским, из него будто выкачали все эмоции. А потом он произнес моим собственным голосом: «Пост Три, диспетчер». У меня все внутри оборвалось. Такое чувство бывает только в детстве, когда машина перед тобой идет юзом на льду. Это не было идеальной записью. Звук был «радийный», тонкий. Но это была моя интонация. Мое дыхание. То самое легкое откашливание, которое я делаю на автомате перед тем, как заговорить.

Рация снова щелкнула, и мой собственный голос повторил: «Слушаю». Я не шевелился. Кажется, даже дышать перестал. Тот канал продолжал вещать, будто тренировался. «Координаты, погоду...» Оно выдирало фразы из контекста, сшивая их вместе, как кукловод. Я схватил рацию и выкрутил громкость почти на ноль. Не выключил. Не смог заставить себя выключить. Казалось, если выключу, будет хуже — как закрыть глаза, когда точно знаешь, что в комнате кто-то есть.

Дрожащей рукой я вписал в журнал: 22:17. Посторонний сигнал. Мужской голос. Шестая тропа. Подражал моему позывному и фразам диспетчера. Я подчеркнул слово «подражал» дважды, так сильно, что ручка порвала бумагу. Башня скрипнула. Снаружи ветер то усиливался, то стихал. А потом я услышал звук, который не имел никакого отношения к радио. Стук. Не в люк. По основанию башни, далеко внизу. Один тяжелый удар, металлом по дереву.

Я вскочил так резко, что стул скрежетнул по полу. Наклонился к люку, прислушиваясь. Еще удар. Затем, едва слышно, голос снизу, доносящийся по лестничному пролету, как будто кто-то стоит у подножия и старательно кричит вверх: «Рейнджер!» Кожа пошла мурашками. Там никого не должно было быть. Дорога на ночь закрыта на ворота. Там знаки. Там камеры, пусть и старые.

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Основание башни было черным пятном среди еще более темных деревьев. Лунный свет почти не пробивался к земле. Я ничего не увидел. Затем голос повторился прямо из-под башни, и теперь он звучал как голос диспетчера: «Пост Три, спускайся. Ты нам нужен». Губы онемели. Диспетчер никогда бы не велел мне бросить вышку ночью из-за потерявшегося туриста, не прислав подмогу. Диспетчер никогда бы не говорил таким тоном — настойчивым и обыденным одновременно.

Я потянулся к основной рации. «Диспетчер, Пост Три, — сказал я, заставляя голос не дрожать. — Подтвердите, что вы не посылали никого к основанию башни». Диспетчер ответила мгновенно, и в ее голосе было что-то новое. Напряжение. «Отрицательно, — сказала она. — Возле тебя никого нет. Оставайся на вышке. Не открывай люк». Пока она говорила, голос снизу перекрывал ее: «Открой люк». Те же слова. Тот же ритм. Не из динамика. С лестницы. Казалось, сама башня транслирует этот звук.

Я попятился от люка, пока не уперся лопатками в противоположную стену. Диспетчер продолжала говорить, теперь быстрее: «Слушай меня. Не отвечай ни на какие голоса, кроме этого канала. Не открывай башню. Группа уже едет к подъездной дороге. Ты понял?» «Понял», — ответил я, но голос вышел каким-то бесцветным. Снизу снова начался стук. Медленный. Терпеливый. Стук. Пауза. Стук. Будто оно знало, что я считаю.

Рация на другом канале шипела на фоне, даже на минимальной громкости, и сквозь этот шип я услышал, как мой собственный голос шепчет: «Пожалуйста». Не знаю, что на меня нашло. Я переигрывал этот момент в голове сотни раз и до сих пор не могу понять, в какой именно миг у меня переклинило мозги. Это не было внезапным решением. Просто цепочка мелких оправданий выстроилась в ряд, пока я не перестал видеть обрыв.

Может, там и правда кто-то был. Может, турист нашел вышку и был в ужасе. Может, диспетчер ошибся, и группа уже приехала. Может, если я просто приоткрою люк и крикну вниз, всё прояснится. Может, та карточка вообще была про другое. Может, я просто накручиваю драму. Я до сих пор ненавижу себя за эти мысли, но было и кое-что еще.

Голос снизу стал похож на голос моего брата. Мой младший брат погиб три года назад. Автокатастрофа. Не в то время, не в том месте, пьяный водитель. Я давно не слышал его голоса — по-настоящему четко, а не сквозь пелену воспоминаний. Из-под башни, по лестнице, донесся его голос, тихий, будто он старался меня не напугать: «Хей... тут холодно». Глаза защипало. Я шагнул к люку, как лунатик. Диспетчер всё еще что-то кричала мне в ухо, но теперь это звучало глухо, как телевизор в соседней комнате.

Я открыл замок люка. Как только засов щелкнул, стук прекратился. Наступившая тишина не была театральной. Она была просто... пустой. Я приподнял крышку на дюйм и заглянул в пролет. Чернота. Слабый запах сырого дерева и старой ржавчины. Я никого не видел. Не слышал дыхания. Затем, где-то с середины лестницы, снова раздался треск рации, но это была не моя рация наверху. Треск шел из самого лестничного колодца, будто статика в воздухе. И голос брата мягко произнес: «Ну же, иди сюда».

Я полностью откинул люк. Холодный воздух, поднявшийся снизу, был каким-то неправильным. Не просто ночной холод. Он пах кислым, как мокрая шерсть и что-то металлическое. Я отпрянул, сжимая в руке фонарь. Голос диспетчера сорвался на крик: «Пост Три, что ты делаешь?! Подтверди, что ты на месте и люк заперт!» Я соврал. «Я на месте, — сказал я. — Люк заперт». На вкус эти слова были как медные монеты.

Не знаю, зачем я соврал. Может, потому что часть меня уже знала, что я собираюсь сделать то, чему нет объяснения. Я схватил фонарь и ступил на лестницу. Башня застонала, когда мой вес переместился на ступени. Каждый шаг вниз казался погружением в какой-то густой кисель. Тьма плотно обступала луч фонаря, делая его маленьким и беспомощным. Металлические перила были ледяными.

На полпути вниз луч выхватил что-то на ступеньке. Полоска светоотражающей ленты. Маркировка тропы. Она была приклеена к металлу, будто кто-то специально ее туда прилепил. Я остановился. Сердце колотилось. Этой ленте не место внутри вышки. Никто не приходит сюда и не отдирает маркеры от деревьев, для украшения ступеней. Голос снизу меня не торопил. Он просто сказал, терпеливо: «Почти пришел».

Я пошел дальше. Внизу площадка башни была открыта всем ветрам. Оттуда можно было шагнуть прямо на землю, на утоптанную грязь и хвою. Луч фонаря прошелся по опорам, старому ящику с инструментами, столбу, где когда-то висел огнетушитель. Ни души. Ни машины рейнджеров. Ни свежих следов. Я стоял у основания башни и чувствовал, как ночь давит со всех сторон.

«Рейнджер?» — позвал я, и мой голос прозвучал слишком громко. Тишина. А потом рация там, наверху в кабине, слабо затрещала сквозь конструкцию башни. И моим собственным голосом она произнесла: «Здесь». Это же слово донеслось из-за деревьев слева от меня, в ту же секунду. «Здесь». Словно две колонки включили один и тот же трек.

В животе все перевернулось так, что меня чуть не вырвало. Я попятился к лестнице. Луч фонаря поймал движение между двумя стволами. Неясный силуэт. Просто тень сместилась. Что-то высокое переступило с места на место. Я направил свет прямо туда и увидел его. Оно было прямоходящим, но стояло совсем не как человек. Казалось, его неправильно собрали. Слишком тонкое. Слишком длинное. Руки свисали почти до земли, и в них было слишком много суставов.

На голове не было ни рогов, ни голого черепа, как в дешевых ужастиках. Это было похоже на кожу, туго натянутую на что-то острое. Выступы под поверхностью. Рот, который располагался на лице как-то не так, растянутый шире, чем положено. Но хуже всего были глаза. Не светящиеся. Не яркие. Тусклые, влажные отблески в луче фонаря, как камни на дне ручья. Оно не бросилось в атаку. Оно просто сделало шаг вперед, тихо и уверенно, сокращая дистанцию так, что мой мозг не мог адекватно оценить скорость.

Я развернулся и побежал. Влетел на лестницу, перепрыгивая через ступеньки, сапоги грохотали по металлу. Руки тряслись так, что я едва не промазал мимо перил. Сзади что-то двигалось сквозь кусты без лишнего шума. Оно знало, куда ставить ноги. Я пролетел ступеней пять, когда прямо снизу раздался звук, похожий на щелчок в пересохшем горле — намного ближе, чем должно было быть. Я невольно глянул вниз. Оно уже было на первой площадке, карабкалось не спеша, длинные конечности складывались под неестественными углами.

Луч фонаря мазнул по его рукам на перилах. Руки как связки хвороста. Пальцы слишком длинные, узловатые, вцепились в металл как клещи. Я рванул выше, легкие горели. Башня скрипела в протесте, будто ей не нравилось быть частью этого кошмара. Я добрался до люка, рванул его вверх и буквально ввалился внутрь. Плечом ударился о раму, боль прошила руку, но мне было плевать. Я закинул колено в кабину и потянулся назад, чтобы захлопнуть люк... и что-то меня задело.

Это не был захват. Скорее удар наотмашь. Резкое, холодное движение по спине прямо сквозь рубашку, как будто по мне провели горстью гнутых гвоздей от лопатки до ребер. Боль накрыла не сразу. Сначала был жар, шок и какой-то звук, в котором я не узнал свой голос. Я упал на пол кабины, уперся ладонями и с силой лягнул назад. Люк захлопнулся. Дерево глухо встало на место. И тут пришла настоящая боль.

Я вскочил и начал нащупывать замок. Засов не попадал в паз, руки ходили ходуном. Снизу в люк один раз несильно толкнули, будто проверяя на прочность. Потом еще раз. Я навалился всем весом и наконец загнал замок на место с металлическим щелчком. Прижался спиной к дальней стене кабины и почувствовал, как под рубашкой расползается влага. Царапины горели при каждом вдохе, каждое движение отдавалось болью в разодранной коже.

Диспетчер всё еще была на связи, теперь в ее голосе сквозила паника: «Пост Три, ответь! Ответь сейчас же!» Под моими ногами другой голос повторил ее слова через полсекунды, так точно копируя тон,  что у меня заныли зубы. Я заставил себя нажать кнопку передачи. «Оно здесь, у башни, — выдавил я сквозь хрип. — Оно подражает. Оно было на лестнице. Оно...» Голос сорвался, когда спину свела судорога.

Диспетчер не стала тратить время на вопросы «что это». «Отойди от люка. Забаррикадируйся, если можешь. Группы будут через две минуты». В люк снова толкнули, сильнее. Звук когтей или ногтей, скребущих по дереву. Меня замутило. Спина была в огне. Во рту появился привкус меди — я слишком сильно прикусил губу. Я схватил тяжелое кресло и надвинул его на люк. Сверху прижал маленьким столом. Башня слегка вздрогнула, и я понял: оно больше не проверяет люк. Оно навалилось на саму конструкцию. Оно лезло вверх по опорам.

Окна задребезжали. На внешней площадке что-то звякнуло — металл отозвался на чужой вес. Тень промелькнула мимо окна. Высокая. Слишком тонкая. Я отступил к самой стене, спина взорвалась болью, я чуть не отключился. Рация взвизгнула статикой. Не диспетчерская. Тот, другой канал. И прямо у меня над ухом, из динамика, мой собственный голос мягко произнес: «Спускайся».

В стекло за спиной постучали. Костяшками пальцев. Раз. Потом еще, сильнее. На секунду я увидел силуэт, прижатый к стеклу. Не лицо, просто намек на тот растянутый рот и бугристую голову. Стекло прогнулось. Оно не лопнуло, но подалось внутрь так, что я понял, какое оно старое. Сколько зим оно пережило. Сколько раз его испытывали на прочность. Тварь снаружи не спешила. Она не билась в стекло в истерике. Она стучала. Ждала. Снова стучала. Будто знала, что время на ее стороне.

Диспетчер продолжала говорить, велела держаться, не выходить, говорила, что огни машин уже видны на дороге. Я ей верил. А потом голос по ту сторону стекла сказал — снова голосом моего брата, тихим и холодным: «Мне страшно». Это меня почти сломало. Врать не буду. Моя рука сама дернулась к люку. Рефлекс, вбитый годами: откликаться, когда просят о помощи. Я остановил себя только тем, что закусил щеку до крови.

Стук в окно прекратился. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только моим дыханием, треском раций и медленным стеканием чего-то теплого по ребрам под рубашкой. А потом по крыше что-то проскрежетало. Медленно. Словно ногти ведут по металлу. Звук прошел из одного конца крыши в другой и замер прямо над моей головой.

Я невольно посмотрел вверх. Потолок был из тонких панелей. Если на него сядет что-то тяжелое, кабина это почувствует. Башня издала глубокий стон, будто вздохнула. И в этот момент люк под моей баррикадой снова дернулся снизу. С двух сторон. Оно было на крыше и под полом. Или хотело, чтобы я так думал.

Вдруг фары машин разрезали темноту внизу, заметались по деревьям. Один пикап рейнджеров. Второй. Эфир взорвался голосами. Позывные. Приказы. Настоящая человеческая суета. Скрежет на крыше тут же смолк. Стук прекратился. Давление на люк исчезло. На один короткий миг я подумал, что всё кончено. Что оно отступит, когда увидит людей.

И тут на неконтролируемом канале, в точности голосом диспетчера, прозвучала спокойная команда: «Всем группам, съезжайте с дороги. Идите на голос». Я услышал, как рейнджер на основном канале замялся: «Диспетчер, подтвердите приказ». Настоящая диспетчер рявкнула, резко и зло: «Отрицательно! Оставаться на дороге. В лес не входить. Ни на какие голоса не идти!» А потом, будто издеваясь, тот канал повторил ее запрет, но с какой-то едва уловимой издевкой, словно в голосе пряталась улыбка: «Вперед».

Внизу одна из машин повернула фары в сторону леса, и на долю секунды в лучах мелькнул силуэт. Высокий. Слишком тонкий. Наполовину скрытый, будто не хотел, чтобы его видели целиком. Затем оно шагнуло в чащу, и темнота его поглотила. Рейнджеры остались на дороге. Они не стали геройствовать. Прочесали округу, ничего не нашли и велели мне сидеть в кабине до утра.

Когда рассвело, они вывели меня из башни, придерживая с двух сторон, будто я был стеклянным. На полпути вниз рубашка на спине засохла и стала колом. Каждый шаг заставлял раны гореть, будто сам воздух резал меня. У подножия один из рейнджеров спросил: «Ты обо что-то ударился?» Я просто качнул головой, потому что не знал, как ответить, чтобы не сойти за сумасшедшего.

Позже в офисе парка я попытался объяснить, что случилось, стараясь не звучать как псих, перепугавшийся темноты. Говорил про помехи в радио. Про чьи-то шутки. Про животное под башней. Пожилая сотрудница за стойкой не смеялась. Она пододвинула мне папку, открытую на странице, которую, видимо, читали слишком часто. Отчеты о происшествиях. Даты. Каналы. Заметки о подражании и неконтролируемых частотах. Внизу страницы была строчка, подчеркнутая дважды: «Если оно заговорило твоим голосом — считай, ты уже у него».

Меня все равно отправили в травмпункт — так всегда делают, когда в бумагах начинает пахнуть судебными исками. Медсестра лишних вопросов не задавала. Просто велела повернуться, осторожно подняла рубашку и на секунду замолчала. «Тебе повезло», — сказала она. Царапины промыли, заклеили длинными полосками пластыря и велели следить, чтобы не началось воспаление. Мою рубашку убрали в пакет как вещдок. Я ехал домой, вцепившись в руль, стараясь не шевелиться, потому что каждое движение тянуло кожу под марлей.

На следующей неделе я уволился из волонтеров.Не из-за страха перед лесом как таковым. Я могу гулять по тропе днем и получать удовольствие, как и все. Я ушел, потому что узнал то, чего нельзя развидеть. В лесах есть правила, которые не имеют отношения ни к медведям, ни к погоде, ни к обезвоживанию. Есть правила о том, что происходит, когда ты просишь о помощи не так, не на том канале и не в том месте.

И есть еще одна деталь, которую я не рассказал никому из системы парков, потому что не хочу видеть их лица. Через пару дней, где-то после полуночи, я наконец-то уснул в своей постели. Проснулся ровно в 2:17 ночи. Не так, как просыпаются от долгого сна, а мгновенно — глаза открыты, тело напряжено, будто оно услышало что-то раньше, чем мозг успел сообразить.

Спина ныла под бинтами. Я чувствовал, как стягиваются шрамы при каждом глубоком вдохе. В квартире было тихо. Ни машин, ни соседей. Обогреватель щелкнул один раз и затих. А потом я услышал это. Не снаружи. Внутри комнаты. Короткий всплеск статики, как будто проснулся динамик. Щелчок. У меня перехватило дыхание. Я сел так резко, что простыня запуталась в ногах.

Звук повторился, теперь четче. Помехи, затем крошечный, контролируемый треск, будто кто-то нажал на тангенту и отпустил. Это был не мой телефон. Телефон лежал на комоде, темный, на зарядке. Я щелкнул прикроватной лампой. Свет залил комнату, яркий и обычный, и на полсекунды мой мозг попытался успокоиться. Сказать мне, что это ерунда.

А потом я увидел зеленое свечение. Тусклый, болезненный прямоугольник света, пробивающийся из-под двери спальни. Сердце заколотилось так сильно, что в глазах начало пульсировать. Я выбрался из кровати и, хромая, подошел к двери — босиком, тихо, затаив дыхание, будто это имело значение. Открыл ее. Прихожая была освещена только ночником из кухни. Но отблеск на полу шел не от него. Он шел из гостиной.

Я вышел и пошел на свет, медленно, как подходят к ловушке, которую уже видишь. На моем кофейном столике — ровно посередине, будто кто-то аккуратно его туда поставил — лежала рация с вышки. Я узнал ее мгновенно. Не по модели. Я видел черную изоленту на антенне и ту самую щербину в форме полумесяца на корпусе — ту, из-за которой она криво стояла в зарядке в кабине. Наклейка на панели была всё такой же выцветшей, но в свете ламп я смог разобрать буквы, если наклонился достаточно близко. «ПОСТ 3».

А к боку рации была приклеена полоска светоотражающей ленты. Ровно, как этикетка. Я не прикоснулся к ней. Просто стоял и пялился, как на дикого зверя. Динамик снова затрещал. Щелчок. И из него вышел мой собственный голос, спокойный и терпеливый — так я звучу, когда пытаюсь кого-то успокоить. «Пост Три... как слышно?»

Я попятился, пока не ударился спиной о стену, и это движение так сильно дернуло шрамы, что я зашипел от боли. Рация снова щелкнула, и на этот раз она заговорила не моим голосом. Она заговорила голосом диспетчера. Резко. Официально. Убедительно. «Подтверди, что ты в безопасности».

Я стоял в коридоре, босой, дрожащий, глядя на рацию, которой не могло быть в моей квартире, и осознал вещь, от которой внутри всё похолодело. Оно не просто копировала голоса. Оно не просто играла с частотами. Оно знала, где находится вышка. Оно знала, где я живу. И оно точно знало, какие слова заставят меня ответить.

Я не ответил. Кажется, даже дышать перестал. Я задом зашел в спальню, закрыл дверь и повернул замок, будто это могло помочь. Рация продолжала говорить там, в гостиной, меняя голоса каждые несколько секунд — мой, диспетчера, брата — перебирая те, что работали лучше всего. Я просидел в комнате до рассвета, слушая ее через стену, как слушают вора, который бродит по твоему дому.

В 6:41 утра всё стихло. Ни статики, ни щелчков. Просто тишина. Когда я наконец открыл дверь, рации уже не было. На столе не осталось следов. Ни ленты. Ни пылинки. Ни единого признака того, что она там была. Кроме одного. На деревянном полу перед кофейным столиком, прямо там, где разливалось зеленое свечение, лежала одна полоска светоотражающей ленты, плотно приклеенная к полу, как хлебная крошка. Она указывала прямо на мою входную дверь.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Мужчина вышел из здания отеля к бассейну, явно собирающийся освежиться. В белых шортах для плавания и в белых резиновых тапках.

В глаза сразу же ударил неестественный цвет и свет окружающего мира, будто бы мир не того мира в котором он жил, а цвет совершенно иного мира. Всё казалось слишком идеальным и неестественным.

Фоном в ушах стоял звук работы электрических потолочных ламп.

Перед ним слева были два белых шезлонга в тени стены отеля. Впереди в метрах пятидесяти было раскидистое дерево, а по правой стороне был бассейн с идеальной водой. Какой бы не была погода на улицы, а идеального штиля не существует, но вода всё равно нет-нет, да будет колыхаться от лёгкого потока воздуха, упавшего листка с дерево, или от трепыханий упавшей букашки в воду. Но нет, вода была абсолютно спокойна, будто бы это и не вода вовсе, а сплошной блок прозрачного стекла, обладающий такой же способностью, как и вода преломлять свет и зрительно увеличивать дно бассейна.

Всё было слишком идеальным и вылизанным, совершенно неестественным и не натуральным, будто уровень из старой видеоигры. Плитка у бассейна и на стене была абсолютно чистой. Даже швы между плитками были чистейшими, как и вода в бассейне, как и небо, расстилающееся за деревом.

Ни облачка, ни ветерка, от чего дерево казалось таким ненатуральным. Ведь здесь так же, как и с водой, даже, если на улице тихо, но какой-нибудь листик да будет шевелиться под влиянием физических сил бренного мира. Дерево же стояло абсолютно неподвижно на фоне изгороди, что не давала зевакам свалиться с приличной высоты, на которой находился бассейн.

Больше же всего, что нагнетало, и расшатывало хрупкую психику мужчины, сливающиеся цветами небо, плитку вокруг бассейна и воду в нём же. Если не присматриваться или обладать плохим зрением, могло показаться, будто вода висит в воздухе.

Приглядевшись, он заметил едва уловимые очертания окружающих его предметов, и практически незаметный горизонт за деревом.

Прежде до выхода к бассейну, мужчина провёл отлично время на улицах Стамбула. Совсем не у моря. Нет, конечно, в отпуске, находясь в Стамбуле, обязательно он побывал на море, но он никогда не понимал смысла ехать на море и лежать к верху пузом всё время, попивая бесплатный алкоголь.

Нет.

Он проводил время совершенно иначе. Пробовал местную еду, особенно уличную, ведь она является душой места, где её готовят, пытался отобрать мороженной у уже надоевшего мороженщика. Обязательно знакомился с музеями и узкими стамбульскими скрытыми улочками и памятниками архитектуры. Он путешествовал по местным улочкам, по памятникам архитектуры. В Стамбуле огромное количество исторических мест и зданий. Как-никак, город древний, и всё же это бывшая столица Восточной Римской Империи.

С самого утра он провёл день довольно активно, и когда солнце было в зените, отдавая по полной своё тепло Земле, мужчина решил сбежать от жары в отель, в прохладу своего номера.

Весь день всё было нормально. Ему не казалось что-то неестественным на улице, цвета, или свет солнца. Нет. Всё было как обычно, солнце, как обычно пекло, а улицы Стамбула были шумными.

В самом отеле всё было так же, как и всегда. Вид из номера, когда мужчина смотрел на улицу после сна, был таким же.

Всё случилось буквально после того, как он захлопнул за собой дверь, ведущую к бассейну. Он оказался здесь у этой треклятой воды.

Мужчина коснулся воды, но она просто стекла по руке, даже не издав всплеска. Рябь, впрочем, так же не пошла.

Это ненормально, вода не должна так реагировать!

Чувство тревоги и страха росло с невероятной скоростью внутри мужчины. С каждым мгновением он всё больше и большей осознавал, что очутился где-то за гранью привычного для него мира. Он очутился там, где не действуют привычные законы физики. Страх нарастал, тревога захлестывала, учащая сердцебиение, ускоряя дыхание.

Неожиданно позади себя, за спиной, он услышал, как лампа клацнула, от чего волосы встали дыбом, а по коже пошли мурашки. Мужчина машинально отпрыгнул от борта бассейна. Он, не смотря на лампу, забежал за стену отеля, спрятавшись за стойкой для инвентаря.

Дыхание.

Дыхание нарастало. Хриплое, захлебывающееся водой, глубокое, гортанное дыхание, будто монгольский шаман разогревался перед своей песней, дыхание становилось всё громче и громче. Оно шло из-за стены отеля, за которой спрятался мужчина.

Мужчина не мог видеть владельца столь пугающего дыхания, он мог только слышать, и представлять где оно находится в данный момент.

Дыхание пошло прямо, отдаваясь своими хрипами и бульканьем в барабанных перепонках мужчины. Совсем не спеша происходило действо. Каждое мгновением казалось часом, пока дыхание перемещалось.

Вместе с дыханием он слышал хлюпающие звуки, похожие на те, когда человек идёт по лужам или по мелководью. Каждый шаг дыхания сопровождался хлюпаньем, и порой мужчине казалось, что он слышит приземление капель, что разлетались после каждого хлюпающего шага.

Наконец оно прошло далеко вперёд, гораздо, дальше стены, за которой прятался мужчина. Он решил выглянуть.

Увидев то, что он увидел, а именно сгорбленное отвратительное существо, мужчина подскочил и побежал в сторону двери, от которой шло существо, и через которую он вышел к бассейну, в надежде найти спасение внутри отеля.

Шаг. Другой шаг. Бег. Ему было плевать слышит ли его мерзость или нет, он хотел спастись, ведь  понимал, что ему не пережить встречи с этим существом.

Вот уже и дверь. Мужчина открыл её, и вбежал внутрь, даже не смотря перед собой. Он захлопнул дверь за собой, и радостный, что смог сбежать, аж заплакал от радости и начал успокаиваться. Дыхание начало выравниваться, пока он стоял, опёршись на колени в согнутом положении, чтобы в организм поступало больше кислорода.

Подняв голову от земли, внутри всё сжалось. Он был всё у того же бассейна, только теперь без мерзкого существа. Его радовало хотя бы это.

В голове мужчины роилось множество мыслей, как это вообще возможно. Как такое может быть, что он прошёл через дверь и оказался в том же месте, из которого он уходил. Он ничего не мог понять и осознать, но опять, же его радовало, что рядом не было хотя бы существа.

Мужчина решил изучить всё вокруг, пока не было существа. Да и появилось бы оно вообще, он не знал. А пройти через дверь обратно не давал страх, ведь вдруг за дверью его ожидает мерзость, от которой он прежде бежал.

Вокруг не было ничего. Совсем ничего. Два шезлонга, дерево, бассейн, ящик для инвентаря за которым он прятался и который совсем не поддавался, чтобы его открыть. И, конечно же, всегда, в любой части бассейна его не покидал шум потолочных ламп.

Защищаться было совсем нечем.

Он побродил ещё немного и решил идти обратно. У него была дверь. Более делать было нечего, ведь в любом случае ему оставалось либо идти через дверь, пускай даже и к монстру, либо умирать от голода.

Не спеша мужчина приоткрыл дверь и увидел вновь бассейн и дерево, и шезлонги и плитку. Всё, то же самое, что он мог видеть обернувшись. Что собственно он и сделал. Сознание совершенно отказывалось принять тот факт, что он находится точно там же, на что смотрит через открытую дверь.

Мужчина вновь изучил всё те же места. Вновь ничего нового. Он вновь прошёл через дверь и опять оказался там же. Вновь у того же бассейна, дерева, шезлонгов и сиреневой плиткой в окружении сиреневого неба.

Вновь, он прошёл через дверь.

И ещё раз.

И ещё.

И ещё.

Каждый раз всё было одно и то же. Он оказывался у бассейна.

Мужчина начал вспоминать, что же он сделал в самый первый раз, когда появилось, то отвратительно существо. Точно! Он коснулся воды. В этот раз он решил сделать так же, коснувшись воды. Лампа звякнула, а следом и послышалось хриплое дыхание со стороны двери.

В этот раз мужчина был готов к тому, что произойдёт, и, коснувшись воды, сразу побежал в место, где прятался прежде, ведь догадывался, что вероятнее всего появится существо, как в прочем в итоге и вышло.

Существо вновь прошло тем же путём, и, встав перед деревом, остановилось, лишь продолжая так же хрипло дышать.

Мужчина вновь прошёл позади существа, слегка спеша, но уже не бегом. Он подошёл к двери, и, открыв её, конечно же, увидел опять всё, то же самое. Перед тем, как вновь зайти туда же, всё к тому же треклятому бассейну, он обернулся. Существо так же стояло у дерева, даже не обернувшись на звуки шагов мужчины и звук открывающейся двери.

Ещё несколько раз, несколько открытий и закрытий двери за собой без изменений. Точнее с единственным изменением – существом, стоявшим у деревом.

Мужчина понимал, что что-то упускает, но не мог понять что. Ведь прежде, существо не появлялось, пока он не коснулся воды. Значит и здесь должно быть что-то такое, что позволит ему сбежать из этой петли.

В этот раз он решился на совсем уж отчаянный поступок - он решил не прятаться от монстра, а встретиться с ним лицом к лицу.

В очередной раз он так же коснулся воды в бассейне, в очередной раз звякнула потолочная лампа, и вот появилось дыхание у двери. Теперь он мог рассмотреть монстра. Но глаза не поднимались на мерзость, что он видел в нескольких метрах от себя. Буквально на мгновение и он вновь отводил глаза.

Монстр стоял неподвижно, в то время, как сердце мужчины бешено колотилось. Что было странно, ведь обычно, особенно в дешевых фильмах ужасов, монстры мгновенно нападают, как видят жертву.

Наконец мужчина поднял глаза и решил полностью рассмотреть монстра. Весь синий, с трупными пятнами, волосы частично отсутствовали, изо рта нескончаемым потоком текла вода, и вырывалась фонтаном вместе с дыханием отвратительного монстра. Он явно утоп в своё время, а сейчас почему-то бродит после смерти и досаждает мужчине.

Мужчина держался, как мог, но нервная система сказала своё слово и устроила панику. Тогда он побежал, и монстр вместе за ним, взревев на всю округу.

Случилось, то чего мужчина больше всего боялся, что придётся сражаться за свою жизнь, что придется спасаться от монстра. Прежде пускай всё и было одним и тем же, но было спокойно.

Мужчина сразу же рванул назад к дереву, ведь путь к двери был перекрыт, а он понимал, что пройдя через дверь, всё начнется по новой, и существа там не будет. Монстр рванул за ним. Он был довольно естественный по силе и скорости, ничего превышающего способностей человека. Хотя, для утопленник он бежал довольно быстро.

Мужчина обогнул дерево и побежал в обратную сторону, к спасительной двери. Он знал, что найдёт за ней спасение от монстра. Существо же в свою очередь совсем не отставало, а после дерева даже ускорилось и практически догнало мужчину у бассейна, пока случайно не оступилось и не свалилось в воду.

Спасительное мгновение, достаточное, чтобы оторваться от смерти, и мужчина воспользовался этим и уже был вновь у чистого идеального бассейна.

Он уселся на шезлонг и начал рассуждать. Он начал думать, что же от него хочет это место. Про касание воды он понял, а вот, что делать, и в частности с чудовищем, он пока не мог осознать. Мысли проносились в голове, будто поток машин на автостраде.

Неожиданно мысль. Небольшая, совсем маленькая мысль, но столь сильно закрепившаяся в сознании мужчины.

Мужчина начал вспоминать все предыдущие разы, что он делал. И вспомнил, что было в последний раз. Ведь, пока он не побежал, монстр стоял на месте, лишь хрипло дыша и расплескивая воду из лёгких вокруг себя.

Он знал, что делать. Не был уверен в этом абсолютно, но знал, что делать, и был готов это сделать.

Вновь, касание воды, вновь звяканье потолочной лампы, вновь дыхание у двери.

В этот раз мужчина не отводил взгляда и не опускал головы, в этот раз он смотрел прямо в глаза существу. В какой-то момент в голове пронеслась мысль, что то, как сейчас стоит существо, сгорбившись, и слегка потупив взгляд в пол, это напомнило мужчине его самого, особенно в детстве. Он всегда ходил так, сгорбившись и смотря в пол. Сейчас этого осталось меньше, но всё ещё иногда бывало.

Мужчина распрямился на столько, на сколько он мог, что в спине прохрустели позвонки, слегка задрал голову, не для того, чтобы смотреть на существо свысока, а чтобы быть в положении теперь естественным мужчине, и сделал шаг вперёд.

Монстр так же шагнул навстречу мужчине.

Ещё шаг. И ещё. И вот они стояли уже друг напротив друга. Монстр, сгорбившись и потупив взгляд, смотрел в грудь мужчины, а мужчина мог видеть затылок монстра.

Далее будто танец, шаг за шагом в бок по кругу, они начали шагать, чтобы поменяться местами.

Шаг и хлюпающий шаг.

Без резких движений, без паники, без бегства.

Ещё несколько обычных и хлюпающих шагов.

Мужчина, будто психопат, что в необходимой ситуации умеет отключать страх, чтобы принимать решения, основываясь только лишь на рациональности и логике, в моменты, когда страх может помешать, смог так же отключить свой страх.

Последние шаги и они остановились.

Теперь мужчина стоял на месте существа, в натёкшей гнилостной с монстра воде вперемешку с паразитами и остатками разложившейся плоти, а существо на месте мужчины. Оставалось развернуться и пойти к двери. Так же не спеша, шаг за шагом.

Рука уже на ручке двери. Прежде, чем открыть дверь он вздохнул и взмолился всем богам и вселенной, чтобы за открытой дверью он вновь не увидел бассейн.

Так и вышло, за открытой дверью он увидел людей и услышал их гомон. В тот же момент он рухнул на пол, ведь все чувства, что прежде, во время танца с монстром, он останавливал в себе и блокировал, в один момент хлынули на него.

В переполненном фойе отеля, полном людском болтовни, мужчина лежал на полу и извивался будто змей, будто одержимый демоном. Проявления истерии, от невозможности его психики сдержать весь поток эмоций и чувств, что разом накрыли человеческую психику.

Самое ужасное, что он одновременно испытывал непреодолимый страх за свою жизнь, который он сдерживал прежде, и неподдельную радость, за то, что его жизнь спасена. Радость он испытывал в нужный момент, а вот страх был отложенный, как усталость при действии кофеина. Ужасно испытывать столь сильные и противоположные эмоции одновременно. Внутри себя мужчина ощущал самую настоящую бурю, с которой ничего не мог поделать и просто ждал, пока нервная система справится сама, пускай и без его контроля, или пока ему не помогут люди в отеле.

Как только на всё фойе отеля разнеслись бесконтрольные возгласы мужчина и грохот от того, что он рухнул, все замолчали, так как не могли понять, что происходит вообще.

Несколько человек, первые, заметив, что происходит сразу же подбежали к нему, извивающемуся на полу. Один тут же растерялся, а вот второй мужчина оказался более хладнокровным, он тут же достал из-за пазухи фляжку с алкоголем, и дал несколько глотков мужчине.

Он успокоился и перестал извиваться и дёргаться на полу фойе. Нервная система расслабилась, пускай и путём отключения чувств и эмоций благодаря алкоголю, но в данный момент это было верным решением.

Теперь он мог отдохнуть. Мужчина просто лежал на полу в окружении толпы людей, в ожидании прибытия врача. Он закрыл глаза и отключился.

Ему был нужен отдых.

Главное, он вернулся.

Глава 2

— Как сожгли? — Нежич нахмурился и посмотрел на старосту. Брог ерзал на месте под тяжелым взглядом охотника. Пот обильно стекал по его полному лицу.

— Э-э-э, тут такое, — промямлил он. — Не я решил, батюшка дланник. Народ все. Людишки у нас темные, необразованные. Как колдуна словили, так и сожгли сразу же в эту самую ночь. Эт самое... Избавиться от темного быстрее хотели.

— У нас запрещен самосуд, — сухо отчеканил Нежич. — А самосуд над колдунами — тем более!

Охотник ударил кулаком по столу, встал и навис над побелевшим от ужаса Брогом. Глаза у дланника сузились и он прошептал

— Ты, паршивец, не просто позволил нарушить закон. Ты, вероятно, лишил своих людей последней надежды на избавление от проклятья. Хочешь, чтобы вся деревня сдохла от жажды? Или от хворей? Ты, собака, понимаешь, что натворил, позволив своим жителям убить колдуна?

— Н-н-нет, я...

— Молчать, — прошипел Нежич. — Мы поможем. Не тебе. Твоим людям. Они не виноваты в том, что над ними стоит тугоумный осел. Но, если у нас ничего не выйдет, то виноват в этом будешь именно ты!

Зашевич сидел и не шевелился. Ему показалось, что он даже забыл как дышать. Никогда за свою жизнь он не был так близок к смерти. Вызвать на себя гнев дланника — иногда равносильно смертному приговору. Но в этот раз старосте повезло. Нежич вышел из-за стола, кивнул Пустыру и спросил Брога:

— Вы прах колдуна где закопали? Скажи мне, мил человек, что вы хоть тут не напортачили, обрадуй.

— За церковью, на... на святой земле. П-п-прямо под старой осиной, — выдавил из себя староста, сам дрожа не хуже осинового листа. Нежич удовлетворенно хмыкнул и вышел из избы.

На улице стемнело за то время, пока дланники говорили с Брогом. Бледного лунного света было достаточно, чтобы не запнуться о неровности на сельской дороге, поэтому Нежич зашагал в сторону церкви. От недовольного и грозного выражения лица не осталось и следа. Пустыр, идущий рядом, удивился такой резкой перемене настроения.

— Ты зачем представление устроил? Ну сожгли и сожгли, мало ли в деревнях люди развлекаются. Это же не значит, что нужно на них навлекать гнев всевеликой Длани.

— Мне нужно было посмотреть на то, как он себя поведет, если надавать. Ну и, во-первых, закон нарушать нельзя, — начал терпеливо объяснять ему Нежич. — Во-вторых, староста, позволив людям сжечь колдуна, лишил наших утробников пищи. Точнее, лишил бы, если бы все было, как он рассказывает.

— В смысле, ты хочешь сказать, что?..

Вместо ответа охотник кивнул.

— Бессмысленная жестокость может породить только жестокость.

Дланники подошли к небольшой, но крепкой церкви. По строению было видно, что священник заботится не только о прихожанах, но и о святом месте. Гнилья на стенах заметно не было, двор в полном порядке. Даже на кладбище не было сорной травы.

Строение, около которого остановились охотники, венчал знак Первобога — рука с вытянутыми вверх указательным, средним и безымянным пальцами. Большой и мизинец прижаты друг другу. Рука светилась и сияния ее было достаточно, чтобы озарить весь церковный двор даже тогда, когда бледная луна скрывалась за тучами.

Темно-красный след на шпиле и алеющие под светом капли на крыше указывали на то, что рука была поставлена на место сразу же после отсечения.

Нежич поморщился, глядя на священный знак. Люди уже ушли из церкви, воздав благодарность Первобогу, поэтому дланник без зазрения совести и без стука распахнул дверь храма.

— Хозяин! — позвал он с порога. — Как тебя там?.. Ивряш? Покажись.

Из глубины храма донеслось недовольное ворчание:

— Кого там еще несет ночью? Не знаш, калдун ходить?

Из комнатушки, примыкающей к залу для молитв, высунулась лысая голова с куцей бороденкой. Старик с заспанным лицом внимательно оглядел стоящих на пороге путников и скрылся обратно. Через минуту с кряхтением вышел к охотникам. В отличие от старосты, он не стал падать на колени перед дланниками, а наоборот, всем своим видом показывал, что недоволен их визитом.

— Чего надоть? Кто вас звал-то?

— Отец, ты бы повежливее был, — укорил его Пустыр. В ответ священник засмеялся.

— С кем? С колдовским отродьем, старым богам поклоняющимся? Неча, никогда вас не привечал. И не собираюсь.

Пустыр зашел внутрь церкви, взял Ивряша за грудки и припечатал к стенке. Писания Книги Трех пальцев в рамках, развешенные вокруг, дернулись от мощного удара. Священник застонал.

— Хватит, Пустыр, отпусти его, — Нежич поморщился. Не стоил этот святоша даже того, чтобы на него повышать голос. — Ивряш, мы тут по делу.

Священник Первобога встал с пола, закашлялся.

— Хорошенькое у вас дело, итить. Вы кажного так за шкирку бросаете? Тварюги.

Он вздохнул и взмахнул рукой, приглашая их в храм. Нежич успел заметить, что рука, высунувшаяся из-под широкого рукава одеяния священника, уже с приличного вида культей на месте кисти.

— От приглашения я откажусь. Так поговорим, — покачал головой Нежич. — Давно руку-то отдал, отец?

— А тебе какое дело собачье? — огрызнулся тот. — Спрашивайте, что хотите, и проваливайте отсюда.

Пустыр деловито проверил, с легкостью ли меч вытаскивается из ножен. Священник, заметивший быстрое движение, притих.

— Не балуй, святоша, — усмехнулся охотник. — Лучше расскажи, что тебе про колдуна известно?

— А че, Брог не все сказал? Не доконали его?.. Ладно, ишь, слушайте.

Священник не рассказал ничего нового. Единственное отличие его слов от того, что поведал староста, заключалось в моменте, когда он давал благословение на поимку ворожея.

— Ко мне тогда Зашевич с мужиками пришел. Глаза — ух как горели у них. Што свечи вон. Все с оружками, готовые уже, решили либо словить тварину, либо головы сложить. Ну а я? Я же не запрещу им богоугодное дело творить. Вот и благословил. А уж дальше я не в ответе за то, что сделали.

Сожгли Алексея на костре сразу же после того, как поймали. Мужики вбили на площади Больших Курков столб, натаскали дров. К столбу привязали здравника, облили его и дерево маслом для пущей точности и спалили колдуна. Прямо рядом с деревенским идолищем. Ивряш заверял, что пытался отговорить селян от этого, но никто его даже и не думал слушать.

— А отчего это ты, святоша, не хотел, чтобы мы в деревню явились? — вдруг спросил Пустыр.

Иврящ поморщился.

— Вы, дланники, где ходите, там только худо появляется. Вы же чары не творите, хоть и сами от этих колдовских пошли. Какой с вас толк? Чародей сгублен, проклятие вы с колодца не снимите, потому что не умеете. Чевой приперлись-то?

Нежич коротко хохотнул.

— Это ты прав, да, отец. Проклятие мы точно не снимем. Да и с ворожеем вы сами справились, молодцы. За нас нашу работу сделали. Вот только, знаешь ли, есть одна незадача. Вы не того сожгли.

Лицо священника за секунду изменилось до неузнаваемости. От смеси презрения и усталости не осталось и следа. Ивряш испугался настолько, что начал трястись.

— Как не того? — прошептал он.

— А вот так. Загубили невинную душу. Что тебе твой Первобог скажет, коль ты на это благословение дал? Снизойдет и погладит по головке лично? Руку вернет? Сразу в небесные кущи заберет, или куда вы там после смерти попадаете? Сдается мне, что все мои предположения совсем неверные.

Ивряш, все еще продолжая трястись от страха, вытолкал из церкви Пустыра. Откуда только взялись силы у еще минуту назад немощного старика. С криками о том, что не отмолиться ему до самой смерти, он захлопнул двери.

Как только перестал скрипеть покачивающийся над входом в храм фонарь, вокруг воцарилась тишина, изредка прерываемая карканьем и уханьем. Нежич стоял и долго, задумчиво осматривал церквушку и знак Первобога на ней — отрезанную руку Ивряша. Молчание первым нарушил Пустыр:

— Ты уверен, что они убили не колдуна?

Нежич хмыкнул и пожал плечами.

— Откуда ж теперь узнать? Ты же видел, я и мертвого разговорю. Проблема в том, что в этот раз у нас нет трупа. Только горстка пепла, да и ничего больше. В одном я уверен точно: колдун не сдался бы просто так.

— В смысле?

— Да в самом что ни на есть прямом. Проклятие на колодце, которое описывали местные, довольно сложное. Ворожей-новичок или со слабыми силами такого сотворить не сможет. А опытный и проженный никогда не станет размениваться на такую хреновину, как зачаровать колодец. Он, если бы хотел извести местных, очень удачно и изощренно сделал бы это сотней других способов попроще. Например, вскипятил бы всем разом кровь. Или наслал те же самые болезни. Поднял бы парочку трупов с заброшенных погостов неподалеку. Делов-то... В конце концов опытный чародей никогда бы не позволил кучке оборзевших и поверивших в себя крестьян взять себя живьем. Даже, если они приперлись к нему в хату с вилами.

— Получается, что кто-то нам брешет? — вкрадчиво спросил Пустыр.

— Получается, что так, — согласился Нежич. — Значит сделаем как, дружище. Ты иди, осмотри колодец. А я тут оглянусь. Если верить словам старосты, то за церковью лежит наш невинно убиенный... Точнее то, что от него осталось.

Пустыр ушел. Нежич, морща глаза, еще поглядел на сияющее навершие и обошел церковь. Старую осину он нашел быстро. Дерево мерно покачивалось на порывах ветра, словно убаюкивала покойника, лежащего в корнях. Недалеко от ствола виднелся кусок свежеразрытой земли. Нежич подошел, наклонился и втянул ноздрями воздух. Над могилой колдуна, правильно похороненного, конечно же, всегда пахло тухлятиной. Здесь же охотник не учуял ничего, кроме запаха сырой земли и надвигающегося дождя.

Вдруг левая щека у Нежича зачесалась. Он усмехнулся и спросил в пустоту:

— Проснулся?

На щеке у дланника появился длинный разрез, почти от уха до уголка губ. Кожа разошлась, щека наморщилась, показались два ряда неровных зубов, больше похожих на небольшие клыки. Из второго рта высунулся длинный и узкий язык, облизнул только что появившуюся пару губ.

— С вами поспишь, — сказал рот, улыбаясь. — Орете тут, как бешенная сука во время случки. И трахают ее и жрать хочется.

Нежич громко засмеялся. От резкого звука вспорхнула птица, сидевшая на осине.

— Не трясись так, голова болит, — пожаловался рот.

— Брешешь, Чур. Нет у тебя головы, — резонно заметил охотник.

— И что? — обиделся Чур. — Это не значит, что она не может болеть. И вообще. Сколько ты меня не кормил? Месяц? Больше? Я, между прочим, очень сильно хочу жрать. Убил бы за кусок мяса, да нечем убивать-то.

— Прости, Чур, но в этот раз тебе ничего не перепадет. Ты же не будешь есть пепел вперемежку с землей из-под осинки?

— Я эту осинку сейчас тебе в известное место засуну! Надоел ты мне. Голодом моришь, работать заставляешь. Уйду я к другому хозяину, дождешься!

Нежич заулыбался. Утробник ему достался говорливый, не у каждого дланника такой есть. Существо, выведенное еще во времена войны смертных с колдунами, с течением лет стало неотъемлемой частью любого охотника. Неотъемлемой — в самом прямом смысле. Один раз поселившегося в человеке утробника уже было невозможно вытащить ничем. Поэтому Чур, так назвал своего внутреннего жителя Нежич, лукавил. Никуда он уйти, конечно же, не мог.

Но и есть ему действительно хотелось. Питались эти существа мясом и внутренними органами людей. Но самым лакомым кусочком для них были чародеи всех мастей.

У большинства утробников почти не было своего сознания. Однако попадались и такие, как Чур. Характерные. Некоторые из них могли своей сущностью подчинить охотников, сделать их своими рабами. Безвольными марионетками своих внутренних хозяев. И тогда этих дланников ждала страшная участь.

— Прекращай языком трепать, — укорил его Нежич и вытянул обе руки над могилой. — Посмотри лучше, что тут у нас есть?

— С тебя сердце. Вкусное. Можно и у того святоши вырезать, не нравится он мне. Все равно оно ему не нужно. Черствый он, как сухарик, неделю на печи лежавший.

— Пусть живет отец, — заступился охотник. — Но да, ты прав. Характер у него скверный... Глядеть-то будешь, или нет?

Рот что-то недовольно пробурчал и замолк. На вытянутых ладонях Нежича открылись два глаза с темно-зелеными зрачками. Прямо из них вырвалось множество тоненьких изумрудных молний, которые ударили в землю и начали, будто щупальца морского гада, ощупывать поверхность.

Нежич перестал видеть все, что его окружало. Все смазалось в одну серо-бело-черную палитру. На него будто навалилась тьма, среди которой слегка пробивались очертания предметов. Вот сумрачная осина, покачивающаяся в абсолютной тишине. За ней еле видно серой дымкой забор, а под деревом — темнота.

— Никаких тебе следов. Чистота, как под юбкой старой девы, — сказал Чур.

Нежич медленно водил руками по могиле Алексея и вокруг нее, пытаясь увидеть хоть какой-то след волшбы, хоть единственное упоминание того, что сожженный заживо здравник когда-то творил колдовство.

Но совмещенное с утробником зрение не видел ничего, кроме серых очертаний дерева и черноты насыпанной над прахом невинно убитого селянина земли.

Молнии перестали бить в чернозем, глаза на ладонях закрылись. Зрение Нежича вернулось обратно. Осину освещала рука на верхушке церкви, деревянный забор внезапно обрел четкие очертания, за ним виднелся ночной лес.

— Все-таки я оказался прав. Не того они сожгли, — задумчиво сказал дланник.

— Того... Не того... Тебе ли не все равно? Я и так трачу последние силы на то, чтобы помочь тебе увидеть эти колдунские штучки. Ну срежь ты для меня хоть палец этого священничка! Уж больно он вкусно выглядит, — мечтательно сказал Чур.

— Обойдешься, — отрезал Нежич. — А деревенских кто защищать будет?

— И так перемрут, чего это их защищать. Да и не жалуешь ты этого Первобога. Скажи мне еще, что я лгу.

— Да вот тут ты прав.

— Я всегда прав!

— Не перегибай мне тут. Еще месяц кормить не буду.

Чур обижено замолчал, рот на щеке охотника закрылся. Нежич встал с земли и пошел в сторону колодца, где Пустыр со своим утробником должен был осмотреть его и опознать проклятие, наложенное колдуном.

Только вот теперь, когда подозрения Нежича подтвердились, появился один большой вопрос. Кто здесь тот самый ворожей?

Охотник встретил друга возле колодца. Тот ощупывал его фиолетовой молнией из правой руки. Пустыр еще не смог открыть второй глаз у своего утробника, поэтому ему приходилось тяжелее, чем другим, более опытным дланникам. Когда Нежич подошел к колодцу, Пустыр как раз закончил, закрыл глаз на ладони и посмотрел своими глазами на соратника. По его взгляду, охотник понял, что дело — дрянь.

— Нашел что-то? — спросил его Нежич.

Пустыр в ответ помотал головой.

— Утробник молчит. Никаких следов проклятия... Да и вообще какой-либо творившейся волшбы. Чистота на колодце и воде. Вот только...

Нежич слегка напрягся.

— Что только?

Пустыр поежился, будто начал замерзать. Вокруг царила вполне себе обычная летняя ночь, омрачаемая только надвигавшимся дождем, но Нежич почувствовал, что его другу не по себе.

— Человеческим гнильем тянет с колодца, — поделился Пустыр. — Сильно тянет. Не настолько, как когда взрослый мужик помер, но все равно.

Нежич задумался. Запах, который почуял уже и он, объясняет хвори, появлявшиеся у местных. Гнилье в колодце — дело не такое уж и редкое. Бывает свалится туда какой-нибудь грызун или кошка. Да и пьяницы бывало тонули, решившие пойти и набрать воды перед сном, потому что их погнала к колодцу озлобленная от вечно охмелевшего мужа жена. Но что-то подсказывало охотнику, что сейчас стоит проверить колодец. И, почему-то, он был уверен, что найдут они там не захлебнувшуюся животину.

Нежич поставил на землю возле колодца свою заплечную сумку, пошарил в ней и достал что-то маленькое. Раскрыл левую руку и положил предмет на нее. На обращенной вверх ладони открылся глаз, аккурат под мелкой штуковиной.

— Сейчас мы узнаем, что плавает на дне этого "проклятого" колодца, — пробормотал охотник.

Из глаза на ладони вырвались зеленые маленькие молнии и осветили лежащий на ней язык. Человеческий высушенный язык.

Продолжение следует...

Предыдущая часть: Проклятый колодец. Глава 1

Удивлен, но на "Длань" пришли уже 19 человек. За два дня. Рекордный показатель для меня. Удивлен в ахуе сижу.

А, да. Хей-хей, робятки. Среда — эт маленькая пятница, поэтому крепитесь, работяги. Читайте, расслабляйтесь, ожидайте пятницу-набухатницу)

Кстати, раз среда, закину я вам такую милоту:

Подружаня напечатала на тридэпринтере и раскрасила. Ну кайф же, а! Если она будет вести свой канал с жабками, то я обязательно с вами им заделюсь. Ну все, приподнял, обнял, денег занял, ссылки оставил:

https://author.today/u/nikkitoxic

https://t.me/anomalkontrol

https://vk.com/anomalkontrol

Работа является художественным вымыслом. Remember, it's just a story.

(Записано со слов выжившего сотрудника. Место и точная дата засекречены)

Этот документ до сих пор хранится под грифом «Совершенно секретно». Я был одним из тех, кто выжил. Или мне только так кажется...

История произошла в советские времена, в годы войны. Я не буду говорить, где именно, не хочу, чтобы кто-то пострадал или ещё хуже. Тогда я работал в спасательной службе.

Диспетчер получил вызов:
— Спасательная служба, чем могу помочь?
— Здравствуйте, у меня пропала дочь с семьёй в округе [___], она пошла на речку.
— А она знала, что туда нельзя?
— Нет.

Как сказал диспетчер — голос звучал как-то неестественно, но, возможно, это из-за старых телефонов. На поиски отправили меня с двумя коллегами.

По дороге мне рассказали, что в том округе уже пропадали люди. Их всегда находили с отрезанными кистями рук и вырезанными глазами.

Когда мы почти подошли к месту, наш пёс вдруг сорвался с поводка и убежал вперёд, в чащу. Через минуту по рации оставшийся у машины коллега спросил, что там такое. И в ответ из леса, с того направления, куда умчалась собака, донёсся звук.

— Мяу.

Это было не обычное мяу. Это было мяу сорокалетнего мужчины, но его говорил не человек.

Этот звук шёл с нашего пути. Дойдя до места, куда вёл пёс, мы заметили, что вокруг стояла тишина. Слишком тихо. Не было ни пения птиц, ни ветра, ничего. Кроме этого мяуканья.

Осмотревшись, мы обнаружили тех, кого искали. Точнее, их тела. Они были обезображены: глаза были зашиты, но веки остались открыты; у всех на лицах была вырезана ужасным, неестественным образом одинаковая улыбка.

Мяу внезапно перелилось в кошачий вой, но того же, низкого, нечеловеческого тембра. Звук шёл сзади.

Существо было похоже на найденные тела. Оно с хрустом прыгнуло на моего коллегу и начало сдирать с него кожу. Я побежал. Бежал, не оглядываясь, из этого проклятого места.

Выбежав на опушку, я увидел того, кто оставался в машине. Он стоял с карабином наготове.
— Стой на месте, чёрт! — закричал я.

Когда он выстрелил, пуля прошла сквозь существо, которое уже почти настигало меня. Оно не дрогнуло. Коллега прошёл мимо, как будто не замечал ни его, ни меня. Его взгляд был пустым и остекленевшим. Я, не раздумывая, побежал за ним...

---

ОФИЦИАЛЬНАЯ ЗАПИСЬ ПО ИНЦИДЕНТУ. ГРИФ «ХРАНИТЬ ВЕЧНО»

Отчёт №8
Дата: [Изъято]
Место: Округ [Изъято]

Результаты поисково-спасательной операции:

Состав группы, проводившей спасение:

1. Григорий Ч.Е., 20 лет — пропал без вести.
2. Онегин О.Г., 35 лет — госпитализирован, отправился в психиатрический диспансер (диагноз: острое реактивное психотическое расстройство; утверждает, что «ничего не видел и никого не слышал»).
3. Аркадий П., 32 года — найден на месте; травмы, не совместимые с жизнью.

Объекты поиска:

1. Мария Д.Б., 26 лет.
2. Александр Д.Б., 25 лет.
3. Михаил Д.Б., 5 лет.

Состояние объектов на момент обнаружения:
Тела обнаружены в 300 метрах от реки. Внешние органы удалены хирургическим/неустановленным способом. Тела в целом не повреждены, за исключением радикальной деформации лицевых тканей (ротовые отверстия расширены до неестественных пределов, создавая эффект постоянной улыбки; глазные яблоки отсутствуют, веки зафиксированы в открытом положении).

Примечание: С места инцидента изъяты неопознанные биологические образцы, не соответствующие ДНК погибших или членов спасотряда. Дело передано в спец. архив. Любые дальнейшие расследования в районе [Изъято] — строго запрещены.

Собрались как-то русские и думают, чем заняться. Зима, ночь на дворе, полевая страда сильно позади, а до новой сильно  далеко. Ещё и дорогу замело. От южных морей до полярного края заняться нечем, одним словом.
— А давайте, — говорит кто-то, — границы стирать.
— И ломать, — поддерживают другие.
И давай стирать и ломать. Тут, ессно, из-за этих границ полезли морды разные. Кто рычит, кто блеет, кто хихикает, а кто вообще с рогами. Русские перепугались, засели по избам и крестятся на окошко. Началась самая страшная ночь.

Вы если сейчас готовы меня за пуговицу взять и начать спрашивать по политическим мотивам, то охолоните немного.
У меня тут культурный ликбез без политики #держу_в_курсе

И речь идёт о границе между миром мёртвых и миром живых, что стирается/ломается на (о ужас!) старый новый год! А морды из-за этих границ — медвежьи, козьи, старушичьи, бесячьи. Не Гог и Магог, но Шуга и Шишига, Бука и Святочница etc.

Вообще культура пугать и пугаться на Руси была развита задолго до Гоголя, поднимавшего Вию веки и воровавшего луну, Жуковского, посылающего к Светлане жениха-покойника, и Тургенева, пугающего заблудившихся в лесу крестьян лешими и Тришкой, что ознаменует своим приходом конец света.

Церковь, правда, запрещала иметь страх перед кем-то, кроме Бога, но русские хоть и были богобоязненными, имели ещё и деловитую прозорливость. Потому что церковь может быть далеко, а нечисть и покойники рядом: всю страшную неделю святочных праздников преспокойно гуляет за околицей, стучится в двери, воет в пустых банях и норовит царапнуть, укусить. Это не я придумал, это народное поверие такое.

Самый пик разгула нечисти на Святки приходился, по тем же поверьям, на тот день, который сегодня мы называем старым новым годом, потому что с него и начиналась страшная неделя — вторая половина Святок — заканчивающаяся на Крещение.

Русские, почесав бороды, решили: неделю с нечистью за окном не пережить, а на злых людей мы сами волки на темные силы мы сила потемнее. И стали рядиться в бесов, медведей, коз и прочий колорит. Ходили в таком виде по домам соседей, пели колядки, требовали угощений, а если не получали, то могли и забор снести да крыльцо выдернуть. Для острастки.

Интернет пишет по этому поводу, что подобные забавы устраивались для того чтобы задобрить злых духов. Но интернет про всё подобное пишет подобно. Мы то с вами знаем, что на самом деле истинная  причина ряжения и игрищ — загадочная русская душа®.

Кстати, под конец 19 века носители загадочной русской души из числа городских жителей колядовать и рядиться ходили уже сильно реже, предпочтя более европейскую традицию чтения/написания святочных рассказов (Чехов, Куприн, Лесков гарантируют).

И сегодня, в самую страшную ночь страшной недели Святок, я как носитель загадочной русской души 21 века подготовил для вас святочный шот :


Заходит как-то Тыквенный Джек в деревенский шинок, видит Ивана-да-Марью и говорит:
— У-у-у-у! Напугаю! Обоих!
А Иван-да-Марья ему отвечают:
— Не получится.
— И нас здесь не двоё.
— Это потому что вы русские и с вами Бог?! — догадался хитрый Тыквенный Джек.
— Не в этот раз.
Из темных углов шинка полезли перекошенные звериные морды.

Автор: Андрей Субочев