Четвёртое декабря 1642 года, Париж. Умирает человек, которого боялась вся Европа. А через сто пятьдесят лет, в 1793-м, революционная толпа вскроет его гробницу в часовне Сорбонны, и мумифицированная голова кардинала Ришелье отправится гулять по рукам частных коллекционеров - её вернут государству только в 1866 году, при Наполеоне III, с почестями и протоколом. Государство, которое спустя два с лишним века разыскивает голову своего министра, чтобы торжественно перезахоронить, - это и есть главное творение Ришелье. Он его придумал. Великий политик, дельный администратор, прогрессивный деятель, патриот. Сейчас я докажу каждое слово - и обещаю, что к концу этого текста вам станет слегка не по себе.
Начнём с «великого политика», потому что здесь прячется самое интересное. Учебник расскажет про ноябрь 1630 года, «День одураченных»: королева-мать Мария Медичи добилась у Людовика XIII отставки ненавистного кардинала, двор уже праздновал, придворные спешили присягнуть победителям - а к вечеру король вызвал Ришелье в Версаль и оставил у власти ещё на двенадцать лет, до самой смерти. Выживание при дворе XVII века само по себе олимпийская дисциплина: за восемнадцать лет министерства против Ришелье составили десятки заговоров, и все заговорщики кончили хуже него. Но политический гений кардинала лежит глубже придворной акробатики. До Ришелье европеец служил конкретному человеку - сеньору, королю, папе. Верность была личной, как дружба или вассальная клятва. Ришелье совершил операцию, которую мы сегодня даже не замечаем, потому что живём внутри её результата: он сделал объектом верности абстракцию. «Государство», «интересы Франции», «raison d'État» - государственный интерес, который выше короля, выше церкви, выше самого Ришелье. В «Политическом завещании» он формулирует мысль, от которой веет холодом машинного отделения: человек бессмертен, и его спасение ждёт в вечности, у государства же вечности нет, его спасение возможно только сейчас или никогда. Вдумайтесь: кардинал римской церкви объявляет, что у государства своя, отдельная от Бога, логика спасения. По свидетельству современников, на смертном одре духовник спросил его, прощает ли он своих врагов, и Ришелье ответил, что у него никогда не было иных врагов, кроме врагов государства. Он даже умирал от имени абстракции.
Это был сценарий, по которому потом пересоздали всю современную Европу.
Теперь «дельный администратор». Ришелье расширил институт интендантов, королевских комиссаров, подчинённых напрямую центру в обход местной знати, - скелет будущей французской бюрократии, которым страна пользуется по сей день. Да, получив в 1626 году должность сюринтенданта навигации, он построил Франции военный флот практически с нуля и основал Компанию ста акционеров для колонизации Канады. Но два его административных проекта обычно проходят по разряду «культура», хотя являются чистой воды технологиями власти. В мае 1631 года под покровительством кардинала врач Теофраст Ренодо начинает издавать «Газетт» - первую французскую газету. Ришелье лично писал туда статьи. Людовик XIII тоже писал туда статьи, анонимно, как рядовой колумнист. Первый министр великой державы редактирует новостную ленту - в 1631 году. Ришелье изобрёл государственную пресс-службу за триста лет до того, как для неё придумали название. А в 1635-м он учреждает Французскую академию и ставит ей задачу: составить словарь, зафиксировать единый язык. Звучит как меценатство, работает как централизация: страна, где гасконец и нормандец с трудом понимают друг друга, получает стандарт - и Париж становится не только политической, но и грамматической столицей. Единая армия, единый налог, единый язык - это один и тот же проект.
Словарь оказался таким же орудием объединения страны, как осадная артиллерия. Просто стрелял медленнее и дальше.
Слово «прогрессивный» в моем исходном тезисе выглядит самым сомнительным - и подтверждается самым эффектным образом. Следите за руками. Кардинал католической церкви четырнадцать месяцев осаждает протестантскую Ла-Рошель, строит полуторакилометровую дамбу через бухту, чтобы отрезать город от английской помощи, и доводит население с двадцати семи тысяч до пяти - остальных забрали голод и болезни. Классический религиозный фанатик? Подождите. В 1629 году, продиктовав побеждённым «Милость в Але», Ришелье отбирает у гугенотов крепости и армию - и оставляет им свободу вероисповедания. А в январе 1631-го по договору в Бервальде тот же кардинал начинает платить лютеранской Швеции около миллиона ливров в год, чтобы армия Густава Адольфа громила католических Габсбургов, и в 1635-м открыто вводит Францию в Тридцатилетнюю войну на стороне протестантов. В Риме его называли «кардиналом гугенотов». Расшифруем, что здесь произошло на самом деле: Ришелье первым в Европе последовательно отделил политическую лояльность от конфессии. Подданный может молиться как угодно, лишь бы платил налоги и не строил крепостей; союзника выбирают по интересу, вероисповедание остаётся его частным делом. Это и есть секулярная политика - та самая, в которой мы живём, где страны дружат и воюют из-за интересов, не из-за религий. Нормальное достижение для духовного лица? Вестфальский мир 1648 года, точка сборки современной системы государств, был подписан через шесть лет после его смерти, но строился во многом по его чертежам. Прогрессивность Ришелье состояла в том, что он вынул религию из машинного отделения политики и переставил на полку.
С тех пор государства перестали спрашивать у Бога разрешения на войну. Достаточно уведомления.
И, наконец, «патриот». Ришелье искренне любил Францию, тут нет повода для иронии: он надорвался на этой работе, умер в пятьдесят семь, измотанный болезнями, и до последнего дня диктовал распоряжения. Вопрос в том, что именно тогда называлось Францией. За годы его министерства прямые налоги выросли, по оценкам историков, примерно втрое - войну с Габсбургами оплачивала крестьянская таль. Ответом стали восстания кроканов в Перигоре в 1636–1637 годах и «босоногих» в Нормандии в 1639-м; их давили регулярной армией, с виселицами вдоль дорог. Эдикт 1626 года о срытии феодальных замков и эдикт против дуэлей, подкреплённый в 1627-м показательной казнью графа де Бутвиля из рода Монморанси, ломали хребет старой аристократии - головы Шале, маршала де Марильяка, юного фаворита Сен-Мара летели с той же невозмутимой формулировкой про государственный интерес. В «Политическом завещании» Ришелье прямо пишет, что суровость к отдельным лицам, вредящим государству, есть благо для общества. При этом сам кардинал оставил после себя крупнейшее частное состояние Франции той эпохи - десятки миллионов ливров, и никакого противоречия тут не видел: он и себя считал инфраструктурой государства, а инфраструктуру положено содержать хорошо. Его патриотизм был любовью к той самой абстракции из первой части нашего рассказа - к бессмертной машине под названием Франция. Люди, из которых эта Франция состояла, проходили по смете как расходный материал. Когда кардинал умер, по стране - об этом писали современники - крестьяне кое-где жгли костры и плясали от радости. Дюма потом сделает из него театрального злодея, который наслаждается своими злодеяниями и это, пожалуй, самая несправедливая часть его посмертной судьбы: злодею нужна личная страсть, а Ришелье работал без страсти, как работает турбина.
Так что да, так все и было. Великий политик - потому что придумал объект, которому с тех пор присягают миллиарды людей. Дельный администратор - потому что собрал первую версию государственной машины с бюрократией, флотом, пропагандой и стандартизированным языком. Прогрессивный деятель - потому что освободил политику от религии и запустил мир национальных интересов. Патриот - потому что любил государство больше всего живого, включая тех, кто в этом государстве жил. Снимите с него сутану, и вы увидите, что описан архитектор нашей собственной реальности: мы платим налоги его наследникам, читаем новости по лекалам его «Газетт», произносим «национальные интересы» как что-то самоочевидное - хотя триста восемьдесят лет назад эти слова были дерзкой интеллектуальной новинкой одного человека в красном. Государство оказалось единственным существом, которому Ришелье обещал спасение здесь и сейчас, - и оно единственное его по-настоящему пережило. Оно же в 1866 году пришло за его головой и забрало её себе обратно, в усыпальницу Сорбонны. Машина помнит своего механика. А вот вопрос, помнит ли она, зачем её включили, - остаётся открытым до сих пор.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "ПЬЕСА"
(ссылка в профиле)
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!
