Автомобили ремонтировали в гаражах, всем двором. Помогали друг другу как могли. При дефиците запчастей восстанавливали старые на заводах, в мастерских. Благо, тогда люди были рукастые и не обозленные. Про жилье, образование, наличие ОБЯЗАТЕЛЬНОЙ работы (и другие плюсы социализма) не буду рассказывать. Про безопасность детей, которые сами ходили в школы, кружки (бесплатные), секции спортивные - тоже рассказывать не стану.

Пейшы ысчьо. Особенно о том, как кирпич прилетел тебе в табло....О том, как тебе живется при нынешнем капитализме....

Мы переехали в эту съёмную квартиру в сентябре. Обычная панельная девятиэтажка на краю города, двухкомнатная, с балконом на запад. Жена, я, дочь шести лет. Обычная семья, обычный переезд. Ничего не предвещало беды.

Соседи снизу — четвёртый этаж, мы на пятом — попались тихие. Мужчина лет пятидесяти, плотный, с короткой стрижкой. Женщина чуть младше, круглое лицо, всегда улыбалась. Иногда с ними был парень — лет двадцати пяти, молчаливый, здоровый. Сын, видимо. Здоровались. Разговаривали о погоде. Она раз угостила дочь печеньем.

— Сама пекла, — сказала она, протягивая пакет.

— Спасибо, — ответила дочь.

— Кушай, милая. Если понравится — ещё дам.

Печенье было вкусное. Домашнее, с корицей. Дочь съела три штуки и попросила ещё.

Первую неделю всё было нормально. Тихо, спокойно, спокойно. Потом я стал замечать, что вижу этого парня — сына — чаще, чем следовало бы. Он стоял у подъезда, когда я выходил на работу. Сидел на лавке у дома, когда я гулял с дочкой. Стоял в «Пятёрочке» у полки с хлебом, когда я зашёл за молоком.

Я не придавал значения. Посёлки маленькие, все ходят в одни магазины.

На десятый день жена сказала:

— Ты не находишь, что он какой-то… всегда рядом?

— Кто?

— Снизу. Сын их. Я его три раза сегодня видела. У садика стоял.

— Может, гуляет.

— У нашего садика? В другом районе?

Я промолчал. Но в голове зацепилось.

Вечером я подошёл к окну. На лавке внизу сидел этот парень. Просто сидел. Смотрел вверх, на наши окна. Не отрываясь. Минуту, две, пять. Потом достал телефон, поднёс к лицу и начал снимать. Наш дом. Наш балкон. Наши горшки с цветами.

— Иди сюда, — позвал я жену.

Она подошла, посмотрела, отшатнулась.

— Что он делает?

— Не знаю.

— Спустись. Поговори.

Я вышел на балкон и посмотрел вниз. Он поднял голову. Улыбнулся. Не страшно, не зловеще — просто улыбнулся, как будто мы здоровались. И ушёл.

Той ночью я впервые услышал шаги. Под нами. Медленные, тяжёлые. Кто-то ходил по квартире снизу — туда-сюда, туда-сюда. Час, два, три. Я лежал и слушал. Ритм был ровный, как метроном. Будто кто-то не спал, а чего-то ждал.

Утром я постучал к ним. Дверь открыла женщина.

— Доброе утро, — сказала она. — Что-то случилось?

— Ваш сын вчера стоял у нашего садика. И у дома. И снимал наш балкон на телефон. Это что-то значит?

Она посмотрела на меня внимательно. Улыбка не дрогнула, но глаза изменились — стали оценивающими, как у врача, который щупает пульс.

— Он фотограф. Любитель. Снимает дворы, подъезды. Архитектуру.

— Вечером? В темноте?

— Творческие люди, сами знаете. — Она наклонила голову. — Вас что-то беспокоит?

— Шум по ночам. Кто-то ходит у вас. Часами.

— У нас тихо. Мы рано ложимся. Может, это трубы.

Она смотрела на меня так, будто я был пациентом, а она — психотерапевтом.

— Извините за беспокойство, — сказал я.

— Ничего. Заходите, если что. Мы — соседи. — Она улыбнулась. — Печенье понравилось?

— Да, спасибо.

— Ещё дам.

Дверь закрылась. И в этот момент я услышал за стеной — глубоко, где-то в квартире — звук. Короткий, глухой. Как будто кто-то ударил по дереву. Один раз. Потом тишина.

Через два дня пропала кошка. Не выбежала, не выпала — просто исчезла. Двери были закрыты, окна тоже. Жена обыскала квартиру, я обошёл подъезд, подвал, двор. Нигде.

— Может, выскользнула, когда ты за мусором ходил? — сказала жена.

— Я закрывал. Я всегда закрываю.

— Кошки умеют.

Не умеют открывать защёлкнутые двери. Но я не стал спорить.

В ту же ночь шаги вернулись. Тяжёлые, медленные. И к ним добавился ещё звук — тихий, скребущий. Как будто что-то тянули по полу. Что-то тяжёлое. Я лежал, стиснув зубы, и слушал. Звук повторялся каждые несколько секунд. Скребок, пауза, скребок. Будто что-то перемещали в темноте. Осторожно, чтобы не разбудить.

— Слышишь? — шепнула жена.

— Да.

— Что это?

— Не знаю.

Я не спал до утра. В пять часов звуки прекратились. В шесть я спустился на четвёртый этаж. Дверь была приоткрыта — буквально щель, сантиметра два. Я заглянул.

Тёмный коридор. Пахло чем-то густым, тёплым, незнакомым. Не тухлятиной, не химией — чем-то другим. Как мясная лавка, в которой моют полы. Я напрягся, вглядываясь в темноту, но ничего не разглядел.

— Помочь? — голос за спиной.

Я подпрыгнул. За мной стоял парень. Сын. Бесшумно, в носках. Босые ноги на холодном кафеле подъезда.

— Дверь открыта, — сказал я. — У вас.

— Знаю. Проветриваем. — Он улыбнулся. — Можете войти, если хотите.

— Нет. Спасибо.

Я ушёл наверх. Руки тряслись. Я не мог объяснить почему. Он просто стоял и улыбался. Но что-то в его лице, в его тишине, в запахе из приоткрытой двери — всё вместе — будто сняло предохранитель. Я понял, что боюсь.

Вечером жена собрала дочь и уехала к матери. Я сказал, что разберусь. Поговорю с участковым. Съезжу в отделение. Я и съездил. Участковый — мужик лет сорока, уставший — выслушал, записал, сказал:

— Стоял у подъезда? Не преступление. Снимал балкон? Не преступление. Что у вас украли?

— Ничего.

— Вот и приходите, когда украдут.

Я вернулся домой. Было около десяти вечера. Подъезд тихий, лифт работал. Я поднялся на свой этаж. Замок был поцарапан. Свежие борозды, будто ковыряли чем-то острым. Не скрепкой — чем-то крупнее. Отверткой, может.

Я зашёл, запер дверь на оба замка, накинул цепочку. Прислушался. Снизу — шаги. Тот же ритм. Туда-сюда. Но быстрее, чем раньше. Возбуждённее.

Я вызвал полицию. Сказал — пытались вскрыть дверь. Обещали наряд. Ждал час. Никто не приехал. Перезвонил. Сказали — едут. Прошло ещё полчаса.

В половине первого ночи свет в подъезде погас. Щёлкнул автомат — и темнота. Я подошёл к двери, посмотрел в глазок. Лестничная площадка тонула в темноте. Ничего. Но где-то внизу — этажом, может, двумя — я слышал шаги. Поднимались. Медленно, через ступеньку. Тяжёлые. Несколько пар ног.

Я позвонил в полицию снова. Телефон молчал. Просто длинные гудки. Я попробовал ещё. Ещё. Гудки.

Шаги были ближе. Четвёртый этаж. Мимо. Пятый. Вот за дверью.

Кто-то остановился у моей квартиры. Я смотрел в глазок — ничего, темнота. Потом — дыхание. Тихое, ровное, прямо с той стороны. Будто человек приложил лицо к двери и дышал на неё.

Потом — звук. Тихий, скребущий. Что-то вставляли в замочную скважину. Медленно, аккуратно, с опытом. Металл по металлу.

Я отступил. Схватил нож с кухни. Телефон — набрал 112. Гудки. Один. Два. Три.

— Служба спасения, слушаю.

— Ко мне ломятся в квартиру, — зашептал я. — Адрес Садовая, двенадцать, квартира сорок девять. Пятый этаж.

— Принято. Выезд.

Скрежет прекратился. Я услышал, как кто-то отошёл от двери. Потом — голос. Мужской, тихий, спокойный.

— Мы просто поговорить.

Потом — женский. Тот же мягкий тон:

— Откройте. Не бойтесь. Мы соседи.

Потом — его голос. Парня:

— Печенье понравилось? Мать для вас пекла. Для дочки. Она сладкое любит?

Я стоял, прижавшись к стене, с ножом в руке. Сердце грохотало в ушах. Они знали, что моя дочь уехала. Я не говорил. Не говорил никому.

— Мы знаем, что вы один, — сказала женщина. — Зачем стоять за дверью? Откройте по-хорошему.

— Мы возьмём своё и уйдём, — сказал мужчина.

Скрежет возобновился. Цепочка на двери натянулась. Я увидел, как в щели между дверью и косяком блеснуло что-то узкое, бледное. Лезвие. Не нож — что-то плоское, длинное, сточенное.

Потом — сирена. Далёкая, но приближающаяся.

Тишина за дверью. Я ждал. Минуту. Две. Потом — быстрые шаги вниз. Несколько пар. Уходили.

Через минуту полицейский голос:

— Откройте, полиция!

Я снял цепочку. На площадке стояли два сотрудника. За ними — пустой лестничный пролёт. Темнота.

— Кто-то был? — спросил сержант.

— Трое. Снизу. Четвёртый этаж.

Мы спустились. Дверь на четвёртом этаже была открыта. Мы вошли. Двухкомнатная квартира, как наша. Та же планировка. Но — пустая. Ни мебели, ни вещей. Голые стены, голый пол. В ванной — запах. Тот самый, мясной. В углу — несколько целлофановых пакетов, плотно завязанных. Один порвался.

Сержант отшатнулся. Я посмотрел. В пакете, среди бумажных полотенец, лежали кости. Мелкие, тонкие. Кошачьи.

— Иисусе, — сказал сержант.

Второй пакет был больше. В нём — что-то побольше. Я не разглядел. Не хотел. Но краем глаза зацепил длинную кость. Тонкую. Человеческую? Не знаю. Может быть.

И ещё — на стене, в кухне, около выключателя — фотография. Цветная, напечатанная на принтере. Наш балкон. Наши цветы. Моя жена у окна, дочь на руках. Снято снизу, с улицы.

И рядом — ещё одна. Ещё. Ещё. Весь коридор в фотографиях. Я вошёл. Наши жизни, снятые снаружи. У садика, у дома, у машины. Жена с коляской. Дочь с мороженым. Я у подъезда с ключами. Десятки снимков.

И в конце коридора — последняя. Мы. Втроём. Спим. Снято через окно спальни. В свете луны — три силуэта на кровати. Дата — позавчера.

Но той ночью нас не было дома. Мы все трое — у тёщи. Но на фотографии — трое. На нашей кровати. В нашей спальне.

Я долго смотрел. Лиц не разобрать — только контуры. Но их было трое. И силуэт справа — тот, что у стены — был крупнее, чем я. Он лежал на моём месте.

А на полу у кровати, если присмотреться, лежало что-то длинное, плоское. Сточенное. То, чем ковыряли мой замок.

Нас не было дома. Но кто-то был.

…Я не знаю, кто спал в моей постели. Не знаю, что ели мои соседи, и пекли ли печенье для дочери, или для нас — всех. Не знаю, чьи кости лежали в тех пакетах. Кошачьи — это точно. А остальные — не знаю.

Мы уехали утром. Позвонили арендодателю, сказали — съезжаем, несмотря на предоплату за месяц вперёд. Он удивился, спросил, в чём дело. Я сказал — личное. Не стал объяснять. Бросили половину вещей, остальное — в два чемодана. К родителям. Больше мы ничего не знаем и не слышали — что стало с квартирой, кто въехал после, что нашли или не нашли полицейские, и было ли какое-то расследование.

Автор: Вирджиния Страйкер

Читайте другие мои рассказы:

Тропа за околицей: когда неудачи становятся живыми

Споры в подвале: он думал, что просто разбирает коробки… а дом уже жил своей жизнью (аудиоверсия на Rutube + текст)

Шаги в пустом коридоре: жуткая правда о квартире, где никто не задерживается (аудиоверсия на Rutube + текст)

- Пап, ну нельзя же держать человека в клетке. Мама имеет право на счастье.

Сын Денис, которого Игорь вытаскивал из дурной компании, платил за адвоката, закрывал глаза на его шалости, пожал плечами...

- Ну, она не твой человек, пап. Так бывает.

Не его человек. Тридцать лет понадобилось ей, чтобы это понять. Он отказался от повышения, от командировок, от всего, чтобы быть рядом. Чтобы носить её на руках, когда она болела. Чтобы бегать по ночам в аптеку по вечным приступам аллергии. То кот прошел, то полынь цветет... Чтобы сидеть с внуками, пока она отдыхает.

А теперь -"не её человек". Такое отчаянное одиночество накатило на него...

Игорь свернул к дому, мимо арбузной палатки. Там, как всегда, сидел Ахмед, приезжий торговец, которого он знал лет десять. Тот посмотрел на него, покачал головой.

- Брат, ты чего совсем не улыбаешься? Аж душа моя плачет, глядя на тебя.

- Да, Ахмед... Жизнь - это не сладость каждый день.

- Как нет сладости? Держи-ка!

Ахмед выбрал самый большой арбуз, хлопнул по нему ладонью, довольно кивнул.

-Спелый! И не надо денег, а то обижусь!

Игорь попытался отказаться, говорил, что не нужно, но Ахмед уже сунул ему арбуз в руки, подмигнул...

-Придёшь завтра и расскажешь, какой он вкусный. Договорились? А если не скажешь, значит невкусный был....

Игорь побрёл домой. В пустую квартиру. Туда, где вместо Валькиной суеты, вместо запаха её духов и её вездесущего порядка, теперь стояла только тишина.

Он оставил арбуз в прихожей, прошёл на кухню. В ящике, где Валька хранила лекарства, лежала коробочка с антидепрессантами. Она оставила их, уходя. Или забыла. Или не захотела брать с собой, потому что "теперь она наконец счастлива".

Игорь высыпал таблетки на ладонь. Горсть. Белые, маленькие, безобидные на вид.

Он стоял и смотрел на них. Тридцать лет. Столько всего выдержал. А сейчас... зачем? Дети приезжают к Вальке каждый вечер, потом зачем-то звонят ему и хвалят её нового мужа -"Он такой прекрасный повар!", "У них так уютно!". А Игорь сидит один, и никто его не навестит...

Он уже поднёс ладонь ко рту, когда взгляд упал на арбуз в прихожей. Огромный, полосатый, он лежал на полу и как будто смотрел на Игоря с укором.

- Вот ведь... Пока меня найдут, неделя пройдёт. Испортится ведь. Да и Ахмед будет ждать завтра...

Он ссыпал таблетки обратно в пузырёк, закрыл крышку и пошёл резать арбуз. Взял нож, приставил к зелёной корке. И в тот же миг арбуз с хрустом развалился на две части сам. Мякоть была красная, сладкая, с чёрными семечками, как в детстве, когда они жили в деревне у бабушки.

Игорь отрезал ломоть, потом ещё один. Жевал, глотал, не чувствуя вкуса. Но внутри что-то потихоньку успокаивалось. Арбузная мякоть была сахаристой и прохладной, и её было так много, что он не мог остановиться. Когда он доел почти половину, сердце уже не выло, а лишь ныло глухо, привычно, как старая рана, которая уже не болит, но иногда напоминает.

Он решил проветриться....Надо было уехать из этой квартиры, где каждый угол кричал о Вальке, о дружной семье... И он поехал туда, где когда-то давно было тихо и светло на его душе...

Он вышел, сел в машину, поехал к посадкам, в рощу, где они когда-то гуляли с Валькой молодыми. Дорога была пустая, темень стояла. Игорь смотрел на фары, и снова к горлу подкатывал комок. Снова захотелось выть.

А потом ему приспичило. Так сильно, что глаза на лоб полезли. Все печали ушли на второй план. Он остановил машину на обочине, вышел, отошёл в кусты, чтобы скрыться от редких проезжающих машин. Сделал шаг, второй...

Крутой склон ушёл из-под ног. Он покатился кубарем, перемазался в грязи и листьях, чертыхнулся, кое-как остановился, встал на четвереньки. Зажёг фонарь на телефоне, огляделся. Кусты, сухие ветки, банка из-под пива, мусор какой-то

И вдруг - скелет.

Нет, не скелет. Собака. Чёрная, худая до невозможности, каждая рёбрышко выпирало, шерсть свалялась колтунами, глаза огромные, голодные, смотрят на Игоря со страхом и тупой, покорной надеждой. Она стояла на полусогнутых лапах, дрожала вся, а длинная верёвка обвивала ствол старой берёзы.

Игорь подошёл ближе. Собака не рычала, не скалилась. Она просто смотрела, как он приближается. И когда он перерезал верёвку, она не побежала -так и осталась стоять на месте, лишь ткнулась носом в его ботинок.

- Это же надо.. Какой отморозок так сделал...

Он поднял собаку на руки. Та весила не больше мешка картошки, кости торчали острыми углами. Она не сопротивлялась, только вздрагивала, когда он нёс её к машине. По пути наступил в лужу - видимо тут пёс и пил...

Игорь посадил собаку на заднее сиденье, сам сел за руль. Ехал медленно, боясь, что она свалится на повороте... А она лежала, временами поднимая голову, видимо убеждаясь, что она не в лесу, не привязана...

Дома он разогрел бульон, налил в блюдце, поставил перед ней. Собака не знала, что делать. Игорь взял ложку, стал аккуратно наливать ей в пасть. Она облизывала ложку, которую он держал, робко хватала кусочки мяса, а когда он купил в круглосуточном мягкий корм - съела всё, и даже вылизала тарелку.

Игорь сидел напротив, смотрел, как она ест. Худую, со свалявшейся шерстью, дрожащую. Она была такой же потерянной, как он сам. Только она не могла, не знала как спасти себя. А он мог и знал.

Она уснула на кухонном диванчике, свернувшись в маленький чёрный клубок. Игорь укрыл её старой курткой, погладил по голове. Она не проснулась, только вздохнула во сне и зашевелила лапами, будто кого-то догоняла.

Игорь стоял над ней, и внутри у него разливалось тепло. Простое, человеческое. Кто-то нуждался в нём. Кто-то верил, что он спасёт. Кто-то уже не мог без него. И вдруг ему пришло озарение - а ведь он всегда хотел завести собаку!

Слёзы, которые душили его весь вечер, пришли, но не горькие облегчённые. Он вытер их рукавом и улыбнулся.

Он погладил её спящую, уже не дрожащую.

- Ну что. Будем жить. Осталось только имя тебе придумать.