На международной автомобильной выставке в Париже в 1971 году советский автомобиль «Москвич-427» стал объектом внимания благодаря необычной рекламной кампании. Британская актриса Джули Десмонд, известная по роли в сериале «Казанова», позировала на фоне машины, что привлекло внимание к экспортной модели СССР.

2. Советские военные советники и офицеры ВС Северного Вьетнама фотографируются на память на фоне мавзолея Хо Ши Мина. Вьетнам, Ханой, 1975 год.

3. Деймон Албарн (основатель группы) и Сей Аделекян на концерте виртуальной группы Gorillaz. Париж, 2017 год.

4. Кортеж с президентом Конго Жозефом Касавубу и королем Бельгии Бодуэном, прилетевшим в Леопольдвиль на церемонию провозглашения независимости Конго, двигался по бульвару Альберта I. Конголезец Ambroise Boimbo приблизился к автомобилю, выхватил у бельгийского монарха меч и бросился бежать. Вскоре вор был схвачен, но отпущен в тот же день по просьбе короля. 29 июня 1960 года.

5. Сидни Кросби в детстве. Один из величайших действующих хоккеистов мира. 1994 год.

6. Пожарная служба Нью-Йорка демонстрирует паровой котел для подачи воды под давлением, переделанный из гужевой тяги под моторную. США, 1915 год.

7. Уильм Дефо на съемках фильма "Последнее искушение Христа". 1987 год

8. BMW Isetta 250 автомобиль особо малого класса, выпускавшийся в послевоенное время. Западная Германия, 1955

9. Николас Мюрей (фотограф, пионер цветной фото-рекламы) с художником Клодом Моне в Живерни. Франция, июнь 1926 года.

10. Казнь заговорщиков против Авраама Линкольна. США, 7 июля 1865 года.

11. Дегустация блюд в Департаменте сельского хозяйства. США, штат Мэриленд, 1935 год.

12. Одинокий малыш плачет на улице города после налёта японской авиации. Китайская Республика, Шанхай, 1937 год.

13. Часовой на посту. СССР, 1925 год.

14. Улица в еврейском местечке Олыка Дубенского уезда Волынской губернии. Российская империя, 1912 год.

Едва речь зайдёт о наполеоновских войнах, почти каждый вспомнит русских партизан 1812 года, а многие вспомнят и партизанскую «гверилью» в Испании, тоже доставившую немало головной боли французскому императору. Особо продвинутые знатоки военной истории припомнят еще и прусских партизан из «ландвера» 1813 года.

Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что французских партизан не вспомнит практически никто. Нет, речь не о довольно известных «вандейцах» эпохи якобинства и Директории. Речь о другом… Когда Наполеон победно входил в чужие столицы, он в итоге всегда сталкивался с партизанской войной той или иной степени интенсивности. Когда же союзники из России, Австрии и Пруссии наконец то в 1814 году вошли во Францию и в итоге заняли Париж, французские партизаны остались практически не замеченными. По меньшей мере, не замеченными для истории.

Само же союзное командование антифранцузской коалиции в декабре 1813 года, решаясь форсировать Рейн и наконец-то перенести войну во Францию, очень боялось партизанской войны. Они еще очень хорошо помнили народный энтузиазм французов времён революции двадцатилетней давности. Все, особенно русский император Александр I и его штаб, на собственном опыте прекрасно понимали, чем может грозить народная война против оккупантов.

Понимал всё это и сам Бонапарт. Уж его-то опыт войны с партизанами, пусть односторонний, был больше, чем у прусского короля, русского царя и австрийского императоров вместе взятых. С конца 1813 года владыка Франции разработал поистине наполеоновские планы уже своей партизанской войны.

Раздувать её пламя Наполеон планировал по-военному чётко – при штабе каждой французской армии назначался генерал, отвечавший за вооружённое восстание и подготовку партизан в каждом конкретном департаменте Франции.

Формирование партизанских отрядов тормозило отсутствие ружей – после затяжных и неудачных войн, накануне вторжения союзников во Францию, Наполеону их не хватало даже для вооружения новобранцев регулярной армии. Тем не менее, организационные структуры будущих партизан-бонапартистов были созданы и оказывали на противника влияние уже самим фактом своего существования.

«Отделение Наполеона от Франции»

Поэтому накануне вторжения во Францию союзники начали настоящую пропагандистскую атаку. Они вполне разумно начали «отделение Наполеона от Франции», т. е. формирование общественного мнения французов в удобном для антинаполеоновской коалиции ключе. Еще с октября 1813 года в крупнейшие города Франции потоком пошли «подмётные» письма, в которых утверждалось, что именно союзники принесут мир для уставшей от войны Франции, а препятствием к этому служит лишь упёртый Бонапарт, ослеплённый совей былой славой. Такая пропаганда была понятной и логичной для всех французских обывателей – выгоды былых побед померкли, в то время как бесконечная война достала во Франции уже почти всех.

Три последних месяца 1813 года подготовленные к наступлению армии союзников стояли у границ Франции на восточном берегу Рейна и вели пропагандистскую атаку позиций Наполеона. Министр иностранных дел Австрийской империи Меттерних вполне откровенно озвучил суть этой пропагандистской подготовки: «Наша нравственная цель очевидна – мы воздействуем на дух Франции».

«Французы! Не верьте ложным слухам, которые распускают недоброжелатели; расценивайте союзных монархов только как сторонников милосердия, которые сражаются лишь с противниками мира», – гласило воззвание союзных монархов к жителям Франции.

Наполеон не мог оставить этот опасный вызов без ответа. Однако тут он оказался в весьма затруднительном положении, поскольку русский царь, прусский король и даже австрийский император после всех событий начала XIX века имели полное моральное право говорить об отражении наполеоновской агрессии и борьбе за мир для всей Европы. Наполеон же, по понятным причинам, смотрелся бы в роли искреннего миротворца весьма неубедительно.

Поэтому Бонапарт смог использовать лишь устрашающую риторику. «Польша, Польша, униженная, разделённая, уничтоженная, угнетённая, есть урок ужасающий и живой для Франции, которой угрожают те же державы, что боролись за остатки польской монархии», – пугал он французов в декабрьской речи 1813 года пред Законодательным собранием своей рушащейся империи.

Наполеон призывал французскую нацию сплотиться для отпора иностранным армиям. «Год назад вся Европа была за нас, сегодня вся Европа против нас» – говорил он, и доказывал, что единственным спасением будет всей стране «вооружиться в случае вторжения – тогда неприятель либо бежит из страны, либо подпишет выгодный для Франции мир».

Но уставшие французы всё больше склонялись к прекращению бесконечной войны. Тогда в предпоследний день 1813 года, 30 декабря, император Бонапарт публично заявил в Сенате, что готов принять предложенные союзниками условия мира. Однако, подчеркнул он, такой мир лишит Францию Эльзаса, Брабанта и многих иных территорий. Император явно ждал, что французы, возмущённые этими потенциальными потерями, потребуют от него не принимать унизительных мирных условий и вести войну до победного конца.

Бонапарт просчитался. Большинством голосов – 223 голоса «за» и всего 31 «против» – Сенат французской империи рекомендовал Наполеону принять мирные предложения союзников. На следующий день Законодательный корпус Франции декретом обиженного Бонапарта был распущен. Войну за дух Франции гениальный полководец окончательно проиграл.

«Солдаты, как дети»

В январе 1814 года союзные армии перешли Рейн и впервые со времён якобинцев вторглись на территорию собственно Франции. В реальности военное положение Наполеона было почти катастрофичным. Прекрасно подготовленной, вооружённой и снабжённой всем необходимым 200-тысячной армии союзников противостояло едва 46 тысяч французов, испытывавших нехватку во всём – от ружей до шинелей и сёдел. Вдобавок французские войска охватила эпидемия тифа.

В таких условиях союзники могли быстро, за несколько недель прошагать до Парижа. Но многомудрые штабы русского царя, прусского короля и австрийского императора в буквальном смысле запугали себя потенциальной партизанской войной во Франции. Хотя пропагандистская кампания «борьбы за мир» была явно выиграна, русско-прусско-австрийские генералы прекрасно понимали, что когда французскую землю начнут топтать оккупанты, партизанская война начнётся автоматически – и не за сохранение в составе Франции какого-нибудь бельгийского Брабанта, а просто потому что иностранные солдаты забрали лошадей, хлеб и т. п.

Здесь надо понимать, что в то время – когда консервирование продуктов едва вышло из стадии научных опытов, а до первой железной дороги оставалось долгих десять лет – войска неизбежно снабжались за счет местного населения. Концентрированную в кулак крупную армию в большом походе не могли прокормить никакие обозы, поэтому войска неизбежно прибегали к реквизициям. Даже если не было прямых грабежей, и за «реквизированное» честно расплачивались деньгами, большое число войск, проходя через какую-либо местность, неизбежно начисто «выедало» её в буквальном смысле слова, как саранча. Понятно, что при таких раскладах, местное население начинало испытывать к иностранным войскам острую неприязнь, вне зависимости от политических вкусов.

Неприятным довеском будет еще одна «засада» на этом пути – выражаясь генеральской мудростью, «солдаты всегда как дети», т. е. так и норовят что-нибудь спереть, сломать, отнять и обидеть. Австрийские и русские генералы не испытывали иллюзий относительно этих качество своих солдат – австрийцы точно знали, что их мадьяры и хорваты грабить будут обязательно, а русские не сомневались, что в этом деле с ними посоперничают казачьи полки. В дисциплине своих солдат по наивности и гонору были уверены только пруссаки.

В общем, командование коалиции и на собственном опыте и на отрицательном опыте гениального Наполеона прекрасно понимало, чем станет форсированный марш на Париж. Поэтому союзники вторглись во Францию не концентрированным ударным кулаком, а разрозненными колоннами и очень медленно. Это нарушение азов стратегии было продиктовано именно стремлением во что бы то ни стало избежать пугающей партизанской войны. Широко разбросанные по всей Франции отдельные колонны союзников не так «выедали» местность, чем если бы шли все вместе. А медленное, почти черепашье продвижение позволяло снабжать наступающих не только за счёт местных ресурсов, но и при помощи гужевых обозов с той стороны Рейна.

Архивные документы хорошо показывают, какие усилия предпринимали лидеры антинаполеоновской коалиции, чтобы удержать свои войска от какого-либо урона местному населению. Приказ Александра I по русским войскам накануне наступления в конце декабря 1813 года гласил:. «Несомненно уверен, что вы кротким поведением своим в земле неприятельской столько же победите её великодушием своим, сколько оружием». 8 января 1814 года, уже на Французской земле, был издан аналогичный общий приказ по всем войскам коалиции, строжайше запрещавший любые обиды французскому населению.

Но «солдаты как дети» – приказов и добрых советов слушаются отнюдь не всегда. Уже через несколько дней после вторжения во Францию, русские генералы с тревогой докладывали своему главкому Барклаю, что австрийские мародёры «шатаются по деревням», а их начальство с ними справиться не может. В итоге австрийский главнокомандующий Шварценберг был вынужден даже несколько униженно просить русского царя направить казаков «собирать шатающихся солдат». Увы, посылать казаков бороться с мародёрами – это как заливать пожар бензином.

От австрийцев и русских не отстали и пруссаки. Прусский генерал Йорк на это горько заметил: «Я думал, что имею честь командовать отрядом прусской армии; теперь я вижу, что командую только шайкой разбойников».

«Вернуться в 1793 год»

Прекрасно запомнив, как и почему так быстро разгоралась партизанская война против его собственных солдат, Наполеон в середине января 1814 года издал секретный приказ жителям оккупированных областей: «Истребляйте всех до последнего солдат армии коалиции, и я обещаю вам счастливое правление». Приказ строжайше запрещал снабжать противника продовольствием и подчиняться его приказам, а также предписывал всем гражданам Франции от 16 до 60 лет быть готовыми к 1 марта вступить в армию. За отказ повиноваться этим распоряжениям приказ Бонапарта грозил немедленным расстрелом.

В итоге, документы союзного командования зафиксировали, что в январе-феврале 1814 года в отдельных местностях Лотарингии, Франш-Конте, Бургундии, Шампани и Пикардии «крестьяне вооружались вилами и старыми охотничьими ружьями и нападали на небольшие или только что потерпевшие поражение отряды».

Однако, до массовой и масштабной партизанской войны французов против антинаполеоновской коалиции так и не дошло. Во-первых, как уже было сказано, союзники провели (и всё время наступления продолжали вести) очень грамотную и успешную пропагандистскую компанию «за мир». Во-вторых, настойчивая и систематическая борьба против грабежей всё же дала свои плоды – по общему признанию обеих воюющих сторон союзники грабили и убивали французов куда меньше, чем французские войска в других странах, особенно в России.

В итоге, как отмечает Жан Тюлар, ведущий в XX веке историк Франции, специализирующийся на эпохе наполеоновских войн: «В целом неприятель встретился с апатией и даже пособничеством». При этом историки отмечают, что Наполеон имел шансы поднять народный энтузиазм в отражении иностранного нашествия, обратись он к старым революционным и якобинским традициям. В те дни многие советовали императору «вернуться в 1793 год». «Он на минуту было имел в мыслях последовать этому совету…» – вспоминал позже бывший личный секретарь Бонапарта, а в те дни префект парижской полиции Луи Бурьен.

В те последние месяцы наполеоновской империи во Францию вернулись многие ранее эмигрировавшие от преследований Бонапарта якобинцы, готовые на время забыть прошлое и встать на защиту пост-революционной страны. Наполеон, действительно, колебался – почти убрал полицейское давление на якобинцев и прочих «левых». Но в итоге «возвращаться в 1793 год» отказался: «Это слишком – я могу найти спасение в сражениях, но не найду его у неистовых безумцев! Если я паду, то по крайней мере никак не оставлю Франции революции, от которой я её избавил».

Думается, гениальный император тут несколько лукавил. От «1793 года» удерживало его другое – став из императора снова первым генералом революции, он автоматически терял любые надежды на почетный мир с монархиями России, Британии, Англии и Пруссии. Потерпевший поражение монарх еще мог рассчитывать на почётную ссылку, а революционный генерал мог уже рассчитывать только на стенку…

Но главное даже не это – Бонапарт был смелым человеком – куда больше смерти он боялся потерять власть, статус первого и единственного. «Возвращение в 1793 год», даже в случае успеха, навсегда лишало бы его этой единоличной, кристаллизованной только в нём власти, с которой он сроднился за последние 15 лет.

Поэтому революционной войне, где он уже был бы только первым среди равных, падающий император предпочёл единственное средство, где ему тогда равных не было – маневренную войну регулярных частей.

Выбранная союзниками крайне осторожная и медлительная стратегия наступления разрозненными силами сыграла свою роль в том, что французское население не спешило подниматься на партизанскую войну. Но эта же стратегия дала Наполеону, признанному мастеру манёвра, возможность своими немногочисленными силами нанести наступающим союзникам несколько обидных поражений.

Бонапарту пришлось воевать плохо обученными и вооруженными 16-летними новобранцами, но та дюжина сражений данных в феврале-марте 1814 года – от Шампобера до Фер-Шампенуаза – военными историками мира по праву считается вершиной наполеоновского гения тактики. Но при всей гениальной тактике стратегия была уже проиграна.

«Не расположены защищаться противу войск союзных…»

Союзники медленно, но верно приближались к Парижу. Тормозили их умелые контратаки Наполеона и всё те же опасения большой партизанской войны. При этом, чем дольше союзные войска маршировали с боями по Франции, тем выше становилась опасность, что отдельные партизанские инциденты сольются в большую французскую герилью. Здесь всё решал фактор времени – чем дольше война, тем шире партизанство.

От быстрого захвата Парижа союзников во многом удерживали всё те же опасения народной войны. Крупнейший по населению город Европы – свыше 700 тысяч – пугал наступающих монархов призраком десятков тысяч вчерашних «санкюлотов». Но 23 марта 1814 года казаки Платова доказали, что способны не только на грабежи – именно они перехватили французских связных с донесением, в которых министр полиции наполеоновской империи Савари докладывал Бонапарту, что Париж не настроен драться против союзников.

«Ни жители Парижа, ни даже самая национальная гвардия не расположены защищаться противу войск союзных… В городе, кроме национальной и несколько старой гвардии, войск никаких нет», – радостно доносил генерал-майор Bасилий Кайсаров начальнику Главного штаба русской армии Петру Волконскому.

Утром 24 марта 1814 года царь Александр I прямо на дороге провел совещание со своим генералитетом – гоняться ли за непобедимым Наполеоном или в свете новых данных прямиком идти и брать Париж. Решено были бить прямо в сердце Франции, раз оно уже не горит революционным энтузиазмом.

«Париж стоит мессы» – русскому царю восклицать не пришлось. Париж стоил ему 6000 русских солдат, убитых 30 марта 1814 года в лобовой атаке на укрепленные высоты Монмартра, где засел один полк из старой гвардии Наполеона.

В случае сопротивления всего города и строительства баррикад союзная армия едва бы выбралась живой из Парижа… Но баррикад не было – сказалась усталость от долгой войны и успешная пропагандистская кампания союзников.

Вместо революционного «Комитета общественного спасения», 1 апреля 1814 года в Париже собрался вполне сервильный Сенат, который послушно объявил о лишении Бонапарта французского трона. Некоторые историки считают, что именно так возник «День дурака»…

Узнав о том, что его столица в руках союзников, и наблюдая, как парижане и прочие французы не спешат всем народом атаковать оккупантов, Наполеон тоже капитулировал, подписав отречение. Едва разгоравшаяся с января по март 1814 года партизанская война в сельской Франции закончилась, так и не успев начаться.

Алексей Волынец. Неожиданная история мира...

Первая империя и последнее королевство

Путь, который прошла парижская классическая королевская власть, зародившаяся ещё в раннем Средневековье, необычайно долог и витиеват. От крайне слабых монархов, реально управлявших лишь столицей с окрестностями, французские короли дошли до образцов абсолютистского порядка. В XVIII столетии именно Франция была эталоном "просвещённой монархии", где король не препятствовал передовой интеллектуальной деятельности - вспомним Вольтера, Руссо, Монтескьё и прочих философов тех годов, бывших родом как раз из Франции.

Однако при этом традиционный порядок, также называемый Старым порядком, был непоколебим - монархия в XVII-XVIII столетиях казалась прочно стоящей и величественной, достигла пика своего могущества и твёрдо следовала стремлению к абсолютной власти короля.

Правители из династии Бурбонов, ведущие своё происхождение из Средних Веков, строили свою легитимность на старейшем принципе Божественного права на власть и не стремились менять свой стиль руководства. Они не препятствовали бурлившему развитию науки и философии, но в то же время активно практически никак не использовали витавшие в воздухе идеи Просвещения, ограничиваясь максимум благовидными разговорами. Вместе с тем сохранялось множество черт феодального порядка, который поздние Бурбоны унаследовали от прошлых династий - сословные ограничения, значительные привилегии дворянства и высшего духовенства, собственные ограничения в коммерции и производстве для каждого региона страны и тому подобное. Если посмотреть на общую картину, то Франция XVIII столетия - это очень величественная и внешне устойчивая, но на самом деле полная сложных взаимосвязей и противоречий конструкция.

По большому счёту, именно консервативность Бурбонов стала причиной их собственных бед - наследники Людовика XIV, которые носили его же имя, но под следующими цифрами, кажется, не совсем замечали, что деятельность учёных, мыслителей и публицистов, которые как грибы после дождя плодились в ту эпоху, была не просто "милыми беседами о высоком", а подготовкой новой элиты, нацеленной на развитие капиталистических отношений. Берущие свой корень ещё в столетиях позднего Средневековья, если не раньше, сословные (игнорирование новых социальных групп вроде буржуазии и адвокатуры) или региональные (ограничения на торговлю и производство в разных землях Франции) традиции начинали болезненно натирать новым слоям населения. Идеи Просвещения и задатки индустриализации тоже мягко указывали благородной династии на необходимость изменений в стране.

Но изменений под эгидой Бурбонов не случилось - они так и не поняли тенденций времени, и потому после ряда разорительных для казны внешнеполитических событий (Семилетняя война и Американская революция) оказались в тяжёлом положении. По сути, общественная мысль и материальное развитие Франции уже к 1780-м годам переросли те методы управления, что всё ещё использовали короли. И когда страна столкнулась с тяжёлым экономическим кризисом, за ним последовал и масштабный политический коллапс, который низверг Старый порядок и запустил цепочку всем известных революционных событий.

В ходе этих актов ломки Франции, столкнувшейся с необходимостью разрешения всех копившихся веками противоречий, ещё недавно державшая всю полноту власти династия потеряла своё влияние. Король Людовик XVI и вовсе был казнён очень "гуманным" в сравнении с традиционным обезглавливанием топором методом - гильотиной, как и его жена-королева, а остальные члены дома Бурбонов отправились отдыхать после управления государством за рубеж, в прочие монархии Европы.

Первая республика, пришедшая на смену королевству, была, однако, подвержена нестабильности и ошибкам. Это, если хорошенько подумать, не вина её правительств в полной мере - получив в управление страну, не знавшую никогда иного строя кроме жёсткой монархии, они не могли спастись от серьёзных просчётов. Не говоря уже о том, что такая неопытность республиканского строя легко могла привести и действительно привела к приходу к власти радикалов вроде массовых убийц якобинцев, которые своей деятельностью дали начало такому явлению, как терроризм. Об этом я упоминал в другом рассказе.

На самом деле, первый опыт управления государством без монарха во Франции был противоречивым. И хотя с высоты нашего времени такие сложности кажутся неизбежными в деле прощупывания почвы в унаследованных от традиционного строя сложных условиях, многие современники оказались шокированы хаосом и кровавостью событий девяностых годов. Вполне вероятно, что именно поэтому уже спустя несколько лет после полного упразднения монархии Бурбонов (это случилось не в 1789, а только в 1792 году) власть в Париже взял Наполеон, начавший строить авторитарный режим, а затем в 1804 году прямо вернувший монархию, став императором (официально империя была провозглашена в 1808-м) Если посмотреть на внешние атрибуты Французской империи, то можно легко увидеть оммажи на традиционные державные режимы Европы и их обычаи, тянувшиеся с древности :

К тому же разряду относилась женитьба Бонапарта на австрийской принцессе. Он как бы говорил соседям - "я свой, я истинный владыка Франции". Однако Французскую империю все же следует считать скорее продолжением Первой республики, чем подлинной попыткой вернуть старые устои - помимо серьёзных проблем с легитимностью на общеевропейском уровне, режим Наполеона имел и другую черту, говорящую о его преемственности скорее по отношению к республиканскому строю - строгое следование прогрессивным концепциям, опробованным на практике после 1789 года.

Именно при Наполеоне был разработан Гражданский кодекс, который систематизировал акты 1790-х, упразднявшие феодальные абсолютистские традиции, и послужил фундаментом для чёткого закрепления нового типа государства. Был заключён договор с Католической Церковью (Конкордат Наполеона), который сохранил ослабление до максимума клерикализма во Франции. Иными словами, несмотря на весь монархический блеск и пафос, держава Наполеона в общем и целом укрепляла завоевания революции. Хотя не нужно отрицать глубоко авторитарный характер власти императора и даже частичное возвращение некоторых атрибутов старой монархии (например, дворянских титулов), утверждать, что правление Наполеона было полноценной попыткой возвращения к абсолютизму и традиционному устройству, никак нельзя.

Немного о стариках и людях-фруктах

В действительности данное утверждение верно и для пришедших после Наполеона монархических режимов. Ни один из них не решился вернуться к прежним порядкам. И если Бонапарту, который самим своим возвышением был обязан революционным событиям, это было и не нужно, то вот для вернувшихся к власти после разгрома империи тех самых "гулявших" по заграницам все эти годы Бурбонов подобные действия вроде как должны были стать необходимостью и делом восстановления приниженной королевской чести. И тем не менее период после 1814 (с перерывом на наполеоновские "сто дней") и до 1830 года вовсе не знаменовался отменой коренных преобразований республиканского и имперского периодов. Король Людовик XVIII, брат казнённого Людовика XVI, оставил парламент и Гражданский кодекс, и даже добавил к ним свой конституционный документ - Хартию 1814 года.

В целом, Реставрация Бурбонов представляла из себя ряд половинчатых мер, которые не вернули монарху всю полноту власти. Католическая Церковь вновь была объявлена государственной, была возвращена часть имущества бежавших из страны дворян (и то лишь та, что не успела обзавестись новыми владельцами за все эти годы), а временами Людовик временно ужесточал цензуру. Но большего не происходило, это была, в действительности, власть даже менее деспотическая, чем наполеоновская в своё время. К моменту возвращения Бурбонов буржуазные круги, которые и были более всех заинтересованы в упразднении пережитков феодальных порядков, давно уже добились своего и прочно заняли важнейшее место в государстве. Бороться с этим для правящей династии означало огромную опасность недавно восстановленным позициям на престоле.

Сменивший Людовика XVIII в 1824 году Карл X, его младший брат, тоже поначалу вёл себя осторожно. Однако спустя пару лет его крайне консервативные взгляды и ненависть к изменениям в стране начали сильнее проявляться. Карл назначал лояльных себе министров-роялистов, начал ужесточать цензуру и расширять применение силовых методов для подавления недовольства. Он собирался идти до конца и вернуть все же абсолютизм или по крайней мере максимально приблизиться к нему в новых условиях. И вот это никто не оценил - французы и парижане в частности увидели в старом консервативном короле угрозу для своего образа жизни, с такой тяжестью установленного после революции. Не устраивала такая политика и капиталистов. Поэтому в июле 1830 года случилась новая революция, сместившая Карла и вообще династию Бурбонов. Два короля, недолго правившие и бывшие уже стариками, на троне лишь доживали век (один все же не дожил и опять бежал). Это можно назвать символом для конца Бурбонов - с уходом этих пожилых монархов среди них больше не оказалось серьёзных претендентов на престол. А в конце XIX столетия прервалась и сама династия (вернее, старшая ветвь её французской половины, так как в Испании и Люксембурге другие Бурбоны правят до сегодняшнего дня).

Надо сказать, что я слегка слукавил, когда списал Бурбонов со счетов. Хоть старшая их ветвь после 1830 года к власти более не вернётся, но вот младшая - Орлеанский дом, в лице одного короля вполне ещё подержит власть. Как уже упоминалось, самой влиятельной из групп, выигравших от революции 1789 года, были крупные дельцы, капиталисты, иными словами - буржуазия. Им же в свою очередь нужен был стабильный режим, который давал бы покровительство и гарантию неприкосновенности частной собственности. После падения власти Карла X богатые слои французского общества обратились к Орлеанскому дому, а конкретно - к герцогу Орлеанскому Луи-Филиппу. Их выбор был не случаен - в 1790-ые года он и его отец являлись единственными представителями правящей династии, которые отреклись от своего благородного прошлого и невзирая на голубую кровь всецело поддержали революцию. Памятуя о прошлых заслугах, свергнувшие Карла лица предложили Луи-Филиппу стать королём, что он принял и уже в скором взошёл на престол.

Частью его имиджа, если так можно выразиться, был образ "короля-гражданина". Новый монарх отказался от сколь-нибудь значимых попыток реставрации старых порядков. Ему это было, надо полагать, несложно, не только из-за поддержки самой первой революции, но и потому, что сам Луи-Филипп целиком и полностью влился в буржуазное общество, став успешным капиталистом и приумножив богатства, полученные от отца. При этом герцог Орлеанский придерживался не столько монархических, сколько либеральных взглядов, разделяя ту же точку зрения на будущее страны, что и богатые буржуа.

На них Луи-Филипп и опирался более, чем на сто процентов. Ещё Бурбоны ввели огромный имущественный ценз на участие в парламентских выборах, из-за которого избирать и быть избранными могло что-то около сотни тысяч человек из многомиллионного населения Франции. Новый правитель смягчил условия ценза, но даже после этого избирательные права достались лишь примерно пяти сотням тысяч человек. Это как ничто другое свидетельствует о сущности режима Луи-Филиппа - он давал определённые привилегии торгово-промышленным группам, однако был глух по отношению к крестьянам, рабочим и служащим, которые остались поражёнными в правах. Отстранение большей части населения от какой-либо серьёзной власти, потакание буржуазии (что для простых людей было ненамного лучше, чем всевластие дворянства) и сохранение авторитарных практик при государственном управлении не дают повода внести данного короля и его правительство в реестр "добрых" и "народных". Королём-гражданином Луи-Филипп был только для кого надо, и в число "кого надо" ни крестьяне, ни рабочие, ни мелкие ремесленники и торговцы не входили даже приблизительно.

Наглядный пример методов и приоритетов режима Луи-Филиппа - подавление восстаний ткачей в Лионе (городе ближе к югу страны) в 1831 и 1834 годах. Рабочие были недовольны условиями и оплатой труда, а также повышением налогов со стороны городских властей, из-за чего дважды подымались на борьбу. Оба раза Париж послал войска на подавление возмущения, и если в 1831-ом всё обошлось относительно мирно и ткачи даже получили небольшие послабления в своём положении, то спустя три года ситуация сложилась иначе - введённая в город армия совершала расстрелы восставших, тысячи рабочих попали в плен и затем - в тюрьмы. В общем, никаких церемоний с подлым людом Луи-Филипп не проводил, сразу указывая, чьи интересы отстаивает.

Неудивительно, что более радикальные демократические группы критиковали короля, а народ в массе своей был недоволен характером его руководства. Луи-Филипп получил другое, более массовое, прозвище - "король-груша" за характерную форму головы и стал любимым объектом карикатуристов тех лет.

Не надо думать, что правление герцога Орлеанского при этом было сплошной полосой неудач - скорее наоборот, во Франции набирало обороты промышленное развитие, строились первые железные дороги, были предприняты шаги для продвижения массового образования (строительство школ в сельской местности). Со стороны всё выглядело неплохо, однако это никак не отменяло уже указанные недостатки режима. Поэтому передать власть наследникам Луи-Филиппу так и не удалось - когда в конце 1840-х годов началась экономическая стагнация, а после - кризис, его власть начала терять хватку. Как и Карл X, король-гражданин пытался укрепить свои позиции простым закручиванием гаек, усиливая репрессии. Итог ожидаем - очередная революция в феврале 1848 года и очередное свержение монархии. Продержавшись довольно долго, Луи-Филипп так и не смог закрепить монархический порядок даже несмотря на поддержку буржуазии.

Народный император

В 1848 году Франция вновь стала республикой, впервые с 1804 года. Вот теперь, казалось бы, королевский строй точно повержен, тиранов более не будет. И это вообще-то верно - ни одного короля Париж с тех пор не знал. Но была ведь и империя и был Наполеон. Император имел особенную популярность среди крестьянства и обычных горожан, которые понимали его власть как власть "твёрдой руки". В середине XIX столетия массы населения Франции всё ещё помнили и любили Бонапарта, что удивления не вызывает - и порядок после хаоса революции навёл, и заставил почти всю Европу встать перед Францией на колени, и харизматичным лидером был - словом, для простого человека из деревни или с окраины города - идеал руководителя.

Ну хорошо, но Наполеон ведь давно умер, отдыхая на юге Атлантического океана. Причём здесь он? Но династия Бонапартов несколько шире одного человека. В тени "большого" Наполеона вырос ряд его куда менее известных родственников, и среди них - Шарль Луи Наполеон Бонапарт, племянник императора французов. При Луи-Филиппе он пытался строить политическую карьеру, но вместо этого попал в тюрьму и пережил ряд других приключений, не достигнув цели. Однако после свержения короля-гражданина он перестал быть в опале и начал новую попытку по получению власти в государстве. И тут все карты легли в руки мини-Наполеону - Вторая республика отменила очень высокий ценз, установленный прошлыми правительствами, сделав избирателями миллионы человек. Легко догадаться, что среди новых масс, могущих голосовать, большинством были как раз те самые простые мужики из рабочих и крестьян, что видели в Наполеоне "доброго и сильного императора". Их-то и обуздал Шарль Луи- упирая на родство с тем самым властителем начала века, он смог получить симпатии народа и победил на выборах, став в декабре 1848 года президентом.

В итоге Вторая республика стала для него тем же, чем был консульский режим для дядюшки - подготовкой к монархии. За четыре года племянник императора укрепил свои позиции достаточно, чтобы объявить о коронации. Она прошла 2 декабря 1851 года, в годовщину дядиной. Так Шарль Луи стал Наполеоном III , а Вторая республика - Второй империей.

Этот режим был очень своеобразен и интересен. Он пытался повторить успех Первой империи, но выходило у него это довольно бледно. Так, военные триумфы, без которых невозможно представить Наполеона I, Наполеон III хотел получить через авантюры - участие в Крымской войне, вторжение в Мексику в 1860-ые годы, помощь Сардинскому королевству (что уже скоро объединит Италию) в войне с Австрийской империей, а также колониальные экспедиции. Последние были, надо сказать, успешны - вот такими стали заморские владения Парижа при Второй империи :

Кажется что мало, и тем не менее закрепление на этих плацдармах в Азии и Африке позволило в дальнейшем успешно расширить колониальную экспансию. Во многом это - заслуга политики Наполеона III. Кроме этого, от Сардинского королевства в качестве большого спасибо за помощь против Габсбургов был получен пограничный регион Савойя. Но это было, конечно, даже близко не сравнимо с успехами дядиной империи. К тому же многие авантюры провалились, а вложенные в них немалые средства были потеряны.

Внешняя политика Второй империи была спорной, допустим. А что с внутренними делами? Тут положение действительно стало заметно лучше, чем при Луи-Филиппе - сам Наполеон III называл себя социалистом (странновато для носителя монаршего титула, но тем интереснее) и в целом положение простых французов в года его правления стало лучше - были проведены заметные социальные реформы (разрешение рабочих организаций, ограничение детского труда, отмена запрета на забастовки и ряд других важных преобразований). Император продвигал расширение системы светского образования и поощрял искусство.

Самым же масштабным из изменений, инициированных Наполеоном III, было переустройство Парижа бароном Османом. Столица была лишена узких улочек и переулков, ведущих своё происхождение из Средних Веков, вместо них появились широкие улицы и проспекты. Это улучшило городскую инфраструктуру и оздоровило Париж. Есть вероятность, что это глобальное переустройство имело политическую подоплёку - все революции, свергавшие монархов, были успешны во многом из-за узких пространств Парижа, где было очень удобно строить баррикады. Вполне возможно, что Наполеон III учёл этот опыт и решил таким образом снизить шанс на успех у потенциального мятежа.

Но как бы там ни было, этот проект, как и многие другие деяния Наполеона III, оказался успешен и полезен. Получается, всё - найдена идеальная монархия, которая сможет быть долговечной и не будет вызывать у французов вечных возмущений? Зная нынешнее положение Франции как уже Пятой республики, можно понять, что нет - этот режим всё равно пал, как и остальные. Почему же так вышло?

Причина проста - амбиции Наполеона III сыграли с ним злую шутку. Всё ещё желая выйти на уровень своего дяди, он в конце концов пошёл на конфликт с Пруссией (а канцлер Бисмарк, в свою очередь, использовал склонность императора к авантюрам и подвигам для разжигания невыгодного Франции противостояния). К тому времени в стране назрел очередной экономический и потенциальный политический кризис, и монарх решил блистательной войной поправить положение своего режима. Большая ошибка.

Итогом чаяний императора стала Франко-прусская война, в которой армия Второй империи быстро проиграла. Император попал в плен, а в Париже к власти пришло новое правительство, объявившее о низложении Наполеона и упразднении империи. Затем была провозглашена Третья республика, а к монархическому устройству Франция больше никогда не возвращалась.