Интернет помнит многое и есть фоточки с других ракурсов. Приведенное ТСом фото, это стопкадр видео, где машины ЕЩЕ не остановились. Так что выводы про тормозной путь - полное, безосновательное говно.
Как грится, КГ/АМ.
Видосик можно поглядеть для общего развития.
Наручники Маккензи
Бешеную ценность у коллекционеров имеют совершенно курьёзные наручники – наручники Маккензи. Казалось бы, после изобретения Карни, ничего проще и универсальнее в плане ограничителей придумать уже невозможно, но зачем просто – когда можно сложно? Видимо таким девизом руководствовался полицейский - Джейкоб Оливер Маккензи явивший миру собственную, альтернативную версию наручников, запатентовав их конструкцию в 1925 году.
Цитата из «Путеводителя по наручникам» Алекса Никола гласит: «Наручники Маккензи, запатентованные в 1925 году, являются одним из самых необычных ограничителей никогда не использовавшихся на практике». По его сведениям, была изготовлена партия таких наручников числом около двух десятков пар. Из известных ныне двадцати пар, шесть имеют никелированное покрытие, остальные были окрашены чёрным цветом.
Актриса Ирис Адриан позирует в наручниках Маккензи на голливудской ярмарке изобретателей. 20-е – 30 – е годы XX века.
Наручники Маккензи были уникальны тем, что они полностью заключали в свои кожухи руки арестованного, делая невозможным освобождение, даже если у того был бы ключ.
Каждая такая "рукавичка" запирается в двух областях:
1: Рука кладётся в «рукавичку».
2: «Рукавичка» закрывается и блокируется с помощью замка, расположенного на её внешней границе в районе большого пальца руки.
3: Наконец регулируется цепь и «рукавичка» затягивается вокруг запястья при помощи храпового механизма.
«Стальные рукавицы» были изобретены после того, как сопровождаемый офицером Маккензи преступник будучи закован в наручники, сумел выхватить у того пистолет, и выстрелил ему в ногу, ранив полицейского. Рукавицы были предназначены для того, чтобы полностью обездвижить руки заключенного и избежать подобных эксцессов. Но, несмотря на бурную рекламную кампанию, полиция не проявила интереса к этим сложным в оперативном использовании наручникам.
Это глава из моей книги "История наручников". Книга бесплатна и полностью публикуется в моем канале История наручников | Handcuffs History: https://t.me/handcuffs_history
Всем привет. Решил я сделать старорежимный пост от Рулона Обоев образца 2020 года. Без набросов, просто обсуждение темы.
Ну так вот. Смотрел я сегодня сериал (обожаю ромкомы), где в одной из сцен была поднята очень интересная тема, которую можно было бы обсудить.
Отношения с бывшими друзей, приятелей и знакомых.
Табуированная тема или в этом нет ничего такого? Герои в видео имеют противоположные точки зрения на этот счёт. Девушка строго против подобного, парень считает что это нормально, ведь отношения уже закончились, а человек (потенциальная пассия) не чья-то собственность, а значит попробовать можно.
Я и сам сталкивался с подобной историей. Мой приятель и по совместительству коллега расстался с своей невестой (не девушкой), которая тоже является нашей коллегой. Расстались они по ее инициативе в силу непримиримых расхождения во взглядах на распределение ролей в семейной жизни (сказал я максимально корректно и без набросов, так как пост не об этом).
Девушка эта яркая, молодая и симпатичная. Полный комплект. Соответственно изначально мы ее оба не могли не заприметить. Но я ввиду большой разницы в возрасте - 10 лет подкатывать не стал к ней (и не только из-за этого), а вот мой приятель подкатил и у них сложились отношения. Никаких других эмоций кроме радости за приятеля я от этого не испытал, поскольку он заполучил себе реально интересную девушку. Иногда мы общались и все вместе втроём и всегда все было максимально корректно и ничего странного со стороны его девушки я не замечал.
Ну и вот спустя время она порвала с ним. Приятель мой разбит, ходил месяцами без лица (любил ее похоже по-настоящему), а ей как будто бы абсолютно похуй было.
Проходит время. Замечаю что бывшая моего приятеля какая-то приветливая стала. Со временем начала кокетничать. Заходила ко мне в кабинет и шутила и флиртовала, на что обратили даже внимание мои коллеги.
Я конечно всегда адекватно реагировал, отшучивался. Но никаких действий не предпринимал.
А недавно она и вовсе намекала на свидание, дескать хочет попасть на мои персональные курсы ораторского мастерства. Тет-а-тет.
И вот интересный вопрос возникает. А как собственно быть?
С одной стороны девушка эта мне нравится. У нас с ней прям химия есть, искры обычно кругом летят во время разговоров с ней.
Но с другой стороны она бывшая моего приятеля, которым я дорожу и отношения с которым я портить не хочу. А учитывая на какой волне они расстались чувства его к ней очевидно были настоящими. Нехорошо получается. Такое мне он точно не простит.
Плюс не вполне ясна мотивация девушки. Она же знает, что мы приятели и у нас хорошие отношения. Так что возможно она просто хорошая актриса и таким образом просто в очередной раз пытается сделать больно своему бывшему, а меня она возможно хочет использовать просто как инструмент для того, чтобы ранить товарища.
Поэтому я склоняюсь что наверное отвечать девушке на ее предложения не стоит и продолжать держать дистанцию и общаться корректно пока сама не отстанет.
А что вы думаете насчёт подобного формата. Стали бы встречаться с бывшими Ваших друзей или для вас это табу? Были ли у вас подобные истории?
Lost in Silent Hill — интерактивная история по мотивам Silent Hill
Фрагмент для чтения. Шесть вступительных сцен — без механики, чистый пролог.
Написал текстовую RPG. Отошёл от структуры классической новеллы и классической RPG. Получилась красивая структура — что-то между. Есть выбор, шесть навыков (Ловкость, Сопротивление, Голова, Холодное оружие, Огнестрел, Слово), здоровье, Искажение и инвентарь. Скиллы открывают двери и реплики, которые иначе закрыты.
Гарри и Лена едут в Сайлент-Хилл — и сталкиваются с чередой событий, которые изменят их жизнь. Фанатская история по мотивам Silent Hill (Konami).
Первая глава — демо. Ниже — первые шесть сцен. Дальше — в игре:
Или читай первые шесть сцен ниже.
Silent Hill — торговая марка Konami. Этот проект — некоммерческая фанатская работа и не имеет отношения к правообладателю.
Жанр: психологическая драма, хоррор выживания, мистика.
LOST IN SILENT HILL
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Игла в тишине
17 сентября 2001.
Трасса 73. Мэн.
Машина идёт сквозь лес. Фары режут темноту.
Впереди — поворот, которого нет на карте.
1. Трасса 73
Олень вышел на дорогу в семь минут восьмого.
Гарри увидел его раньше, чем понял, что видит. Тёмный силуэт на обочине, между сосен — высокий, неподвижный. Фары выхватили его из темноты: морда, глаза, рога — не рога, а что-то ветвистое, старое. Он не смотрел на свет. Он смотрел сквозь — как будто видел за машиной, за Гарри, за Леной что-то, чего не было.
— Смотри, — сказала Лена. Тихо. Не ему — себе.
Гарри сбросил скорость. Олень не двинулся. Стоял. Дышал. Пар из ноздрей поднимался в холодный воздух и таял.
— Гони, — сказал Денис с заднего сиденья. — Чего встал?
— Подожди.
Олень повернул голову. Медленно. Как будто ему было всё равно. Посмотрел на машину — и отступил. Один шаг. Второй. И исчез между деревьями. Не убежал — ушёл. Как человек, который сделал своё дело и больше не нужен.
Гарри тронулся. В зеркале заднего вида — пустая дорога. Только лес. Только тьма.
— Странный, — сказала Лена.
— Обычный, — сказал Денис. — Их тут полно. Я в Висконсине видел — они прямо на капот прыгают.
— Это Мэн, — сказала Ирина. Не открывая глаз.
— Какая разница.
Гарри молчал. Он смотрел на дорогу. Но олень остался — где-то под рёбрами, под кожей. Как заноза. Как предупреждение, которого он не понял.
2. За полчаса до этого
Они остановились на заправке. Последней перед поворотом на Сайлент-Хилл. Станция называлась «Экссон» — старая, с двумя колонками и вывеской, у которой не горела половина букв. В окне магазина висел картонный Санта — хотя до Рождества было три месяца. Наверное, забыли снять. А может, повесили рано. В Мэне вообще всё делают рано или поздно.
Денис и Ирина ушли в магазин. Гарри остался у машины, с Леной.
Он вытирал руки о тряпку — медленно, будто тянул время. Голос был глухой от усталости.
— Лена, я, кажется, понял. Дай-ка посмотрю... Ну точно. Ты масло доливала?
Лена не повернула головы.
— Доливала. Вчера на заправке. Что-то не так?
Он посмотрел на щуп, потом на неё. В голосе появился металл.
— Не так? Лена, тут не «что-то не так». Ты залила «Mobil» в мой «Castrol». Я же тебе сто раз говорил: у них разные присадки. Они вступают в реакцию, выпадает осадок. Это не «коктейль», это абразив для двигателя.
Лена резко обернулась.
— Господи, Гарри. Это было один раз. Я не нашла твою марку, взяла то, что было. Ничего с твоей машиной не случится. Ты просто ищешь повод.
— Ищу повод? — Он захлопнул капот. — Да я уже неделю ищу повод не думать о том, что ты врёшь мне. Сначала это было «один раз» на заправке. Потом «один раз» ты ушла вечером, сказав, что нашла людей, которые знают о твоей матери. Теперь я стою на трассе в Мэне и думаю: а что ещё было «один раз»?
Лена сделала шаг к нему. В глазах — боль и злость.
— Не смей. Не смей смешивать это. Я искала их годами. Ты знаешь, что для меня значит узнать хоть что-то о ней. А ты сводишь всё к какой-то дурацкой канистре.
Гарри заговорил тише, но от этого стало страшнее.
— Я свожу к тому, что ты не доверяешь мне. Ты не сказала, кто эти люди. Не сказала, где вы встречались. С кем. Из-за твоей прихоти мы едем в Сайлент-Хилл — потому что тебе захотелось возле озера посидеть, в какой-то дыре.
Повисла тяжёлая пауза. Лена смотрела на него, и её злость медленно сменялась чем-то похожим на отчаяние.
— Я не хотела, чтобы ты волновался, — сказала она очень тихо. — Это... сложно объяснить. Просто поверь мне. Пожалуйста.
Гарри отвернулся, глядя в темноту леса.
— Я хочу верить. Но когда ты целыми вечерами пропадаешь неизвестно где, а потом доливаешь в мою машину не то масло, потому что твои мысли заняты чем-то другим... Это не про масло, Лена. Это про то, что я перестал понимать, что происходит в твоей голове.
Лена подошла вплотную. Положила ладонь ему на спину. Гарри не отстранился, но и не повернулся.
— Прости, — шепнула она. — Это действительно был один раз. И с маслом, и с вечерами. Я расскажу тебе всё. Потом. Когда приедем. Обещаю.
Гарри медленно выдохнул. Взял её руку, сжал на секунду — и отпустил. Не кивнул, не улыбнулся. Просто коротко кивнул самому себе. Развернулся и пошёл к водительской двери.
— Идём. Денис с Ириной, наверное, уже заждались у магазина.
Прошло минут пять.
Гарри заливал бак. Бензин пах резко, химически, перебивая запах хвои, который шёл от леса. Лена вышла размяться — потянулась, подняла руки, и тонкая полоска кожи показалась между курткой и джинсами. Денис задержался в магазине за сигаретами. Ирина вернулась в машину — спала, свернувшись на заднем сиденье, как ребёнок.
Гарри смотрел на колонку. Цифры крутились — медленно, как время. Он не думал ни о чём. Просто стоял. Просто ждал.
Телефон Лены, оставшийся на сиденье, завибрировал.
Номер незнакомый. Сообщение: «Здравствуйте, я ездил в архив, кое-что есть для вас. Сделал пару фоток. Надо обсудить встречу».
Гарри смотрел на экран. Долго. Потом убрал телефон. Не ответил. Не спросил. Просто кинул с грохотом в бардачок и хлопнул крышкой.
Лена подошла. Улыбнулась. Взяла его за руку.
— Ты чего такой?
— Ничего. Устал.
— Ещё полчаса. Потом отель. Обещаю — тебе понравится.
Он кивнул. Она поцеловала его в щёку. Быстро, как будто между делом. И пошла к машине.
Гарри смотрел ей вслед. Хотел что-то сказать, шагнуть за ней — но прикусил губу. Телефон в бардачке, казалось, прожжёт салон. Сообщение не выходило из головы. «Кое-что есть для вас». Кто? Что? Он не спросил. Просто закрыл бак. И пошёл за ней.
Денис вернулся с пачкой «Мальборо». Зажигалку он не купил — у него была своя. Старая, латунная, с гравировкой. Он щёлкал её постоянно. Открывал. Закрывал. Открывал. Закрывал. Звук — резкий, металлический — резал тишину, как нож.
— Поехали, — сказал Гарри.
Они поехали.
3. Дорога
Дорога уходила в лес. Сначала — редкие сосны по обочинам. Потом — чаще. Потом — стена.
На обочине пролетали дорожные указатели. Трасса Олд-Сайлент-роуд, участок за поворотом на Нэйтанс-Вейл.
Деревья здесь были высокие, прямые, как колонны. Сосны и ели, плотно сомкнувшиеся над трассой. Ветки смыкались кронами — так высоко, что не видно неба. Только чёрный коридор. Фары выхватывали асфальт — серый, в трещинах, с редкими пятнами света. И всё. Дальше — темнота.
Гарри вёл молча. Денис щёлкал зажигалкой. Лена смотрела в телефон — что-то искала, листала, хмурилась. Свет экрана падал на её лицо — бледный, холодный, как у человека, который читает что-то, что лучше бы не читать.
Ирина всё ещё спала. Иногда что-то бормотала. Один раз сказала: «Нет, не туда». И замолчала.
— Что она там ищет? — спросил Денис. Не громко. Но в тишине машины это прозвучало как крик.
Лена не ответила. Даже не подняла головы.
— Лена. Эй.
— Что?
— Что ты там читаешь?
— Ничего. — Она закрыла телефон. Экран погас. — Так. Статью.
— Какую?
— Про Сайлент-Хилл.
Денис хмыкнул.
— Что про него писать? Дыра дырой.
— Не скажи, — сказала Лена. — Там красиво. Озеро. Холмы. Мы туда с Гарри хотели ещё в прошлом году.
Гарри не сказал ничего. Он помнил. Она хотела. Он не хотел. Но согласился. Потому что она улыбалась. Потому что просила.
По радио играли Gorillaz.
Денис кивнул на приёмник.
— Переключи. Есть что-нибудь повеселее.
Проснулась Ирина.
— Уже приехали? — спросила она лениво, позёвывая и потирая глаза.
— Скоро, — коротко сказал Гарри и уставился на дорогу.
— Гарри, ты водишь как дед, — сказала Ирина. — Поднажми. Тащимся, как будто встали.
Денис процедил с лёгкой усмешкой:
— Да, опоздаем на мессу секты бога-кальмара. Ведь Лена не зря старалась.
— Денис, заткнись, — Ирина отмахнулась. — И мессы у католиков.
Радио шипело.
— Лена, поищи по станциям — может, где-то Black Eyed Peas крутят, — Ирина подалась вперёд с заднего сиденья.
Ни одна станция не ловилась — только треск, шорох, далёкие голоса, которые тут же пропадали. Гарри выключил. Стало тише.
Денис щёлкнул зажигалкой. Раз. Два. Три.
— Может, музыку? Поставь CD или кассету.
— Нет, — сказала Лена.
— Почему?
— Просто нет.
Он пожал плечами. Убрал зажигалку.
Тишина стала плотнее. Как будто кто-то накрыл машину одеялом. Только двигатель. Только шины. Только дыхание Ирины — тихое, ровное. Она снова заснула.
4. Туман
Туман начался внезапно.
Не постепенно — как обычно бывает. Не полосами. Он упал. Как занавес. Как будто кто-то дёрнул за верёвку — и белое, мокрое, плотное обрушилось на дорогу. Фары выхватили стену. Белую, без дна и края.
Гарри сбросил скорость. Дворники зашаркали по стеклу — туман оседал на нём изморосью. Мир сузился до капота.
— Что за херня? — сказал Денис. — Откуда туман?
— Не знаю, — сказал Гарри.
— Сентябрь же. Какой туман?
Лена повернулась. Смотрела в лобовое — как будто ждала чего-то. Как будто знала.
— Гарри, — сказала она. — Ты видишь?
Он не видел. Ничего. Только белое. Только фары. Только дорогу, которая была — и не была. Асфальт под колёсами. Потом — темнота. Потом — снова асфальт.
Экран телефона на панели высветился. Новое сообщение от приятеля — того, с кем работал, не то чтобы друг, но так, пили пиво пару раз. «Видел твою Лену с другим в кафе. Вчера. На Гроув-стрит».
— Гарри, — повторила Лена. И дотянулась до его плеча. Как будто хотела удержать.
Он поднял взгляд на дорогу.
И увидел женщину.
5. Поворот
Всё происходило в долю секунды. Даже капли, летевшие на лобовое стекло, не успели разбиться — повисли в воздухе.
Силуэт посреди дороги не двигался. Платье — лёгкое, светлое. Не по погоде. Не по времени. Как будто лето. Как будто не здесь. Волосы тёмные — падали на плечи, закрывали лицо. Руки опущены. Ладони открыты. Как будто она ждала.
Гарри ударил по тормозам.
Шины взвизгнули. Машину повело. Лена выставила руку — упёрлась в панель. Ирина проснулась, вскрикнула. Денис выронил зажигалку. Она стукнула о пол, покатилась.
— Гарри! — крикнула Лена. — Гарри!
Силуэт не двинулся. Не побежал. Не отпрыгнул. Просто стоял. И смотрел. Как олень. Как будто знал.
Машину крутануло. Гарри вывернул руль — вправо, слишком резко. Правое колесо поймало обочину. Гравий застучал по днищу. Фары выхватили ничего. Не лес. Не поле. Пустоту. Как будто дорога кончилась.
Удар.
Стекло — в лицо. Хруст — в рёбрах. Крик — в горле. Темнота.
6. Пробуждение
Он пришёл в себя от тишины.
Не от боли — сначала от тишины. Такой плотной, что она казалась звуком. Только капало. Ровно. Монотонно. Кровь — на стекло. Или дождь — на крышу. Он не понял.
Он открыл глаза.
Писк кардиомонитора — не звук даже, а тонкая игла, вшитая в тишину. Гарри смотрел в потолок. Серый, ровный, без единой трещины — бетонная плита, нависшая так низко, словно крышка гроба, которую вот-вот заколотят. Веки не слушались, налитые свинцом, будто кто-то аккуратно прошил их суровой нитью, пока он спал. Он попытался повернуть голову, но мышцы шеи ответили тупым, каменным отказом.
Трубка в горле жила своей жизнью. Каждый вдох проталкивал сквозь неё воздух, царапающий, как глоток битого стекла, смешанного с больничной пылью. Где-то сбоку, из-за ширмы, доносилось мерное шипение аппарата ИВЛ — механическое дыхание, более живое, чем его собственное.
Наливной эпоксидный пол отбрасывал холодные блики от ламп. Натёртый до зеркального блеска, он источал резкий химический запах, который, однако, не мог до конца перебить сладковатый, отталкивающий запах меди — от бинтов, от тишины, от самой комнаты.
Гарри закрыл глаза.
Тьма вспыхнула светом фар, взрезавшим сетчатку. Визг шин, выворачивающий внутренности. И голос Лены — не крик, а сдавленный выдох, пригвождённый к нёбу: «Гарри!»
Он распахнул глаза. Шторы были задёрнуты, но сквозь щель в палату втекал жёлтый, густой, как патока, свет — не разобрать, лампа или уличный фонарь. Он попытался позвать её. Язык, сухой и шершавый, прилип к нёбу. Из горла вырвался только влажный, булькающий хрип — трубка не давала словам оформиться.
Левая рука чуть шевельнулась. Пальцы, непослушные, чужие, поползли по холодному металлическому пруту ограждения. Он упёрся локтем, рванулся вверх — и боль взорвалась в груди, хрустнула в рёбрах, ослепила белым. Пот, холодный и липкий, выступил на лбу, скатился по виску. Он рухнул обратно, на плотный поролоновый матрас, скрипящий под перестиранной простынёй.
За ширмой зашуршало. Вышла медсестра — лицо усталое, смазанное, как нерезкая фотография. Шершавые пальцы, потрескавшиеся от мытья, поправили капельницу, потом тронули датчик на его груди. Гарри собрал весь воздух, что был в лёгких.
— Лена...
Горло сжалось, вытолкнув лишь сипение сквозь трубку. Медсестра не обернулась. Она поправила одеяло и ушла. Шаги — влажный шорох резины по линолеуму — глохли, удаляясь, пока не растворились за дверью.
Писк монитора стал громче, заполнил собой всё. Гарри снова закрыл глаза и увидел переднее сиденье, паутину трещин на стекле и руку Лены, сжатую в кулак на рычаге коробки передач. Кровь на костяшках, запёкшаяся, бурая.
Он не знал, жива ли она. Он ничего не знал. Только потолок. Только писк. Только боль.
Когда медсестра вернулась, в руке у неё был шприц. Игла коротко блеснула в жёлтом свете. Гарри попытался оттолкнуть её руку — ладонь лишь бессильно скользнула по накрахмаленному халату.
— Спите, — сказала она. Голос плоский, без цвета.
Тьма пришла снова, беззвучно и плотно.
Lost in Silent Hill — Это интерактивная фанатская история в жанре психологического хоррора.
Это промо-чтение. Первая глава целиком — по ссылке. Там механика, сохранения, карточка персонажа и всё остальное. Играется в браузере, ничего скачивать не надо.Крипистори — основной тег. По нему ищут.
Продолжне здесь:
Бонус: ранний концепт-арт. Не вошёл в финальную версию
Автор: Игги Хази (Ильгиз Хазиев)
Бонус: ранний концепт-арт. Не вошёл в финальную версию
Глава 26. Сады на руинах
Прошел год.
Империя Пепельного престола не рухнула в анархию, как предсказывали пессимисты. Она просто... осыпалась. Словно сложная ледяная скульптура, из которой вытащили центральный стержень.
Эхо правила. Точнее, она пыталась. В свои семнадцать лет она стала самой молодой правительницей в истории, у которой не было ни армии, ни магии, ни божественного супруга за спиной. У неё были только трое: Старик (которого все звали просто Наставник), Пиратка (ставшая Лордом-Маршалом) и Бард (назначенный Верховным Наставником Культуры, потому что его лютня все еще могла заставить плакать камни).
Они сидели в том самом Зале Шёпота. Разрушения после битвы частично убрали. Золотой трон переплавили в монеты для выплаты жалованья стражникам. Мертвые Агнцы были сожжены, а их пепел, по иронии судьбы, стал лучшим удобрением в истории.
— Докладывай, — Эхо сидела на простой деревянной скамье. Она отказалась от любых возвышений.
Пиратка (её звали Каэла) бросила на стол карту.
— Южные болота пытаются отделиться. Говорят, без Хранителей они не знают, как жить. Мы отправили туда Наставника.
— И что? — Эхо подняла взгляд на друида.
— Я вырастил им сорняки, — прокряхтел старик, поглаживая бороду. — Самые злые, самые колючие сорняки в мире. Через неделю они прибежали обратно просить защиты. Кажется, люди не созданы для абсолютной свободы. Им нужен забор. Но забор, который не пьет их кровь.
Эхо кивнула. Это был главный урок года: люди нуждались в структуре. Но структура не должна была быть тюрьмой.
— А что... он? — этот вопрос она задавала каждый день, и каждый день ответ был одинаковым.
Алариэль спал в Саду Забвения.
После того как Эхо и Бард донесли его до старого оврага, он не проснулся. Его тело окончательно превратилось в массивный кристалл черного обсидиана, пронизанный фиолетовыми жилами. Он больше не дышал, не говорил и не управлял корнями. Он стал просто очень красивой, очень тяжелой скалой.
Но сад вокруг него изменился.
Там, где раньше росли деревья-рёбра, теперь цвели настоящие цветы. Жуткая, хищная биология мутантов уступила место чему-то... нормальному. Словно присутствие спящего Принца, лишенное его воли, просто стабилизировало магический фон.
— Он стабилен, — сказал Бард, настраивая струны. — Мертвые эльфы в столице перестали рассыпаться. Кажется, он теперь работает как идеальный термостат для всей магии континента. Огромный, бесполезный, очень дорогой термостат.
В зал вошла Иссера.
Она изменилась сильнее всех. Процесс мутации в ней остановился, но не обратился вспять. Она выглядела как высокая, статная женщина с кожей цвета слоновой кости, но её руки все еще имели лишнее сочленение, а за спиной угадывались очертания сложенных крыльев из мха. Она не стала кланяться.
— Императрица, — её голос потерял металлический скрежет, став просто низким и властным. — Пришли вести из-за Хребта. Люди начали приходить к Черной Стене.
— Паломники? — нахмурилась Эхо.
— Беженцы. И больные. Они говорят, что воздух у подножия горы лечит чахотку. Они разбивают лагерь. Там уже две тысячи человек. Они ждут, когда Король проснется.
Эхо сжала кулаки. Этого она боялась. Религия Корня набирала силу. Люди обожествили Алариэля, забыв, что именно он построил их тюрьмы. Они видели в нем только исцеления и покой, игнорируя цену.
— Каэла, отправь туда гарнизон. Никто не должен касаться Стены. Он спит. Мы не будем делать из него идола.
— Слишком поздно, — Иссера покачала головой. — Они уже рисуют его на щитах. Слушай.
Иссера подошла к разбитому окну. Город внизу гудел. Но это был не гул страха. Это был гул стройки. Люди разбирали старые мавзолеи и строили новые дома.
— Ты дала им пустоту, Эхо. И они испугались. Теперь они пытаются заполнить её кем-то, кто гарантированно не предаст. Камнем нельзя предать.
Эхо встала. Она подошла к Иссере и посмотрела на город. На стройке работала бригада: бывшие гвардейцы-гибриды плечом к плечу с бывшими каторжниками-людьми.
— Тогда мы дадим им что-то другое, — тихо сказала девушка. — Не идола. Цель.
Она повернулась к Барду.
— Играй.
— Что играть? — удивился тот.
— Что-нибудь мажорное. И глупое. Про то, как строить крышу, чтобы не текла.
Бард пожал плечами и ударил по струнам. Простая, веселая мелодия полилась по залу.
— Я издаю указ, — громко сказала Эхо, перекрывая лютню. — О Великой Очистке. Все ресурсы Короны направляются на осушение Южных болот и восстановление дорог. Кто работает — получает паек. Кто не работает — учится работать. Никаких чудес. Никаких Хранителей. Только лопаты и мозоли.
Иссера удивленно изогнула бровь.
— Ты превращаешь Империю Ужаса в Империю Коммунального Хозяйства?
— Я превращаю её в дом, — ответила Эхо. — А в доме главное — чтобы работала канализация.
Она подошла к своему месту на скамье, но не села. Вместо этого она вышла на балкон, выходящий на север.
Там, за стенами, начинался настоящий, дикий лес. Не мертвый, не мутировавший, а просто лес. Он рос сам по себе, хаотично и прекрасно.
Эхо сделала глубокий вдох. Воздух пах смолой, влажной землей и свободой. Пах жизнью.
— Пусть ждут, — прошептала она, глядя в сторону Черной Стены. — Пусть молятся своему камню. Когда-нибудь он откроет глаза. И я надеюсь, он будет гордиться тем, что я построила на его могиле. Не сад из костей. А просто... школу.
Она вернулась в зал. Бард закончил играть.
— Кстати, — сказал он, убирая лютню. — Я тут набросал текст новой баллады. Называется «Как Императрица трубу чинила». Народ будет в восторге.
Эхо впервые за этот год искренне, по-детски рассмеялась. Звук человеческого смеха в бывшем Зале Шёпота звучал как самая страшная и самая прекрасная магия во вселенной.
Глава 27. Баллада о ржавой трубе
Слава — вещь липкая. И, как выяснилось, совершенно негигиеничная.
Через месяц после указа о «Великой Очистке» Эхо поняла, что управлять миром гораздо сложнее, чем его разрушать. Разрушение требовало лишь силы и одного правильного удара. Строительство требовало знания сопромата, умения договариваться с поставщиками щебня и бесконечного терпения.
— Ваше Императорское Величество, — в дверях малого кабинета стоял министр финансов, бледный как смерть. — Казна пуста. Мы продали последний золотой трон, чтобы купить кирки для болотной бригады. Если мы не выплатим жалованье гвардейцам завтра, Каэла обещает утопить меня в той самой канализации, которую мы строим.
Эхо оторвалась от чертежей новой системы акведуков. Она выглядела уставшей. Дворцовые платья сменились практичными кожаными куртками, а на щеке красовалось пятно сажи.
— Продайте корону, — буркнула она. — Ту, маленькую, с изумрудом. И скажите Каэле, что если она утопит министра, ей самой придется сводить дебет с кредитом. Это страшнее.
В этот момент со стороны окна послышался нарастающий гул. Низкий, вибрирующий, от которого дрожали стекла.
— Что это? — Эхо вскочила, хватаясь за кинжал, который теперь всегда был при ней. — Новая атака? Лесные духи?
Она выбежала на балкон. Гул шел с севера, от Черной Стены. Но это не был рев землетрясения. Это был звук тысяч голосов, поющих в унисон. И играли они... на лютнях. И на расстроенных балалайках.
У подножия горы, где раньше было лишь пепелище, раскинулся гигантский палаточный город. Люди пришли не просто молиться. Они пришли жить.
Тысячи паломников, беглых крестьян и бывших солдат сидели вокруг костров, ели из общего котла и пели.
Эхо узнала мелодию. Это была «Баллада о ржавой трубе», которую Бард сочинил шутки ради. Народ переделал её в гимн. Теперь тысячи людей пели о том, как «Владычица Пепла, засучив рукава, чинила сортир, и от магии той голова не кружилась едва».
— Они... романтизируют сантехнику, — ошарашено произнесла Каэла, вышедшая на балкон следом. — Я убивала левиафанов, я грабила караваны, но это самое жуткое, что я видела.
— Это лучше, чем поклонение, — тихо сказала Эхо. — Поклонение требует жертвы. Сантехника требует только, чтобы ты помыл руки.
Она смотрела на этот человеческий муравейник. Там не было порядка. Там была грязь, шум и хаос. Но не было страха. Люди внизу строили рынок. Прямо на месте, где год назад Агнцы высасывали души.
— Идите сюда! — крикнула Эхо министрам, которые жались в глубине зала. — Посмотрите.
Министры подошли, щурясь от солнца.
— Видите это? — Эхо указала на дым костров. — Это налоги. Прямой налог. Каждый, кто спит в этом городе, утром придет к городским воротам и попросит работу. Мы не будем их кормить из жалости. Мы дадим им лопаты.
Она повернулась к Иссере, которая стояла неподвижно, словно статуя, наблюдая за своими бывшими «детьми» — Агнцами, которые теперь просто сидели в клетках на карантине, жалобно пища и прося похлебки.
— Иссера, твой выход.
— Я не люблю людей, — без эмоционально ответила бывшая Верховная Мать. — От них пахнет потом и страхом.
— От тебя пахнет мхом и формалином, — парировала Эхо. — Но ты понимаешь в биологии. Назначаю тебя Министром Сельского Хозяйства и Евгеники. Нам нужно вывести сорт пшеницы, который растет на пепле. Эти люди внизу скоро оголодают, если мы не накормим их.
Иссера склонила голову. В её глазах впервые за долгое время мелькнул огонек интереса. Чистая наука без примеси божественного безумия — это было именно то, чего ей не хватало.
Глава 28. Визит к надгробию
Поздно ночью, когда палаточный город затих, Эхо вышла из дворца одна. Она не взяла охрану. В этом не было смысла — люди внизу скорее разорвали бы любого, кто посмел бы тронуть «Императрицу-сантехника».
Она шла по Дороге Пепла. Ветер шелестел в сухой траве. Эхо подошла к Черной Стене. Обсидиан был холодным и гладким. Она прижала ладонь к поверхности.
Внутри всё было тихо. Алариэль спал глубоко. Его сознание, если оно еще существовало, было растянуто на тысячи километров, вплетено в саму структуру континента. Он стал фундаментом. Самым надежным и самым одиноким фундаментом в мире.
— Ты проиграл, — прошептала Эхо в камень. — Твоя Империя Порядка превратилась в балаган. Мы поем песни про туалеты. Твои ангелы просят каши.
Она села на холодный камень, подтянув колени к груди. Ночной холод пробирал до костей, но она не уходила.
— Знаешь, — продолжила она тише. — Я думаю, ты бы смеялся. Если бы у тебя еще было горло. Ты хотел идеальных кукол, а получил... нас. Орду немытых бардов и министров, которые крадут казенные гвозди.
Она достала из кармана куртки маленький предмет. Засушенный цветок. Ромашка. Она нашла её чудом выросшей на краю строительной площадки неделю назад. Первый настоящий цветок после гибели Старого Леса.
— Я храню её для тебя, — Эхо положила цветок на край обсидианового саркофага. — Когда ты проснешься, мир будет неидеальным. Он будет скрипеть, протекать и пахнуть не озоном, а жареной рыбой. Но в нем будут смеяться дети. Настоящие дети, а не твои бледные копии.
Она поднялась, отряхивая штаны от пепла.
— Спи дальше, Архитектор. Я присмотрю за твоим сараем. Только попробуй проснуться и начать философствовать о корнях — я натравлю на тебя Барда. Он напишет про тебя такую скабрезную частушку, что ты пожалеешь, что не остался Богом-Грибом.
Эхо развернулась и пошла обратно к огням столицы. Она не была больше «Королевой-Корнем» или «Императрицей Ужаса». Она была просто Эхо. Девочкой, которая слишком рано повзрослела, но так и не разучилась находить ромашки на пепелище.
Над Черной Стеной кружил первый снег. Он падал на обсидиан, на засушенную ромашку и на спящего внутри титана, не оставляя следов.
Глава 26. Сады на руинах
Прошел год.
Империя Пепельного престола не рухнула в анархию, как предсказывали пессимисты. Она просто... осыпалась. Словно сложная ледяная скульптура, из которой вытащили центральный стержень.
Эхо правила. Точнее, она пыталась. В свои семнадцать лет она стала самой молодой правительницей в истории, у которой не было ни армии, ни магии, ни божественного супруга за спиной. У неё были только трое: Старик (которого все звали просто Наставник), Пиратка (ставшая Лордом-Маршалом) и Бард (назначенный Верховным Наставником Культуры, потому что его лютня все еще могла заставить плакать камни).
Они сидели в том самом Зале Шёпота. Разрушения после битвы частично убрали. Золотой трон переплавили в монеты для выплаты жалованья стражникам. Мертвые Агнцы были сожжены, а их пепел, по иронии судьбы, стал лучшим удобрением в истории.
— Докладывай, — Эхо сидела на простой деревянной скамье. Она отказалась от любых возвышений.
Пиратка (её звали Каэла) бросила на стол карту.
— Южные болота пытаются отделиться. Говорят, без Хранителей они не знают, как жить. Мы отправили туда Наставника.
— И что? — Эхо подняла взгляд на друида.
— Я вырастил им сорняки, — прокряхтел старик, поглаживая бороду. — Самые злые, самые колючие сорняки в мире. Через неделю они прибежали обратно просить защиты. Кажется, люди не созданы для абсолютной свободы. Им нужен забор. Но забор, который не пьет их кровь.
Эхо кивнула. Это был главный урок года: люди нуждались в структуре. Но структура не должна была быть тюрьмой.
— А что... он? — этот вопрос она задавала каждый день, и каждый день ответ был одинаковым.
Алариэль спал в Саду Забвения.
После того как Эхо и Бард донесли его до старого оврага, он не проснулся. Его тело окончательно превратилось в массивный кристалл черного обсидиана, пронизанный фиолетовыми жилами. Он больше не дышал, не говорил и не управлял корнями. Он стал просто очень красивой, очень тяжелой скалой.
Но сад вокруг него изменился.
Там, где раньше росли деревья-рёбра, теперь цвели настоящие цветы. Жуткая, хищная биология мутантов уступила место чему-то... нормальному. Словно присутствие спящего Принца, лишенное его воли, просто стабилизировало магический фон.
— Он стабилен, — сказал Бард, настраивая струны. — Мертвые эльфы в столице перестали рассыпаться. Кажется, он теперь работает как идеальный термостат для всей магии континента. Огромный, бесполезный, очень дорогой термостат.
В зал вошла Иссера.
Она изменилась сильнее всех. Процесс мутации в ней остановился, но не обратился вспять. Она выглядела как высокая, статная женщина с кожей цвета слоновой кости, но её руки все еще имели лишнее сочленение, а за спиной угадывались очертания сложенных крыльев из мха. Она не стала кланяться.
— Императрица, — её голос потерял металлический скрежет, став просто низким и властным. — Пришли вести из-за Хребта. Люди начали приходить к Черной Стене.
— Паломники? — нахмурилась Эхо.
— Беженцы. И больные. Они говорят, что воздух у подножия горы лечит чахотку. Они разбивают лагерь. Там уже две тысячи человек. Они ждут, когда Король проснется.
Эхо сжала кулаки. Этого она боялась. Религия Корня набирала силу. Люди обожествили Алариэля, забыв, что именно он построил их тюрьмы. Они видели в нем только исцеления и покой, игнорируя цену.
— Каэла, отправь туда гарнизон. Никто не должен касаться Стены. Он спит. Мы не будем делать из него идола.
— Слишком поздно, — Иссера покачала головой. — Они уже рисуют его на щитах. Слушай.
Иссера подошла к разбитому окну. Город внизу гудел. Но это был не гул страха. Это был гул стройки. Люди разбирали старые мавзолеи и строили новые дома.
— Ты дала им пустоту, Эхо. И они испугались. Теперь они пытаются заполнить её кем-то, кто гарантированно не предаст. Камнем нельзя предать.
Эхо встала. Она подошла к Иссере и посмотрела на город. На стройке работала бригада: бывшие гвардейцы-гибриды плечом к плечу с бывшими каторжниками-людьми.
— Тогда мы дадим им что-то другое, — тихо сказала девушка. — Не идола. Цель.
Она повернулась к Барду.
— Играй.
— Что играть? — удивился тот.
— Что-нибудь мажорное. И глупое. Про то, как строить крышу, чтобы не текла.
Бард пожал плечами и ударил по струнам. Простая, веселая мелодия полилась по залу.
— Я издаю указ, — громко сказала Эхо, перекрывая лютню. — О Великой Очистке. Все ресурсы Короны направляются на осушение Южных болот и восстановление дорог. Кто работает — получает паек. Кто не работает — учится работать. Никаких чудес. Никаких Хранителей. Только лопаты и мозоли.
Иссера удивленно изогнула бровь.
— Ты превращаешь Империю Ужаса в Империю Коммунального Хозяйства?
— Я превращаю её в дом, — ответила Эхо. — А в доме главное — чтобы работала канализация.
Она подошла к своему месту на скамье, но не села. Вместо этого она вышла на балкон, выходящий на север.
Там, за стенами, начинался настоящий, дикий лес. Не мертвый, не мутировавший, а просто лес. Он рос сам по себе, хаотично и прекрасно.
Эхо сделала глубокий вдох. Воздух пах смолой, влажной землей и свободой. Пах жизнью.
— Пусть ждут, — прошептала она, глядя в сторону Черной Стены. — Пусть молятся своему камню. Когда-нибудь он откроет глаза. И я надеюсь, он будет гордиться тем, что я построила на его могиле. Не сад из костей. А просто... школу.
Она вернулась в зал. Бард закончил играть.
— Кстати, — сказал он, убирая лютню. — Я тут набросал текст новой баллады. Называется «Как Императрица трубу чинила». Народ будет в восторге.
Эхо впервые за этот год искренне, по-детски рассмеялась. Звук человеческого смеха в бывшем Зале Шёпота звучал как самая страшная и самая прекрасная магия во вселенной.
Глава 27. Баллада о ржавой трубе
Слава — вещь липкая. И, как выяснилось, совершенно негигиеничная.
Через месяц после указа о «Великой Очистке» Эхо поняла, что управлять миром гораздо сложнее, чем его разрушать. Разрушение требовало лишь силы и одного правильного удара. Строительство требовало знания сопромата, умения договариваться с поставщиками щебня и бесконечного терпения.
— Ваше Императорское Величество, — в дверях малого кабинета стоял министр финансов, бледный как смерть. — Казна пуста. Мы продали последний золотой трон, чтобы купить кирки для болотной бригады. Если мы не выплатим жалованье гвардейцам завтра, Каэла обещает утопить меня в той самой канализации, которую мы строим.
Эхо оторвалась от чертежей новой системы акведуков. Она выглядела уставшей. Дворцовые платья сменились практичными кожаными куртками, а на щеке красовалось пятно сажи.
— Продайте корону, — буркнула она. — Ту, маленькую, с изумрудом. И скажите Каэле, что если она утопит министра, ей самой придется сводить дебет с кредитом. Это страшнее.
В этот момент со стороны окна послышался нарастающий гул. Низкий, вибрирующий, от которого дрожали стекла.
— Что это? — Эхо вскочила, хватаясь за кинжал, который теперь всегда был при ней. — Новая атака? Лесные духи?
Она выбежала на балкон. Гул шел с севера, от Черной Стены. Но это не был рев землетрясения. Это был звук тысяч голосов, поющих в унисон. И играли они... на лютнях. И на расстроенных балалайках.
У подножия горы, где раньше было лишь пепелище, раскинулся гигантский палаточный город. Люди пришли не просто молиться. Они пришли жить.
Тысячи паломников, беглых крестьян и бывших солдат сидели вокруг костров, ели из общего котла и пели.
Эхо узнала мелодию. Это была «Баллада о ржавой трубе», которую Бард сочинил шутки ради. Народ переделал её в гимн. Теперь тысячи людей пели о том, как «Владычица Пепла, засучив рукава, чинила сортир, и от магии той голова не кружилась едва».
— Они... романтизируют сантехнику, — ошарашено произнесла Каэла, вышедшая на балкон следом. — Я убивала левиафанов, я грабила караваны, но это самое жуткое, что я видела.
— Это лучше, чем поклонение, — тихо сказала Эхо. — Поклонение требует жертвы. Сантехника требует только, чтобы ты помыл руки.
Она смотрела на этот человеческий муравейник. Там не было порядка. Там была грязь, шум и хаос. Но не было страха. Люди внизу строили рынок. Прямо на месте, где год назад Агнцы высасывали души.
— Идите сюда! — крикнула Эхо министрам, которые жались в глубине зала. — Посмотрите.
Министры подошли, щурясь от солнца.
— Видите это? — Эхо указала на дым костров. — Это налоги. Прямой налог. Каждый, кто спит в этом городе, утром придет к городским воротам и попросит работу. Мы не будем их кормить из жалости. Мы дадим им лопаты.
Она повернулась к Иссере, которая стояла неподвижно, словно статуя, наблюдая за своими бывшими «детьми» — Агнцами, которые теперь просто сидели в клетках на карантине, жалобно пища и прося похлебки.
— Иссера, твой выход.
— Я не люблю людей, — без эмоционально ответила бывшая Верховная Мать. — От них пахнет потом и страхом.
— От тебя пахнет мхом и формалином, — парировала Эхо. — Но ты понимаешь в биологии. Назначаю тебя Министром Сельского Хозяйства и Евгеники. Нам нужно вывести сорт пшеницы, который растет на пепле. Эти люди внизу скоро оголодают, если мы не накормим их.
Иссера склонила голову. В её глазах впервые за долгое время мелькнул огонек интереса. Чистая наука без примеси божественного безумия — это было именно то, чего ей не хватало.
Глава 28. Визит к надгробию
Поздно ночью, когда палаточный город затих, Эхо вышла из дворца одна. Она не взяла охрану. В этом не было смысла — люди внизу скорее разорвали бы любого, кто посмел бы тронуть «Императрицу-сантехника».
Она шла по Дороге Пепла. Ветер шелестел в сухой траве. Эхо подошла к Черной Стене. Обсидиан был холодным и гладким. Она прижала ладонь к поверхности.
Внутри всё было тихо. Алариэль спал глубоко. Его сознание, если оно еще существовало, было растянуто на тысячи километров, вплетено в саму структуру континента. Он стал фундаментом. Самым надежным и самым одиноким фундаментом в мире.
— Ты проиграл, — прошептала Эхо в камень. — Твоя Империя Порядка превратилась в балаган. Мы поем песни про туалеты. Твои ангелы просят каши.
Она села на холодный камень, подтянув колени к груди. Ночной холод пробирал до костей, но она не уходила.
— Знаешь, — продолжила она тише. — Я думаю, ты бы смеялся. Если бы у тебя еще было горло. Ты хотел идеальных кукол, а получил... нас. Орду немытых бардов и министров, которые крадут казенные гвозди.
Она достала из кармана куртки маленький предмет. Засушенный цветок. Ромашка. Она нашла её чудом выросшей на краю строительной площадки неделю назад. Первый настоящий цветок после гибели Старого Леса.
— Я храню её для тебя, — Эхо положила цветок на край обсидианового саркофага. — Когда ты проснешься, мир будет неидеальным. Он будет скрипеть, протекать и пахнуть не озоном, а жареной рыбой. Но в нем будут смеяться дети. Настоящие дети, а не твои бледные копии.
Она поднялась, отряхивая штаны от пепла.
— Спи дальше, Архитектор. Я присмотрю за твоим сараем. Только попробуй проснуться и начать философствовать о корнях — я натравлю на тебя Барда. Он напишет про тебя такую скабрезную частушку, что ты пожалеешь, что не остался Богом-Грибом.
Эхо развернулась и пошла обратно к огням столицы. Она не была больше «Королевой-Корнем» или «Императрицей Ужаса». Она была просто Эхо. Девочкой, которая слишком рано повзрослела, но так и не разучилась находить ромашки на пепелище.
Над Черной Стеной кружил первый снег. Он падал на обсидиан, на засушенную ромашку и на спящего внутри титана, не оставляя следов.
Santa María de Guadalupe
Ранним утром 9 декабря 1531 г. Хуан Диего Хуатлатоатцин, один из немногих индейцев, принявших христианство, отправился в Тлателолко, чтобы участвовать в Мессе и уроке катехизиса. Он шёл мимо холма Тепейяк, наслаждаясь пением птиц и красотой утра, как вдруг птицы внезапно замолчали, и Хуан Диего увидел прекрасную смуглую девушку, которая, обращаясь к нему на его родном языке, сказала, употребив при этом особую нежную форму, используемую на языке науатль для выражения особой нежности к ребёнку:
«Хуан Диего, дорогой сынок, Я тебя люблю и хочу, чтобы ты знал Кто Я. Я Дева Мария, Матерь Единого и Истинного Бога, Который есть Господь и Творец неба и земли.
Я хочу, чтобы здесь был построен храм, где Он явит Себя всем, через любовь, сострадание и помощь, подаваемые по Моему заступничеству.
Я действительно твоя милосердная Мать, Мать всех вас и Мать всех живущих на этой земле, и всего человечества, всех тех, кто любит Меня, тех, кто взывает ко Мне, и тех, кто ищет Моего заступничества и доверяет Мне.
Здесь Я буду выслушивать их горести и скорби. Я приму их всех в Своё Сердце и буду лечить их скорби, страдания и печали.
Так беги сейчас же в Теночтитлан и расскажи епископу все, что ты видел и слышал».
Хуан Диего так и сделал, как велела Дева Мария.
Он отправился к епископу и рассказал ему о случившемся и о просьбе Богородицы. Но епископ ему не поверил.
Вернувшись от епископа, он услышал от Богородицы, что должен повторить свою попытку и пойти снова к епископу.
На следующий день он так и сделал. И тогда епископ(чтобы удостоверится) попросил, чтобы Богородица дала какое то знамение.
И знамение произошло.
Согласно преданию, когда Диего поднялся на холм, он увидел, что вершина, несмотря на зимнее время, была покрыта цветами. Это были кастильские розы, сорт, который испанские завоеватели к тому времени ещё не завезли в Мексику. Он срезал несколько роз и завернул в тильму — индейскую накидку-плащ из кактусового волокна. Придя к епископу, Диего молча развернул плащ и высыпал розы к ногам епископа. Утверждается, что при этом все присутствующие увидели, как на грубой ткани расправленной тильмы проступило изображение Богородицы, и преклонили колени перед этим нерукотворным образом.
С этого мгновения началось массовое обращение коренного населения Мексики в христианство и разве не могли эти люди не откликнуться, когда их звала Сама Божия Матерь, ставшая матерью каждому из них?
На холме был возведен храм в честь Девы Гваделупской, куда стали стекаться паломники со всей Америки.
Нерукотворный образ, получивший название Матери Божией Гваделупской, уже более пятисот лет является главной святыней Мексики.
Несмотря на то, что лик Богородицы запечатлён на редкой и непрочной ткани, сотканной из волокон агавы, изображение остаётся неповреждённым. Изображение многократно исследовалось художниками и учёными, в том числе, нобелевским лауреатом Рихардом Куном, установившим, что на тилме отсутствуют какие-либо красители растительного, минерального или химического происхождения. Исследование фотографии образа, сделанной в инфракрасных лучах, предпринятое в Университете Флориды биофизиком Филиппом Каллаханом, со всей очевидностью показало, что изображение нанесено на ткань способом, до сих пор неизвестным ни искусству, ни науке – нет ни следов движения кисти, ни подмалёвка, ни предварительного рисунка.
Когда весть о нерукотворном образе разнеслась по стране и за её пределами, язычники-ацтеки стали массово креститься, причём по собственной инициативе, без каких-либо просветительских усилий со стороны миссионеров.
За семь лет крещение приняло восемь миллионов человек, то есть практически всё индейское население, проживавшее в Мексике[6].
Это стало не меньшим чудом, чем само явление Девы Марии. Для сравнения, христианизация Европы растянулась почти на тысячу лет.
Продолжаем вести наблюдение за сеянцами адениумов. Изначально у меня их было 10 шт., 1 выбыл и их осталось...10). В одной семечке были близнецы. Что забавно, двум другим участницам тоже попались двойняшки. Опережает всех сеянец арабикума с гордым именем Hulk. Ну а на последнем фото ребята, которым уже целый месяц.
